Исповедь гражданина Германии. В моих венах немецкая кровь, Моя бабка была лютеранкой, На немецкий манер строил кров, Мой отец, и вставал с позаранку. А мой дед хмурил брови свои, Если видел когда непорядок. Лозунг каждой немецкой семьи: Педантичность кругом и достаток. Почему же тогда я один, Как ворона с другим опереньем, Цвета белых арктически

Метро 2035 (девять глав). Глава четвёртая

| | Категория: Проза
ГЛАВА 4. ОПЛАТА

Алексеевская походила на ВДНХ, только в паршивом исполнении. Тут тоже пытались растить грибы и тоже мыкались со свиньями, но грибы и свиньи назло выходили сплошь полудохлые, так что их алексеевским еле самим хватало, торговать не оставалось. Но местные были под стать своим свиньям – квелые, смирившиеся с тем, что в их сказке и начало, и конец скучные и известны всем наперед. Стены тут были раньше белые и мраморные, а сейчас уже не поймешь, какие. Что можно было отковырять и продать – отковыряли и продали. Остался бетон и немного человеческих жизней. Бетон выскребать было трудно, и никому такой товар в метро не сдался; так что основная торговля шла тем, за кого будут умирать в боях алексеевские. Был бы выбор – и цена была бы повыше. Но – кроме ВДНХ – покупателей не нашлось. Так что теперь главной целью существования станции метро Алексеевская было: охранять ВДНХ.
Поэтому южный, идущий к союзной Алексеевской, туннель на ВДНХ считался спокойным. Через иные туннели можно было идти неделю, а на этот Артем с Гомером даже со всеми обязательными предосторожностями потратили, может, всего полчаса. Хотя минуты остались там же, где и часы: на ВДНХ. На Алексеевской их украли лет уже десять как, и с тех пор каждый там существовал по своему наитию. Кто хотел ночь – тому была ночь. В конце концов, ночь­‐то в метро и не заканчивалась, это день нужно было себе воображать.
Караул на ходоков взглянул без интереса; зрачки у них были с игольное ушко. Над постом зависло муторное белое облачко, пахло портянками: курили дурь. Старший тяжко вздохнул, стараясь.
- Куда.
- На Проспект Мира. На базар, – не пытаясь даже в это ушко влезть, произнес Артем.
- Не пустят. Там.
Артем тепло улыбнулся ему. - Не твоя забота, дядь.
- Тангенс на тангенс дает котангенс, – отозвался старший, заражаясь Артемовой добротой и тоже желая сказать что­‐то приятное.
На этом и расстались.
- Как пойдем? – спросил у Артема Гомер.
- От Проспекта? Если впустят на Ганзу – то по Кольцу. Все лучше, чем по нашей линии вниз спускаться. Неприятные воспоминания, знаешь. Ганза вернее. У меня виза проставлена, Мельник выправлял еще. Тебя пустят?
- Там карантин ведь.
- У них вечно какой­‐нибудь карантин. Прорвемся как­‐то. Проблемы все потом начнутся. Театральная… Туда с какой стороны не подступись….



Выбрал ты место, дед, чтобы своего радиста прописать. Посреди минного поля.
- Да что же… - Шучу.
Старик поглядел себе как­‐то особо – в подлобье себе, вовнутрь, где у него была расстелена, видимо, карта метро. У Артема она всегда была прямо перед глазами, он прямо сквозь нее научился смотреть. За год службы у Мельника научился.
- Я бы сказал… До Павелецкой лучше. Дальше, но быстрее. И оттуда уже по – зеленой вверх. Если повезет, можем и за день добраться.
И дальше – по трубе.
Вжикающий фонарик трудился, как мог – но светлое пятнышко от него доставало шагах только в десяти, а дальше темнота его уже разъедала. С потолка капало, стены блестели влажно, что­‐то утробно урчало, и падающие сверху на голову капли бередили кожу, как будто это не вода была, а желудочный сок.
Возникали в стенах какие­‐то двери, а иногда черные провалы боковых ходов – по большей части заколоченные и заваренные арматурными решетками.
На радужных пассажирских картах, известно ведь, не было обозначено и трети всего метро, настоящего. К чему людей смущать? Пронесся от одной мраморной станции к другой, уткнувшись в телефон, перескочил на час вперед – все, приехали. И не успел задуматься, на каких глубинах побывал. И поинтересоваться: а что там, за стенами станций, куда уводят зарешеченные ответвления из туннелей? Хорошо, что не успел. Смотри в телефон, думай о своем важном, не суйся, куда не следует.
Шагали особым туннельным шагом – полуторным, куцым – так, чтобы ровно на шпалы попадать. Надо много пройти, чтобы ноги такому научить. Те, кто на станциях сидит, так не умеют, сбиваются, проваливаются.
- Ну а ты, что, дед… Один? - Один.
Весь свет уходил вперед, и не разобрать было, что там у старика на лице. Ничего, наверное: борода да морщины.
Прошагали еще с полста шпал. Ранец с рацией стал наливаться тяжестью, напоминать о себе. Взмокли виски, спина потекла.
- Была жена. На Севастопольской.
- Ты на Севастопольской аж живешь? - Раньше – да.
- Ушла? – почему­‐то Артему это показалось самым вероятным. – Жена?
- Я ушел. Чтобы книгу писать. Думал, книга важнее. Оставить после себя что­‐то хотел. А жена все равно не денется никуда.
- Ушел от жены, чтобы писать книгу? – переспросил Артем. – Это вообще как? И она… Отпустила тебя?
- Я сбежал. Вернулся – а ее нет уже. - Ушла?
- Умерла.



Артем перебросил баул с химзой из правой руки в левую. - Не знаю.
- А?
- Не знаю, понимаю, или нет.
- Понимаешь­‐понимаешь, – устало, но уверенно сказал старик. Артему было вдруг страшно. Страшно сделать что­‐то необратимое.
Дальше шпалы считали молча. Слушали урчащее эхо и далекие стоны: это метро переваривало кого­‐то.


Сзади опасности не ждали; вперед – всматривались, пытались засечь в туннеле, в колодце с чернилами, ту легкую рябь на поверхности, вслед за которой выхлестнется, вылезет наружу что­‐то жуткое, безымянное. А затылком – не глядели.
Напрасно.
Скрип­‐поскрип. Скрип­‐поскрип.
Тихонько так вкралось оно в уши, постепенно.
И заметно стало только тогда, когда уже поздно было оборачиваться и выставлять стволы.
- Эу!
Если бы хотели их сейчас в спину свинцом толкнуть, положить лицом на гнилые шпалы, могли бы и успели. Урок: в туннеле нельзя о своем думать, приревновать может. Забываешь, Артем.
- Стоять! Кто?!
Ранец и баул повисли на руках; помешали прицелиться. Выкатила из темноты дрезина.
- Эу. Эу. Свои.
Это был тот караульный, котангенс. Один на дрезине, бесстрашный человек. Бросил пост и покатил в никуда. Дурь его погнала.
Какого черта ему нужно?
- Ребята. Я подумал. Подбросить, может. До следующей.
И он улыбнулся им обоим самой лучшей своей улыбкой. Щербатой и растрескавшейся.
Спина, конечно, просила ехать, а не пешком тащиться.
Изучил благодетеля: ватник, залысины, под глазами набрякло, но сквозь прокол зрачка – свет идет, как из замочной скважины.
- Почем?
- Обижаешь. Ты же Сухого сын, да. Начстанции. Я за так. За мир во всем мире.
Артем встряхнулся; ранец подпрыгнул и половчее оседлал его. - Спасибо, – решился Артем.
- Ну дак! – обрадовался караульный и замахал руками, как будто разгоняя годами накуренный туман. – Ты же большой мальчик, сам должен понимать тонкости! Тут без штангенциркуля никак!
Он не затыкался до самой Рижской.


* * *




- Привезли нам говнеца?
Первым – вперед дозорных – их встречал остриженный скуластый парняга со свернутыми ушами. Глаза его были прорезаны чуть наискось, но цвета были цементного, как небо. Кожанка на нем не сходилась, а через распахнутую рубаху из­‐промеж кудрей и синих рисунков с креста смотрел спокойно и уверенно довольно крупный Иисус.
Промеж ног у парня было надежно зажато жестяное ведро, а через плечо висела сума, и он по этой суме похлопывал, чтобы она издавала соблазнительное позвякивание:
- Лучшую цену дам! – а звенело жиденько.
В прежние времена над этой станцией находился Рижский рынок, на всю Москву знаменитый дешевыми розами. После того, как завыли сирены, людям дали еще семь минут, чтобы понять, поверить, нашарить документы и добежать до ближайшего спуска в метро. И ушлые цветочники, которым тут было всего два шага, набились внутрь первыми, локтями распихивая прочих гибнущих.
Когда встал вопрос, чем жить под землей, они открыли герметические двери, растолкали навалившиеся снаружи тела, и вернулись на свой рынок за розами и тюльпанами; те пожухли уже, но для гербария были пригодны вполне. И обитатели Рижской долго еще торговали засушенными цветами. Цветы были подпорчены плесенью и фонили, но люди брали их все равно: ничего лучше в метро все равно не найти. Ведь им надо было и любить дальше, и скорбеть; а как это делать без цветов?
На сушеных розах, на памяти о еще вроде только вчерашнем и уже бесповоротно сгинувшем счастье – Рижская расправила крылья. Но новых цветов растить под землей было нельзя: цветы – не грибы, не люди, им солнце подавай. А рынок над станцией, хоть и казался неисчерпаемым, иссяк.
Кризис случился.
Рижанам, привыкшим уже к красивой жизни, полагалось бы перейти на урезанный рацион и вообще жрать крыс, как прочим бедолагам на обыкновенных и ничем не благословленных станциях. Но деловая хватка их спасла.
Поразмыслили над возможностями, оценили преимущества своего расположения, и предложили северным соседям сделку: выкупать излишки свиного навоза, чтобы дальше уже самим торговать им, сбывая как удобрение всем тем станциям, которые культивировали шампиньоны. На ВДНХ предложение приняли: этого­‐то добра там имелось в избытке.
И Рижская, угасающая уже, посеревшая от подступающей нищеты, обрела второе дыхание. Новый товар пах, конечно, не так, зато был надежней. А в нынешнюю трудную эпоху выбирать не приходилось.
- Ребят, вы что, пустые? – разочаровался в гостях стриженый парень, коротко втягивая носом воздух.
Тут подлетели, чуть припоздав, другие такие же с ведрами – гурьбой, наперебой выкрикивая:
- Говнеца!



- Говнеца нету? Хорошие деньги! - Пульку за кило дам!
Платили тут, как и везде в метро, патронами от «калаша», единственной теперь твердой валютой. Рубли еще в самом начале потеряли смысл: чем их подкрепить в мире, где честное слово ничего не стоит и государства нет? То ли дело – патроны.
Купюры давно в папиросы скрутили и скурили; крупные ценились больше мелких – они почище были, углились чище и смолили не так. Монетами играли дети победней, кому гильз не досталось. А настоящая цена у всего теперь была – в пульках, как любовно звали патроны.
Патрон за кило на Рижской – а где­‐нибудь на Севастопольской это кило все три стоит. Не каждый этим делом, конечно, заниматься станет. Ничего: конкуренции меньше.
- Слышь, Лех, отвали! Я первый тут уапше! – смуглый вертлявый усач толкнул татуированного парня в Христа; тот окрысился, но отступил.
- Ты куда вылез, епт? Думаешь, в туннеле встретишь их – все говно твое? – подскочил другой, сизощекий и лысый.
- Гля, че салага вытворяет!
- Ладно, мужики, вы че... Они порожние все равно! - Дай проверю!
Нюх стриженого Леху с крестом не подвел. Котангенс ничего не вез. Развел руками добродушно, высадил Артема с Гомером:
- Тут мои владения заканчиваются!
И укатил обратно в темноту, насвистывая что­‐то невыносимое. Дозор дежурно, по мере необходимости ознакомился с гостями и
пропустил; поналетевшие торговцы рассосались. Остался только самый первый – Леха. Видно, самый голодный.
- Может, экскурсию, ребят? У нас туристам есть, на что взглянуть. Поезд когда в последний раз видели? Гостиница у нас в нем. Номера – шик! C электричеством. В коридоре. Скидку пробью.
- Я тут все как свои пять пальцев, – по­‐хорошему объяснил Артем и двинул вперед; Гомер пошаркал за ним.
Рижская была сделана из двух счастливых цветов: красного и желтого, но чтобы обнаружить это, нужно было ногтем соскрести слой жира с плитки, которой станция была облицована. Один из туннелей был заткнут снулым метропоездом, приспособленным под общежитие. А через второй осуществлялась вся здешняя жизнь.
- А бар знаете наш? Только открылся. Брага – первый класс. Гонят, правда, тоже из…
- Не надо.
- Ну чем­‐то вам придется, ребят, себя тут развлекать. Проспект закрыт. Карантин. Прям поперек рельсов ограждение, и автоматчики с собаками. Не в курсе, что ли?
Артем вздернул плечи.
- И что, нет способа? Наверняка можно же договориться? Леха хмыкнул.



- Пойди, договорись. У них на Ганзе как раз сейчас кампания. Борются с коррупцией. Как раз под раздачу попадешь. Тех­‐то, кто берут, отмажут потом. Свои ведь. Но сажать кого­‐то надо.
- А закрыли из­‐за чего?
– Грибная хворь какая­‐то. Гниль типа. Не то через воздух летит, не то люди разносят. Так что они пока поставили все на паузу.
– Преследуют меня просто, – под нос себе сказал Артем. – Не отпускают. – А? – Леха наморщил лоб.
– Бомбил я эти грибы, – произнес Артем четко.
– Понимаю, – согласился Леха. – Унылый бизнес.
Мимо пронеслись несколько мужиков, громыхая жестяными ведрами. Леха дернулся было им вслед, но остановил себя. Определил, наверное, что с упрямыми туристами ему будет интереснее.
– Ваш­‐то бизнес повеселее, – заметил Гомер.
– Зря ты так, деда, – тот нахмурился. – Брокером не каждый может быть. Тут талант нужен.
– Брокером?
– Ну да. Как я. Как пацаны вон. Брокером. А как это, по­‐твоему, называется?
Гомер не мог даже предположить. Он был занят: старался не улыбнуться. Но уголки губ все равно тянулись кверху, как он их не насиловал.
И тут вдруг – Артем заметил – переменился. Лицо у него стало холодное и испуганное, как у мертвого. Смотрел он мимо брокера – в сторону куда­‐то.
- Зря ты, – высказывал ему, оглохшему, Леха. – Говно, между прочим, это кровь экономики. Грибы­‐то на чем растут? Помидорки севастопольские чем удобряют? Так что – зря.
А Гомер кивнул Лехе посреди фразы на любом случайном слове и бочком, бочком – пошел от него; и от Артема. Артем черкнул его траекторию глазами: увидел, но не понял.
В скольких­‐то шагах от них спиной стояла тонкая девушка с белыми волосами. Целовалась с мясистым и очень основательным брокером; тот, пока целуясь, сам незаметно ногой отодвигал в сторону свое ведро, чтобы то не отбивало очарования. Вот к ней и полз неуверенно Гомер.
- И что, думаешь, много мы на этом навариваем? – потеряв старика, Леха переключился на Артема.
Гомер подобрался к парочке и мучительно стал выбирать угол, под которым заглянуть милующимся в лицо. Узнал кого­‐то? Но вмешаться, выдернуть их из поцелуя не смел.
- Те чо? – складками на загривке ощутил его мясистый. – Чо те нада, старый?
Девушка, оторванная от поцелуя, имела лицо распаренное и скукоженное, как присоска у пиявки, которую с руки сняли. Это не то было лицо, понял Артем за Гомера.
- Простите.
- Отвали, – сказала пиявка.



И Гомер, померкнувший, но еще не успевший успокоиться, примкнул опять к Артему с Лехой.
- Ошибся, – объяснил он Артему.
Хотя Артем решил ничего не спрашивать: открутишь вот крантик со старческими откровениями, а у него еще резьбу сорвет.
- Конечно, не могла… С таким бы ни за что… Дурак старый… – сказал тогда Гомер сам себе.
- А что, в ущерб себе работаете? – спросил Артем у Лехи.
- Ущерб не ущерб… Ганза с каждой поставки половину снимает пошлинами. А теперь вообще… С карантином с этим.
Ганзой называл себя союз станций Кольцевой линии. Транзит любых товаров из всех концов метро шел через ганзейские рынки и сквозь ее таможни. Многие челноки, чем пробираться, рискуя шеей, через все метро, предпочитали довезти свое добро до ближайшего базара на пересечении кольца с радиальными ветками и отдать все местным дельцам. И выручку спокойней было оставить тут же, в одном из банков Ганзы, чтобы не отрезали за нее голову в темных туннелях лихие люди, подглядев удачную сделку. Тех, кто упрямствовал и тащил мимо свой товар сам, все равно облагали сборами. И как бы ни жили прочие станции, Ганза богатела. Во всем метро никто ей был не указ. И граждане ее были этим горды и счастливы; а все остальные мечтали получить ее гражданство.
С середины платформы видна была уходящая в перегон очередь из грузовых дрезин, которых на Рижскую не пускали: брокеры на то были и брокеры, чтобы наперегонки купить товар в северном туннеле и продать в южном. Дальше им кормились уже другие люди.
- Вся коммерция встала, – пожаловался Леха. – Душат предпринимателя, гниды. Монополисты гребаные. Занимается человек честно своим делом, нет же! Кто вот им дал право на нас наживаться? Я спину буду гнуть, а у них брюхо расти будет? Это же угнетение, блин! Дали бы свободно нам торговать, все метро б расцвело!
Артему вдруг стало симпатично, несмотря и на аромат. Захотелось поддержать этот смешной разговор.
- У Ганзы и так нормально все, – сказал он, вспоминая. – Был случай. Пришлось работать на Павелецкой. На кольцевой. Разгребать нужники. К году работ приговорили. Через неделю сбежал.
- Считай, крещение прошел, – кивнул Леха.
- Они все это добро – в выгребные ямы и в шахты. Не снисходили до торговли.
Леха невесело ухмыльнулся. - Богато живут.
Достал портсигар с нарезанной бумагой, кисет с куревом. Угостил. Гомер отказался, Артем взял. Пристроился к болтающейся под потолком лампочке, уткнулся в буквы, прежде чем закатать в них самопальный «табак». Желтая книжная страница, буквы пропечатаны старательно, оторвана руками, и оборвана по тому краю, который нужен, чтобы самопал курить, а не для того, чтобы с пониманием читать – это черт знает, что:




И молодую силу тяжести:
Так начиналась власть немногих.


Итак, готовьтесь жить во времени Где нет ни волка, ни тапира,
А небо будущим беременно – Пшеницей сытого эфира.
А то сегодня победители Кладбище лета обходили, Ломали крылья стрекозиные


И ровно крылья­‐то оборвали. Артем набил эти бесполезные буквы самопалом, свернул их аккуратно, послюнявил, чтобы один конец с другим склеился, попросил огоньку. Леха чиркнул спиртовой зажигалкой, сделанной из пулеметной гильзы. Бумага горела вкусно, сладко. Курево было дрянным.
- А что, сильно на Проспект нужно? – щурясь сквозь дым, шепнул Леха. - На Ганзу. Нужно, да.
- Визы стоят? - Есть.
Затянулись еще. Гомер закашлялся. Артему было все равно. - Сколько готов заплатить?
- Скажи цену.
- Это не я, брат, цену говорить буду. Там другие люди решают. Я просто познакомить могу.
- Познакомь.
Леха предлагал еще выпить на посошок в истошно­‐веселом здешнем баре под вывеской «Последний раз», но Артем вспомнил, из чего гонят спирт.
За доставку и знакомство договорились на десять патронов. По­‐божески договорились, по­‐братски.


* * *


Санитарный кордон перечеркивал перегон перед самым въездом на Проспект Мира. Формально к Ганзе относились только кольцевые станции, а радиальные были вроде сами по себе; но это формально и это вроде. Потребовалось отсечь другие линии – отсекли в два счета.
Ганзейские пограничники в сером камуфляже и козырьках по нос тыкали людям в лицо белым острым светом своих фонарей, лаяли на них, требуя разворачиваться и возвращаться туда, откуда пришли. Как пугало сидел на шесте плакат «КАРАНТИН!» с портретом изъязвленного гриба. Говорить с челноками караульные отказывались. Это укрепление разве что штурмом было брать.
Леха­‐брокер терся, искал под козырьками знакомых. Наконец поднырнул, шепнул что­‐то под один из них, вполоборота моргнул Артему, чикнул подбородком, указывая: давай сюда.



- Арестованы! – объяснила морда в кепке вскипевшей толпе, почему вдруг этих троих пропускают. – А ну, н­‐назад! Заразу занесете!
Повели их под конвоем через притихший Проспект: торговые ряды закрыты щитами, покупатели кордон осадили, всклокоченные продавщицы на граните придатки морозят, трещат о жизни, смерти и судьбе. И – почти темно: рынок не работает, свет нужно экономить. В другое время тут бы бурлило; Проспект Мира – место центровое, всякую всячину сюда везли со всех окрест. Одежда на любой вкус, лотки с книгами, мимо которых Артем раньше пройти не мог, смартфоны горелые кучей – а среди них вдруг и рабочий попадется, а в нем – фотографии, полноцветные, прямо из чьей­‐то памяти понадерганные… Приобрести? – разве чтобы чужих детей вспомнить; а позвонить по такому можно только в никуда. И оружие, конечно. Любое. Цена всему – в патронах. Лишнее продай, нужное купи, и катись себе дальше.
Конвой был строгий: чтобы Артем с Гомером не сбежали, смотрел внимательно. Дотолкали в спину до перехода с радиальной линии на Кольцо. Поставили ожидать у железной дверки в белокаменной стене.
Минут через десять позвали.
Пришлось пригнуться, потом еще раз, и снова: служебные помещения как для морлоков делали. Хотя то поколение, которое уже под землей родилось, было все недорослым, и ему бы тут как раз подошло по размерчику.
В маленькой комнатке заседали двое. У первого имелась внушительная ряха и очки, но не хватало волос; весь остальной организм его был спрятан куда­‐то в недра тяжелого полированного стола. Казалось, тут есть только одна совершенно автономная голова.
У второго человечка не имелось ничего интересного вовсе.
- Замначальника станции Проспект Мира­‐Кольцевая Рожин Сергей Сергеевич, – сказал неприметный, почтительно указывая на мордатого.
- Слушаю, – теперь солидно и басовито произнесла ряха.
- Дело такое, Сергей Сергеич. Мужикам нужно на Ганзу. Визы стоят, – попросил Леха.
Голова в очках ржаво, с натугой навелась на него своим набрякшим носом и шумно втянула воздух. Прочувствовав, исказилась судорогой. Видимо, в этот кабинет брокеров пускали нечасто.
- Вход на территорию Ганзы до дальнейших распоряжений это самое отказать и точка! – дал отзыв Рожин.
Стало неловко.
- И что, без вариантов? – хмуро спросил Артем, но Леха на него шикнул. - Какие тут варианты подкуп должностного лица это самое немедленно
сейчас раз и все и чтобы больше не сметь никогда ясно или нет! – грозно проговорила голова Рожина. – В то время как люди по всему метро вы просто не имеете права! Карантин на то и дан человеку чтобы а не то ситуация может выйти понимаете вы это или нет! И если мы тут поставлены чтобы блюсти то мы будем блюсти и блюсти до последнего потому что на карту поставлено сами знаете что! Меры фитосанитарного контроля! Сухая гниль между прочим! Этот разговор окончен!



Он замолчал и в комнате установилась тишина, как будто отказ был заранее записан на кассету; вот она доиграла до конца, щелкнула – и за ней уже никакой музыки.
Рожин жег Артема и Леху взглядом через толстые линзы своих очков, тишина копилась и копилась; будто от них чего­‐то ждали.
Прожужжала навозная муха – тяжелая, как бомбовоз. В кармане ее, что ли, Леха пронес?
- Значит, поверху пойду, – развел руками Артем. – Халтурщик ты, Алексей.
- Мои десять все равно мне…
- Зачем же поверху? – наконец подал голос неприметный человек.
Он, в отличие от Рожина, за всю встречу не морщился и не фыркал носом ни разу. И вообще, видимо, морщился он редко. Лицо у него было гладким, черты – безмятежными, голос – баюкающим:
- Это небезопасно. Сергей Сергеевич высказал официальную позицию. Он ведь при исполнении. Его можно понять. И Сергей Сергеевич правильно обозначил проблему: наша задача – помешать распространению сухой гнили, опасной грибковой инфекции, которая поражает шампиньоны. Если у вас в голове созрел компромисс, обсудите его со мной. Ситуация серьезная. Сто патронов за троих.
- Я не с ними, – сказал Леха. - Сто патронов за двоих.
Артем подсмотрел, что там с Рожиным: от такой крамолы его обязательно должны были поразить корчи. Но нет, заместитель начальника станции ничуть не пострадал, как будто неприметный человек издавал инфразвук, просто неслышный для его уха.
Сто патронов.
Три с лишним рожка – из шести, которые Артем захватил с собой. За одну только возможность пройти на Ганзу. А ведь это самое начало дороги. И все же… Все другие маршруты, включая и путь по поверхности, могли стоить им еще дороже – к примеру, головы.
Карта перед глазами: спуститься по Ганзе, проехаться на ее удобных, скорых маршрутках сразу до Павелецкой, а оттуда – по прямой уже, без трудностей и препятствий – сигануть до Театральной. И не нужно ступать за границу Красной линии, и Рейх можно миновать…
- Идет, – сказал Артем. – Прямо тут доставать?
- Ну естественно, – ласково ответил неприметный.
Артем сбросил рюкзак, расстегнул баул, нашарил спрятавшиеся в барахле магазины, принялся выщелкивать тусклые островерхие патроны на стол.
- Десять, – он пододвинул первую партию к Сергею Сергеевичу.
- Ну что за бестактность! – расстроился неприметный; поднялся со своего места и забрал пульки себе. – Человек же при исполнении! Ну вы что? Я­‐то вам зачем дан?
К счастью, Сергей Сергеевич патронов не увидел.
Нахмурившись неприступно, он прочистил горло и принялся перебирать сваленные на столе документы, перекладывая их из одной стопки в другую.



Теперь казалось, что он остался в кабинете один: присутствие всех прочих он не мог вообще как­‐либо зарегистрировать своими органами чувств.
- Восемь, девять, десять: сто.
- Все правильно, – заключил неприметный. – Спасибо. Вас проводят. Леха одобрительно потрепал Христа.
- И чтобы больше не это самое! – заговорила голова Рожина. – Потому что должны быть какие­‐то принципы! И в такой трудный момент когда требуется солидарность! Сухая гниль! Безотлагательно! Всего доброго!
Гомер, всю эту встречу остававшийся от удивления немым, поклонился говорящей голове с подлинным почтением.
- Красиво, – сказал он.
- Всего доброго! – строго повторила голова.
Артем взвалил на плечи ранец; резко слишком взял, и зеленый железный бок выпростался из верхнего угла.
Сергей Сергеевич ожил и стал поднимать из­‐за стола короткое пухлое туловище, которое, по крайней мере, было.
- У вас не рация ли там это самое? Очень напоминает рацию армейскую в некотором смысле в плане проноса на территорию Ганзы!
Артем покосился на неприметного; но теперь, когда Рожин проснулся, тот, едва успев сгрести всю сотню патронов куда­‐то под стол, потерял всякий интерес к действительности и рассеянно вычищал грязь из­‐под ногтей.
- Спасибо! – возразил Артем и, подобрав баул, потянул Гомера на выход. - Еще мне десяточек мой! – напомнил брокер, выметаясь за ними следом. Сквозь хлопнувшую дверь Артем услышал бубнеж.
А на платформе их уже поджидали.
Не те камуфлированные караульные, которые их привели сюда. Люди в штатском, с раскрытыми книжечками, в которых из­‐за полумрака все равно не прочесть ничего, и черными пистолетными зрачками, холодно глядящими в живот – Артему, Гомеру, Лехе.
- Служба безопасности, – корректно произнес один, высокий. – Майор Свинолуп, Борис Иванович. Сдайте, пожалуйста, оружие и оборудование связи. Вы задержаны по подозрению в шпионаже на Красную линию.


Метро 2033 Глава 1-я

Глава 1-я
Глава 2-я
Глава 3-я
Глава 4-я
Глава 5-я
Глава 6-я
Глава 7-я
Глава 8-я
Глава 9-я
Глава 10-я
Глава 11-я

Своё Спасибо, еще не выражали.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 0
     (голосов: 0)
  •  Просмотров: 9008 | Напечатать | Комментарии: 0
Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.