Слишком грешная я для небес. Осуждайте, клеймите бранью ! Ухожу из христовых невест, Чтобы стать похотливой дрянью. Оставляю посты позади, Чтоб не спать старой девой дома, Нежность рук на своей груди Ощущать, не стыдясь истомы, Чтоб забыть назидательность слов Безответственных и избитых. Тихо лязгнул дверной засов... Монастыр

Сын Валентины Михайловны

| | Категория: Проза
Шёл уже четвёртый или пятый месяц как Игорь демобилизовался из армии. Проходил армейскую службу заграницей – в ГДР. Берлинская стена была ещё тогда крепка. Отслужил как надо срочную. И вернулся под крышу дома своего, с мыслями о большой и счастливой жизни, и родители были рады его возвращению. Всё бы хорошо, но работать он никак не торопился, гулял, празднуя своё возвращение из армейской неволи. Стояла уже весёлая летняя пора – дискотеки, парки, кафе, пивные, девки; и всё разные. «Песни, резвость всякий час, да так, что голову кружило». Средств на это хватало. Каждый день, - как он выражался, родители забашляли его десятью рублями, иногда и больше.


Его отец Григорий Иванович, прославленный зоотехник с учёной степенью кандидата сельскохозяйственных наук. Работал в колхозе миллионере расположенном близко к Москве, зарабатывал хорошо, имел государственные награды и всякие почести, был крепкого здоровья, по возрасту был уже год как на пенсии, но уходить с работы пока не намеревался, соображал, что с приходом сына из армии расходы выросли.


Его мать Валентина Михайловна была главным врачом, начальником отделения в поликлинике, находящейся в их селе. Но это, уже, давно не такое село, в традиционном понимании с избами, да сараями, каким оно ещё было лет сорок или пятьдесят назад. Это уже скорее агрогородок с девяти и даже двенадцати этажными домами. По возрасту в этом году она должна уходить на заслуженный отдых – на пенсию. Но она, так же, как и его отец, решила, что годок другой ещё поработает и не только на благо отечества, но и на благо, вернувшегося из армии сына пока он уверенно не встанет «на ноги», да и здоровье ещё позволяет. Тем более что ещё долго Игорь никак не вставал «на ноги». Она, как и его отец, Григорий Иванович имела большой авторитет и уважение селян, и вообще они были примерной советской семьёй. Она была ещё и членом всяких комиссий и организаций, была активным участником общественной жизни своего поселения. И когда селяне уже продолжительное время видели пьяного, праздно шатающегося по селению Игоря, то пожилые женщины заговорщически, полушёпотом, озираясь по сторонам, чтоб кто-то сторонний не услышал их, говорили друг другу – это сын Валентины Михайловны! Будто в таком виде можно было видеть чьего угодно сына, но никак не Валентины Михайловны. Видимо, её активное участие и выступления на всяких собраниях и в комиссиях в духе конструктивизма, большого оптимизма, гуманизма и здравого смысла, внушали им, что уж, её-то сын, должен быть наверняка, похожим на литературного персонажа, созданного Н. Островским – Павку Корчагина. Или, ещё может быть похожего на молодогвардейцев А. Фадеева – несгибаемых борцов за свободу и справедливость, исправляющих этот лживый и подлый мир. Может быть, и Валентина Михайловна мечтала о таком Игоре, а если нет, то о каком? Каким же она его хотела видеть? Бездельником иного рода, с другими повадками, не столь заметными.


Выступая на всяких собраниях и в комиссиях, она много говорила о недопустимости пьянства и алкоголизма, чуждых советскому образу жизни. О необходимости принятия каких-то срочных мер по искоренению этих асоциальных явлений порочащих облик советского человека, и даже, о полном уничтожении этого зла, захлестнувшего общество в последние годы, ссылаясь при этом на какие-то постановления ЦК партии и правительства на каких-то их пленумах. Но она не знала и не предполагала, не приходило ей в голову, что извращённая экономика препятствует осуществлению подобного рода проектов. Ну, а, довлеющая идеология вперемежку с коррупцией и тотальное пьянство, извращающее сознание, делают невозможным изменить извращённую экономику. И никаким образом невозможно разорвать этот порочный круг, ведущий к катастрофе. Да что там она, даже всякие общественные деятели многим более, авторитетнее и заметнее её (избравшие целью, каким-то образом улучшить общество, ну, может быть, это всего лишь, обычная их демагогия, скрывающая их иные цели), не имеют комплексного подхода к пониманию этого явления и его последствий. Да собственно никому, никакого дела-то нет до этого, особенно теперь. На первых порах у неё была непоколебимая уверенность в своих взглядах и идеалах, в возможности всё исправить и поправить, касающихся общественной жизни. И с большой уверенностью предполагала она, что такая беда обойдёт её, её дом, её семью, до той поры, до того времени, когда её Игорь вернулся из армии и сокрушил все её идеалы, уверенность и всякий оптимизм и поверг её в уныние и отчаяние в этой жизни.


Но всё же, большей частью Игорь куролесил, проводил время не в своём селении, а в Москве, получив с утра у родителей деньги, он на целый день уезжал туда развлекаться. Домой возвращался обычно пьяным уже вечером, или даже, утром следующего дня. Он был глубоко убеждённым приверженцем Западного стиля жизни. Западная музыка, одежда, суждения. Одет он был от фарцовщиков – по фирме, как тогда говорили, это всякая его одежда с лейблами, указывающими на то, что они не нашего, Западного происхождения. Для него это тогда исключительно важно было, что не советское, этим он с гордостью, как бы на деле показывал свои убеждения, вроде того – вот, мол, посмотрите, я не ваш – не совок. Это теперь, по прошествии стольких лет «обожрались» до тошноты всем Западным, и заморскими машинами, и шмотьём, и едой, и тошнотворными голливудскими фильмами и многим прочим из этого ряда, и ни кого ничем уже не удивишь, а тогда … ну – у-у-у … . Это позволяло ему быть уверенным в себе в образе некоего столичного денди, когда говорил, чаще, конечно, очередной своей знакомой незнакомке о себе, познакомившись где-нибудь на танцах, дискотеке, или в баре, кафе. Опьянев, беззастенчиво врал ей, что вот мол, совсем недавно, он вернулся из Канады (а не из армии вовсе), там его родители якобы в посольстве работают. И живописал далее, не жалея ярких красок, о своей тамошней беззаботной, романтической, стильной жизни – где он не был никогда. И при этом, был уверен, что его внешний вид и повадки не позволят сколь-нибудь усомниться в нём.

С каким-то упоением, благоговейно и мечтательно он, бывало, говорил, словно сказку со счастливым концом рассказывал, всё о каком-то заморском, любимым им мартини, от чего казалось; ну, вот если бы он пил его с утра до вечера, то весь мир возлежал бы у его ног. И был бы счастлив он тогда, по самое не хочу. Только тогда, он имел бы полное довольствие этой жизнью, и сбылись бы все его мечты и надежды, и ничто не приводило бы его в такое смятение и раздражение. И продолжая, иногда довольно затянувшийся монолог хвалы и прочим заморским спиртным напиткам, он сердился и сильно гневался, наверное, из-за их недоступности у нас в свободной продаже. Его раздражало при этом полное безразличие большинства его дружков к его такого рода чаяниям и заботам, исканиям какой-то истины в вине что ли – им было не понятно. В том, что они слышали в его монологах, не видели никакого смысла. Чтобы этим, казавшимся им ничего не значащей ерундой, было возможным морочить себе голову? И непонятно им было почему, это вызывает у него самого, какое-то ненужное, излишнее, не стоящее того, какое-то беспокойство и волнение. Сводившееся всё к тому, и так беспокоившее его, что вот мол, а там-то у них, за кордоном-то, это там, где все его помыслы и устремления, его идеал счастливой и безмятежной жизни. Как же там всё слаженно и отлажено, и вино-то у них ну, прямо с райских кущ, сравнивая зачем-то этот «необыкновенный» заморский напиток с нашим портвейном. В горячке, зло, обзывая наш портвейн и мерзким, и не удобоваримым, и каким-то чернильным. Может быть, это было от того, что было свежо в его памяти, увиденное им в ГДР во время армейской службы, тамошний порядок и рационализм. Он всё старался как-то выделить и высветить всякие сравнения не в пользу отечественного портвейна и вызвать те же настроения у своих дружков и прочих своих знакомых, или мало знакомых, покорить их своей эрудицией и осведомлённостью, ну, к примеру, где-нибудь в пивной.


И среди дружков, и даже, мало знакомых, чтобы привлечь их внимание, не редко, желая, наверное, выделиться среди них своим особенным эстетическим вкусом, он выражался тогда какими-то необычными для них суждениями. И говорил всё больше на сленге той узкой культурной прослойки, малопонятном большинству его собеседников, касающихся большей частью всё той же стильной эстетской жизни. Представлявшейся ему тогда исключительно идеальной жизнью, лишённой всякой рутины и смрада и единственно имеющей смысл, и к которой непременно, по его разумению, только и нужно стремиться. И не всегда конечно, но иной раз, даже среди знатоков и ревностных приверженцев и охранителей, той самой стильной жизни, имеющих в этой среде немалый авторитет, он желал означиться достаточно важным и не последним человеком, желал быть заметным среди них. Они же уже, с не малым стажем и опытом, большие знатоки всех тонкостей и премудростей такой жизни, блеща остроумием, обычно говорили с новичками соискателями этой стильной жизни как-то томно, чинно, важно, и непременно иронично, с напущенным скепсисом, и вместе с тем с чувством большого превосходства над ними. Стараясь этим, наверное, сразу обломать особо борзых среди них, раньше срока стремящихся заполучить себе авторитет в их среде. Подбирали и примеряли те или иные манеры своего поведения, чтобы подобрать его таким, позволяющим им самим солиднее, авторитетнее выглядеть среди соискателей избравших себе этот путь. Наверное, чтоб возможно более, психологически придавить новичка, ни в коей мере не позволить ему, хотя бы на первых порах чувствовать себя на равных с ними. Для этого необходимо было лишить его инициативы, в чём-то уличить и уничижить его. И чаще создавали впечатление или вид таким, будто отвлекают их, людей серьёзных и занятых поиском великих истин, находящихся в глубоко погруженном созерцании мира, и от прочих каких-то очень важных дел по таким вот пустякам. Сокрушённо покачивая головой, с какой-то кислой миной на лице, похожей на выражение глубокой скорби, будто глубоко сочувствуют какой-то тяжёлой утрате или горю, они, поэтому, не оставляют никаких надежд и послаблений соискателю. Они сокрушённо с фальшивым сочувствием говорили что-то в таком роде, – далеко тебе ещё «корешок», и совсем напрасны твои жалкие старания и мелкие страстишки и всякие подвижки в достижении каких-то имеющих исключительное значение высот и норм, принятых у них, – вряд ли осилишь. Ну, вроде, как будто предупреждали и отговорили этим, мол, опомнись, может быть следует повернуть и не ступать на столь трудный путь, опасный, ну, прямо, как военная тропа. Как бы звали жить проще и легче. И, поправляют каждого, имеющего всё же претензии на их стиль жизни, и выставляют его при малейшей допущенной оплошности, как в большей или меньшей степени дилетанта в знании и исполнении тех или иных даже несущественных деталей каких-то сторон, имеющих значение канонов их эталонной, эстетской жизни. И с таким видом, каким-то вывертом, будто очень сожалеют, что приходится им это делать. И одеты были они со вкусом и модой того времени либо от фарцовщиков, либо напрямую с Запада. Были большими знатоками музыкальной культуры того времени. И были высочайшего мнения о себе, позиционируя себя всему советскому. Ну, проще говоря, панты колотили. Игорь, вступая в эту жизнь, ну, как бы экзаменовался и сверялся на первых порах, иногда, у таких знатоков, внимательно присматривался, да прислушивался к ним и с ними был, конечно, гораздо сдержанней, вежливей, признавал их авторитет. Поэтому, ограничивал и прилагал не малые усилия, чтобы сдерживать свои рвущиеся наружу душевные порывы и притязания к большему своему авторитету. Даже, было событие, или эпизод в его тогдашней жизни, что, затесался он на какую-то вечеринку, или как теперь говорят – тусовку, где за одним столом сидел с Ю. Визбором. Скромно прислушивался там к мнениям избранных. Но ему, всё же, что-то мешало быть в таких жёстких рамках канона и не выходить из них. Может быть то, что не хватало на это денежных средств, а может быть и то, что слишком много пил.

Дружки у Игоря были разные, были такие, как и он, увлекаемые Западным стилем жизни, но большей частью, всё же, были весьма далёкие от того стиля жизни и не стремящиеся как он к нему. Ему же хотелось найти, подобрать, таким образом, своих почитателей и подражателей среди них, признающих и его возрастающий авторитет, так чтобы, вставая только, только на ноги, утвердиться в этой непростой жизни, среди, ну, вроде как не просто собутыльников, а таких же обладателей тонкого эстетического вкуса, знающих во многом толк. Скорее всего, неосознанно, он создавал себе такую иллюзию и цепко держался за неё, чтобы сохранить, всё более утрачиваемую им по истечении времени психологическую устойчивость по мере всё большего рассеяния её – превращения в прах. Частенько, находясь в сильном подпитии, он яростно что-то доказывал, убеждал, гневался на тупое безразличие своих дружков. Вволю выговорившись, к нему приходило успокоение после, иногда довольно бурных и затяжных монологов. Ему как-то особо и не возражали. Бывало, изредка, найдётся кто-то, тупо глядя на него, нагло проорёт ему – хватит душу травить. Он и опомнится, осознает, что слишком далеко зашёл.

Чаще приходилось ему всё же бывать среди не таких уж больших знатоков той эстетской жизни. Они большей частью с безразличием выслушивали его, озабоченные чем-то своим, какими-то своими более скромными, низкими, насущными, совсем нехитрыми желаниями, грёзами и может быть мечтами, и думами о своём более мелком, скромном месте в этой жизни такой непростой. Для большинства из них, в отличие от Игоря, не было разницы, пить какой-то мартини, о котором иные из них и не слыхивали, или портвейн, точно так, же как и во многих других сторонах этой жизни, для них было всё многим проще. Выговорившись, как на исповеди вволю, чаще не найдя среди своих собутыльников ни сострадания, ни единодушия ни тем более понимания таким резким порывам своей мятущейся души, Игорь успокаивался. Ему думалось, как самоуспокоение разочарованному в своих надеждах и стараниях обратить их в свою более глубокую веру, касающуюся его стиля жизни и миропонимания – Да куда уж, им недостойным ничего не понимающим в красивой жизни, примитивным жлобам. Хотя их безразличие к его чаяниям и стремлениям и удручало его, но, в то, же время, ощущение собственного превосходства укрепляло в нём шаткую психологическую устойчивость, либо создавало у него такую иллюзию. И, уже, в свою очередь, сочувствуя их серости и обидному, ранящему его столь трепетную чувствительную душу, равнодушию, он иронично, снисходительно своим уничижающим их – ха… ха… ха… , самому же, готовому чуть не разрыдаться от бессилия изменить и поправить всё, добавляет, что, дескать, приходится всем остальным несчастным и убогим здесь, намекая на них таких вот несчастных и горемычных, терпеть такое унизительное издевательство над собой. Тем, что, будто насильственно и только с горя, а иначе, по его разумению это невозможно, обожать, любить и пить своего портюху, от которого только может быть смрад и мрак, до умопомрачения, и потеря рассудка. Бушевал иногда в ярости, бывало даже в приступе находящей на него, какой-то дикой злобы, колотил бутылки в пивной. Чтоб как-то унять боль и тоску по не сбывающейся и всё удаляющейся от него мечте. От невозможности её исполнения, всё больше по истечении времени становящейся не более чем призрачным видением, обманным миражом то, что он здесь, а не там, ранило и отравляло его душу, делало её всё более грубой, циничной и до всего безразличной. Ненавистная, мучающая его действительность не оставляла ему никаких надежд на лучший исход. Но уже с истечением времени, год от года, смиряя свою гордыню, он уже реже вспоминал о каком-то необыкновенном мартини и о прочих заморских напитках и прочих прелестях, всё больше осваивал спиртные напитки отечественного производства. Да и жизнь его становилась год от года всё более серой и блеклой, была всё менее стильной, уже мало напоминала его эстетскую жизнь на первых порах.


Вырвавшись из армейской неволи, где обязательно надо было быть коротко остриженным, у него теперь отросли длинные волосы, почти до плеч. Это было в духе того времени. Угар битломании, тогда ещё не успел сойти. Ещё был жив их кумир Ленон, не был расстрелян его припадочным фанатом. Но это было, и, то время, когда ещё был жив «дорогой» и «любимый» всеми, до такой степени раскрученный средствами массовой информации с подачи, конечно же, отдела пропаганды, их убедительной настоятельной просьбы в организации пиара этому человеку. Он, выделанный и раздутый ими от размеров мелкого, ничтожного, никому, неизвестного карьериста, до высшей степени, супер важного человека, – раздутый и возвеличенный ими до размеров великого политического деятеля современности, почти легендарного Леонида Ильича. Для них это обычное дело, на то они специально и обязательно поставлены там при любых политических режимах общественной жизни, морочить головы обывателям, чтобы мы несмышлёные и убогие думали, что это действительно так. Чуть позднее, они даже из Ельцина, конченого алкоголика и пропойцы горького, варганили образ выдающегося деятеля современности. Так же, как и его предшественника на протяжении целых шести лет его царствования, сильно заговаривавшегося, наверное, от того, что хотел скрыть за этим свою не компетенцию и полную несостоятельность. Поэтому, активно, на протяжении своей политической карьеры, он довольно успешно забалтывал своей пустой болтовнёй обнаруживающееся непонимание возникших проблем несущих стране смертельную угрозу. Ну, разве, чего-то другого можно было ждать от этого не компетентного карьериста, и от прочих карьеристов жадной толпой собравшихся у власти, озабоченных лишь личным обогащением и благополучием? Ну, а у всяких там СМИ, специализация такая – раздувать очередного безвестного ничтожного карьериста, взобравшегося на политический олимп до размеров великих политических деятелей. Это их обычное во все времена дело – создавать имидж величия власть придержащим. И, не за просто так. А за свой хороший прокорм. Что-то вроде придворных поэтов. А Леонид Ильич, в последние годы своего царствования, будучи уже маразматиком, был раскручен тогда, ну, ни сколько не меньше, чем какой-то там Ленон. Это была и его эпоха – Леонида Ильича. Теперь, уже, конечно, не многие помнят его, пришли новые поколения. И называют то время эпохой застоя, закономерно сменившимся затем новым, теперешним временем эпохи отстоя. Наверное, сложно будет разобраться будущим историкам в том, как эта не компетентная шобла проходимцев и политических авантюристов, так ловко дурила честной народ. Это всё ещё живёт как неодолимый пережиток далёкого прошлого, прочно сидящий в идеологизированном сознании людей. Когда этих вурдалаков представляли и выдавали с помощью идеологий всему обществу за наместников Бога на Земле – всяких там царей, королей, фараонов и прочих.

Игорь, ненавидевший ту самую эпоху застоя (тогда, конечно, она ещё так не обозначалась – не обзывалась) удушающую его – как он иногда выражался. Страстно подражал, в знак протеста, западной культуре, находил там созвучие и блажь своим мыслям, идеалам и поступкам. И ему не казалось вовсе, что он может обманываться. Образы той жизни он черпал из музыки, диссидентской литературы, общения с людьми, исповедующими и проповедующими такие взгляды. К примеру, почитаемый им журнал «Америка» издаваемый спецслужбами США, построенный так, чтобы вызвать зависть, обиду и злобу у читателя, деморализовать его, был для него путеводителем к его идеалу счастливой и красивой жизни. Он, конечно, как и большинство читателей этого журнала, о таком подвохе не знал и даже, не догадывался. В разговоре он обычно пользовался каким-то специальным, хорошо усвоенным сленгом, указывающим на его принадлежность к этой культуре. Никак не мог он быть тогда равнодушным и безучастным к той, увлёкшей его за собой безмерной бунтарской стихии. Воображаемая действительность, как опасная трясина, всё больше и больше засасывала его в свои недра.


Американская мечта, прочно засевшая в его сознании, стала смыслом его жизни, она щемила его безутешную душу, как появившаяся чуть позже, созвучная его чаяниям песня «Гудбай Америка о-о-о» где он не был ни когда. И в порыве отчаяния, всё чаще сопровождавшего его, он горестно прощался со своею мечтой навсегда. И какие-то иные идеалы, проповедуемые школой, или различными искусствами в стране, обычно у него вызывали раздражение, нахальные усмешки, и злой саркастический смех. Было это обычно так, его снисходительно ироничное уничижающее ха, ха, ха … – это всё лажа «старичок». Означающее, вот, дескать, там за кордоном, на Западе, где мы не будем никогда, всё не так, там настоящая полнокровная интересная жизнь, воплотившая наши идеалы о ней. А вы сирые и убогие даже не догадываетесь ни о чём. Хотя, в его, совсем не смеющихся, а со временем всё больше печальных глазах готовых вот, вот прослезиться от обиды и бессилия что либо, изменить. Выражалось какое-то отчаяние и растущая убеждённость, что здесь у нас вечное, неизменное, беспросветное, не имеющее никакого смысла прозябание. И страшно было ему осознавать, что с этим необходимо примириться. Говорил об этом горько, обречённо, с иронией, будто в каком-то заточении находился, из которого нет освобождения.

Оповещал, будто тёмных и не смышлёных простачков, так небрежно, между прочим, из сочувствия к ним и благородства, указывал на такие совершенно очевидные для него вещи, при осознании которых с горя можно только разрыдаться. И вроде, как своей очевидностью и наглядностью, не требующих каких-то особых разъяснений, о которых он просвещённый знает всё или почти всё. Его образ жизни весьма подходил, был сообразен смыслу слов, какой-то переделанной ироничной песни, ставших на какое-то время изречением, а позднее пророческими – «сегодня слушаешь ты джаз, а завтра Родину продашь». Ведь девяносто первый год был не за горами, когда все разом, обработанные ядом зловредной либеральной идеологии, извратившей их сознание, сознание всего общества новой, ещё более изощрённой ложью (лажей), стали не нуждаться родиной – не задумываясь, сдали её вурдалакам – либерал-демократам. – Ворью, аферистам и мошенникам избравшим себе такой, понравившийся им новый политический окрас, успешно сменивший, их ранее красный коммунистический окрас. Как обычно, в очередной раз, чтобы было им возможным ввести в заблуждение и одурачить ничего не понимающую и до всего безразличную, одурманенную этой новой идеологией (новой лажей) массу людей. А те, вурдалаки – бесы Достоевского, завладев страной, тут же продали её (её суверенитет) за бабло (за тридцать серебряников) мировому ростовщическому капиталу – мировой ростовщической олигархии. Это когда хорошо, ярко и убедительно показали себя безволие и инфантилизм всех – неспособность к здоровой созидательной жизни, неспособность противостоять силам зла, завладевшим страной. Когда всё потонуло тогда в бессмысленной многолетней болтовне, закончившейся полным крахом благих ожиданий. Так и не смогли создать ничего путного, остались все у разбитого корыта. Ну, разве, что, к номенклатурному паразитизму прибавился ещё и олигархический ростовщический паразитизм. Вот и весь смысл той затянувшейся безумной шумихи – перестройки. А Игорь ещё до наступления этого времени будто зомбированный совершенно не допускал такой возможности, что ещё больше лжи, может быть там, на Западе. Бездумная идеализация Запада слишком затуманивала его сознание. Он оберегал свою мечту и не допускал, что возможны и там явления, противоречащие его представлениям, могут испортить и очернить её. Он никак, ничем не хотел замарать её – свою мечту, чтоб была она чистой не замаранной голубой мечтой его, сравнимой, ну, разве, что с птицей счастья завтрашнего дня. Это никак не позволяло ему усмотревшему лажу здесь, усмотреть эту лажу там. И она, эта вездесущая лажа, меньше обнаруживает себя там, только потому, что лучше замаскирована (скрыта) многим более высоким уровнем тамошней жизни. Он как-то совсем не ведал, не понимал, что мир без лжи (лажи) не может быть нигде, а не только в его стране.

Ну, а, у нас, царствующая тогда псевдо коммунистическая номенклатура, извращая экономику в стране тотальной коррупцией (воровство, мошенничество, взяточничество, кумовство, не компетенция), не могла подтянуть жизненный уровень в стране до Западных стандартов, озабочиваясь только, забравшись в мягкие кресла и тёплые кабинеты, как возможно более высоким уровнем только своей жизни. Проповедуя коммунистическую идеологию, затуманивая ею сознание всех остальных людей, скрывая ею свою асоциальную паразитическую сущность. Псевдо коммунистической номенклатуре идеологически, со временем было всё сложнее скрывать эту лажу. Проповедуемая ими коммунистическая идеология со временем, всё больше противоречила их психологии бессовестного карьериста, формалиста, циника и стяжателя. И эту лажу, даже наплевав на свою деградировавшую совесть, им было всё труднее скрывать, она становилась всем, по истечении времени, всё очевиднее.

Ну, а теперешняя номенклатура, явившаяся результатом эволюционировавшей псевдо коммунистической номенклатуры, утратив окончательно свою совесть, имея возможность тотально обогащаться и без экономики (совершив для этого государственный переворот в девяносто первом году прошлого века) практически уничтожив её (извратив экономику на столько, до степени уничтожения её). Опустила жизненный уровень на много ниже прежнего за исключением разве, что подкупленного ими Московского региона и прирезанного и приравненного к нему непонятно зачем куска юга области, обратив их в единую метрополию, может быть затем, чтобы увеличить социальную базу подкупленных своих сторонников на всякий случай. Пусть и не до уровня как там, на Западе, но всё, же на много выше, чем в глубинке (в колонии Москвы). Чтоб обнищавшие от крохотных, грошовых зарплат и пенсий с их МРОТ, от которого мрут, не выходили на Болотные площади требовать свержения этой людоедской, тотально коррумпированной, глубоко циничной, олигархической антинародной власти. Ну, конечно, колония по определению, не может жить как метрополия, за исключением разве, что, тотально коррумпированной там бюрократии и бандитов. И ничто кроме наживы этих вурдалаков с кастрированной совестью уже не интересует и не волнует, ну, разве, что озабочиваясь лишь тем, где и как скрыть им теперь, (за синими морями, за высокими горами) как возможно более надёжно наворованное и награбленное здесь от охотников грабить награбленное. Бабло окончательно сожрало их ум и душу, степень извращения ими экономики так велика, что ведёт теперь, к деградации и уничтожению нации. Да и внешний хищник там, на Западе, (на Востоке тоже) ожидая этого, полного издыхания добычи, уже заждался. Воспрепятствовать этому невозможно, инфантильная масса всё ждёт добрых царей. То, то ж и была у Игоря такая смертельная тоска по Западу, и лютая ненависть к псевдо коммунистической номенклатуре с её лажей, к партийным супостатам – бесам Ф. Достоевского. Своей патологической алчностью в сочетании с не компетенцией извратившие не только экономическую жизнь общества, но и вообще всю социальную жизнь, превратившие её в одну сплошную лажу. Породившую в нём, так же, как и у многих, цинизм, апатию и безразличие ко всему. Это есть исторический, психологический и даже идеологический контекст, в который погружается сюжет рассказа.

Из множества его похождений и приключений, в один из дней его активного затянувшегося отдыха после тяжёлой армейской службы, имел место такой вот небольшой, но примечательный эпизод: нет, его не черти и не Волонды преследовали тогда. Засидевшись допоздна где-то в кафе, он пьяный, уже не смог добраться в своё поселение, к себе домой. Покуролесив по городу, уже поздно ночью или поутру, он забрёл в подъезд какого-то дома. В те времена подъезды не запирали на кодовые замки, была относительно спокойная жизнь, ну, не убивали прямо на дому, тогда столько, сколько теперь, и не грабили так нагло и беззастенчиво. А занесло его туда, он и сам тогда не знал куда, в дом, расположенный где-то по набережной Мориса Тореза (теперь, это Софийская набережная). А на противоположной стороне Москвы-реки стены и башни легендарного Кремля. И задремал он там, развалившись на ступеньках лестницы, будто замученный тяжёлой неволей или как поверженный вражьей силой Одиссей, в подъезде тамошнего дома. Чуть позже, утром, там проходила группа иностранных туристов, человек семь – восемь молодых людей, примерно его возраста. Проходя по набережной, они видимо, увидели в открытой настежь двери подъезда, лежащего на ступеньках прилично одетого, волосатого молодого человека. И они шумной неугомонной стайкой, что-то возбуждённо говоря на своём языке, вбежали в подъезд, улыбаясь и смеясь, они приветственно махали ему руками. Сразу же зажужжали и застрекотали их кинокамеры, защёлкали фотоаппараты, будто, что-то самое интересное и важное они так неожиданно нашли здесь, путешествуя по городу. Как захватывающую дух нечаянную радость, какую-то редкую заморскую диковинку обнаружили там, где никак не ожидали. Будто чудо, какое, невиданное в свете, увидели и спешили засвидетельствовать его документально на плёнку кинокамер и фотоаппаратов, чтобы затем дома у себя на родине тихими вечерами за чаем или, потягивая, свой, любимый Игорем мартини, вспоминать, просматривая отснятое, о том чуде и его заморской стране, где им посчастливилось когда-то побывать. Чтобы, может быть, разгадать затем на досуге загадочную русскую душу. От шума и суеты, дремавший Игорь очнулся, в ответ им, не вставая со ступенек, он так же, приветливо махал рукой, изобразил улыбку, настолько, насколько ему, это было возможно, после дневной и вечерней попойки, догадавшись, что перед ним иностранцы, сказал им - хелоу. Те в ответ закивали головами, тоже несколько раз повторили – хелоу, ещё ближе к нему направили свои стрекочущие кинокамеры. Торопились скорее запечатлеть это редкое, не обычное явление, будто заинтересовавший их объект, испугавшись или застеснявшись, может быстро покинуть своё место положения, был он, и нет его. Их девушки возбуждённые развеселившиеся таким неожиданным и необычным событием, подпрыгивая на месте, одобрительно хлопали в ладоши, восхищаясь, будто актёром, так талантливо создавшим сценический образ героя, рождённого их воображением. Делясь никак нескрываемыми впечатлениями, они обменивались при этом какими-то непонятными Игорю фразами. После такого короткого мимолётного свидания, так развеселившего и взбодрившего их после скучного хождения по улицам незнакомого города, созерцая его неизвестные им достопримечательности, они на прощание помахали ему руками, улыбаясь и смеясь, что-то тараторя на своём языке, выбежали на улицу. Видимо увидели и почувствовали в нём близкую, родственную душу, были примерно одних лет с ним. Ребята там были, так же как и он с длинными волосами, и похожей на его, одежде. Девушки были, может быть, чуть сдержаннее в выражении своей радости встрече с таким необычным здешним обитателем. Это было как наваждение, его американская мечта, нет, не во сне, а наяву, мелькнула, поманила его и исчезла так же быстро, как исчезает мираж, а он остаётся в ненавистной ему действительности, да ещё в тяжёлом похмелье. И, ха, ха, ха, его прощальный саркастический смех, им вслед чтоб как-то приглушить надвинувшуюся на него тоску обиду, означающий, мол, вы там, а я вот беспомощный здесь. Горько сожалея о том, как несчастен он, хоть, в пору, разрыдаться, он глядел им вслед. Это были его сверстники, счастливые, а он несчастен – сокрушаясь и стыдясь своей беспомощности, думал он. Залетели откуда-то с земли обетованной порадовать и опечалить его.

Окончательно придя в себя, дождавшись своего вожделенного часа (одиннадцати часов), опохмелившись, кое-как, перекусив, в дешёвой столовой, на большее уже не осталось денег, он поехал домой. По дороге в автобусе, его ругала и стыдила какая-то старуха, уронившая, при входе в салон, из-за его не координированных, неуверенных, шатких движений, корзину с покупками, отвозившая на рынок в Москву на продажу какой-то урожай со своего огорода, это обычно какая-нибудь зелень, огурцы, клубника, смородина и крыжовник. Называла его, потерявшим всякую совесть нахалюгой. Она, наверное, не знала, что он сын Валентины Михайловны. Он, развалившись на сидении автобуса, дремал и ничего ей не отвечал, лишь временами открывал полные безразличия ко всему глаза, чтобы окончательно не заснуть и не проехать свою остановку. Ему уже было всё равно, скорей бы добраться домой, отдохнуть и восстановить потраченные за день и почти бессонную ночь силы.

По истечении уже нескольких месяцев, или, даже, может быть, многих месяцев, его родители стали возмущаться, а скорее, как-то робко, чтоб не обидеть ненароком, делать ему замечания по поводу его образа жизни, его неуёмного пьянства, и напоминали, что пора бы ему подумать о работе. Игорь возмущался, приходил в состояние бешеной ярости, когда слышал эти упрёки, и кричал им в ответ, обвиняя их в родительской чёрствости, потому что не позволяют ему ещё получше и подольше отдохнуть после тяжёлой армейской неволи, и намеренно сгущая краски, сравнивал её с тюремной неволей. Для ещё большей убедительности, не находя ещё более сокрушительных аргументов в свою пользу, в таких, уже всё чаще, повторяющихся случаях, он бил на кухне посуду о пол и стены. Особенно, если мать и отец угрожали не дать ему денег на попойку. Валентина Михайловна долго и упорно уговаривала его дать согласие на то, чтобы она, используя свои обширные связи, могла пристроить его, куда-нибудь, где не потребуется от него каких-то больших усилий, подобно тому, как на каких-то там ударных, изнурительных, комсомольских стройках Камаза или Бама, или, на многих других стройках коммунизма в стране. Однако всё было бесполезным. Игорь не поддавался никаким уговорам и увещаниям своих родителей. Ему были глубоко чужды их стенания. Даже брата своего старшего Петьку держал в страхе и напряжении.

Он продолжал куролесить по Москве. Однажды, как это часто бывало у него, он запозднился там и видимо решил заночевать у какой-то своей знакомой Галине на Пятницкой. Несколькими днями ранее он познакомился и очаровал её, где-нибудь в кафе или на дискотеке, и провожал её до дома, наобещав ей во хмелю, что только он тот, что надо. Теперь же, найдя, как ему казалось тогда нужный дом и квартиру, он уверенно звонит в дверь. К нему выходят две какие-то незнакомые весёлые девушки и спрашивают – а, вам кого. Игорь, ожидавший увидеть свою знакомую, немного стушевавшись, сально улыбаясь, отвечает им – а мне Галю можно позвать, предполагая, что она там и подруги, сейчас позовут её, сообщат ей о его приходе. Девушки переглянувшись, говорят – у нас нет такой. Игорь принял это не всерьёз, решил, что они просто почему-то не хотят её позвать к нему, и не торопился уходить, хотел выяснить, в чём же дело. И повёл диалог с ними так, чтобы, без всяких обострений и грубостей ласково шутя, добиться своего: заставить их больше не упрямиться, и позвать всё же, эту его Галю. Он спрашивал, предполагая всё ещё, что это квартира его Гали – а, что вы здесь делаете, ему отвечали, что они празднуют день рождение своей сотрудницы. А вы кто и откуда – продолжал задавать вопросы Игорь, надеясь выйти каким-то образом на свою Галю, и уже через неё стать желанным гостем здесь на вечеринке. Девушки немного смутившись, отвечали ему – а, мы с Петровки 38. Игорь подумал, что это всё тот же продолжающийся их розыгрыш, забава, решивших и дальше над ним потешаться, не понятно ему только, зачем. И нисколько не поверив им, он обычным своим саркастическим ха-ха-ха, нагло с издёвкой, ответил им – а, я с Петровки 39. И вдруг видит и глазам своим не верит, выходит к ним в коридор женщина лет сорока пяти, а на ней милицейский китель с полковничьими погонами и спрашивает – вам, что молодой человек нужно. Игорь, на первых порах пришёл в замешательство, даже несколько смутился, затем опомнившись, вежливо откланялся и поспешно ретировался. Так не состоялась его ночёвка у его знакомой незнакомки Гали. Оказалось, что ошибся адресом, память подвела. Теперь же, было необходимо возвращаться в родительский дом за новой порцией денежных средств, для продолжения своего активного отдыха с развлекательными программами.

Напуганная проказами спивающегося Игоря, Валентина Михайловна всё больше всматривалась в его друзей и приятелей, пыталась понять – кто из них так дурно влияет на него, видимо, не верилось ей, что он сам без чьего либо влияния мог дойти до жизни такой непростой – сволочной. И никто из них не имел тех необходимых качеств в её столь требовательной оценке, позволивших ей, не препятствовать, ему в общении с ними. Она была очень строга, и всё внимательнее присматривалась к тем, кто и зачем приходит к нему, и, обнаружив их не меньшее, чем у Игоря, пристрастие к спиртному, (разузнала о них от знакомых в своём поселении), категорически стала запрещать ему общаться и дружить с ними. И в первую очередь под «огонь» её уничтожающей критики попали его наиболее близкие на то время друзья – Граф, Учитель, Киндин, Лёшка Б. Она гнала их прочь, с порога дома своего, как бы там не возражал Игорь, не позволяя им войти в дом, оберегая его от их тлетворного влияния. Будто это волки лютые с неведомых дремучих краёв приходят заграбастать её Игоря, от которых, во что бы то ни стало, его нужно оградить и спасти. Не хотела видеть посланцев того лютого мира, губящих её Игоря. Хотела уберечь его от пагубного воздействия внешнего мира, чтобы подвергшийся жесточайшей эрозии внешний мир, не захватил её Игоря, не подверг его тяжёлому недугу и гибели, как многих других. А ему говорила, стараясь убедить его, что они конченые алкоголики, и чтоб никогда их не было на пороге нашего дома. Даже иной раз грозила вызовом милиции при их появлении. Предполагала, что такими радикальными мерами поставит своего Игоря на путь исправления. Но, и такие меры предосторожности, касающиеся его спасения от нравственного одичания и гибели, успеха не имели. Но, с кем, же она могла рекомендовать дружить Игорю? Павок Корчагиных и молодогвардейцев, рекомендованных тогда литературой, в природе – в действительности не водилось – не существовало. Комсомол, это гнездовье лжи, цинизма и формализма, уже давно деградировал и морально разлагался. Его алчные циничные руководители втихаря исповедовали иную идеологию – не коммунистическую, ждали своего часа. Так, что не было окрылённых мечтами и перспективами идей высоко духовного общества, кому она могла бы доверить своего Игоря. Ну, наверное, не одна она.

Валентина Михайловна как-то и не думала, и не догадывалась даже, что её сын подвергся тлетворному влиянию Запада и теперь морально разлагался. Хотя иногда на собраниях, имея активную жизненную позицию, она, похоже, что искренне, что-то говорила, про то, как противостоять этому влиянию. Она, наверное, никак не предполагала, не задумывалась, что формализм и фальшь всей нашей жизни не способны противодействовать этому тлетворному влиянию на души многих и многих молодых людей, не только её Игоря. А всякое, всюду навязчивое продвижение ценностей и идеалов, черпаемых из коммунистической идеологии не адекватных нашей подлой, лживой и фальшивой жизни вызывают только сарказм и ещё большее их отторжение и неприятие. Поэтому уходя от этой действительности, находят всё большую усладу и упоение в Западных ценностях, не сталкиваясь с ними в реальной жизни.

И что же, возможен ли какой-то разумный подход к пониманию столь парадоксальной, или может быть даже какой-то нелепой ситуации между реальной жизнью и её идеалом? Ну да, конечно же, к этому времени нашли тот, наверное, единственно возможный ход и к пониманию и к разрешению такого парадокса. Как же, разве могли не найти его, эти виртуозные плуты, шулера и хамы, этот «замечательнейший» «умнейший» выход из такой вопиюще несуразной ситуации, обратив её и на этот раз в свою же пользу. Если никак не получилось за многие десятилетия подогнать смрадную фальшивую жизнь под коммунистические идеалы высоко духовной и высоконравственной жизни…, ну, как, это могло быть, возможно, когда эта идеология с такими ценностями была глубоко чужда царящей тогда в стране алчной, не компетентной, коррумпированной псевдо коммунистической партийной бюрократии. Тогда, лет десять – двенадцать спустя, с приходом той самой пресловутой перестройки, её, эту самую, уже никому не нужную, коммунистическую идеологию охаили и выбросили за ненадобностью.

И чтобы как-то облагородить приходящую ей на смену очередную мерзость, выдать её за что-то светлое, зовущее к лучшей жизни, адепты новой идеологии, чтоб не имитировать им больше всякую там нравственность, совесть, духовность, так и не прижившуюся в деградировавшем обществе. И в очередной раз пропагандистской ложью не смущать, и не волновать, не приводить к коллапсу ещё незрелое сознание иных молодых, совестливых людей. То, саму жизнь, пользуясь всё тем же незрелым (неспособным возразить и много чего, ещё не способным) сознанием и не только молодых людей, сделали всерьёз и надолго ещё более откровенно подлой, циничной, ещё более лживой, и фальшивой. Подогнав её уже под другие идеалы и лозунги – уже, как они уверяют, пресловутые либеральные ценности, совсем не противоречащие теперь этой откровенно подлой и фальшивой жизни. И, теперь, согласно этой либеральной идеологии, её канонам, уже не Павки Корчагины и не Молодогвардейцы борцы с пороками общества стали вдохновляющими примерами подражания молодых. А…, нет, не пугайтесь это теперь норма, когда воры, мошенники, взяточники и казнокрады, оттягивающиеся на райских островах где-то в тропиках и субтропиках стали их идеалом и заразительным примером подражания и стремления к тем выдающимся высотам. Движителем их поступков и повадок стал появившийся тогда хамский и глубоко циничный лозунг, он один из многих подбрасываемых им либеральной идеологией. Нагло взывающий к ним, своим цинизмом будораживший их сознание и низменные инстинкты, как руководство к действию – «почему ты такой бедный, если такой умный». Этот откровенно циничный лозунг, больно ударяющий по самолюбию мало имущей молодёжи – хорошо просчитанный ход – вызов, чтобы вызвать ответную реакцию адекватную этой зловредной идеологии и подвинуть и направить молодых в нужное русло. Толкнуть их на дела «великие» на дела «хорошие» мошенничеству, как ловчее провернуть афёру. И чем больший урон нанести ближнему, тем лучше ему, и далее подвигнуть их к грабежу, насилию и т.д. всё в этом роде. Как возможно более стимулируя в них инстинкт наживы, закрыть им путь и стремления к иным идеалам, вызвать бездуховность и нравственное одичание, приводящие общество к ещё большей деградации и упадку. Чтоб никогда в обществе не возникало протестных настроений. Чтобы олигархический режим общественной жизни был незыблем и вечен. Для этого и расставлена такая идеологическая ловушка, отлавливающая и поражающая души молодых, чтобы навсегда отвернуть их, от других идеологических влияний, проповедующих честность, принципиальность, альтруизм. Зло и цинично высмеиваемых адептами либеральной идеологии, чтобы навсегда искоренить их из сознания общества.


И ещё, как выразительно иллюстрирует всё в том же духе либеральных ценностей; это то, как банковские аферисты, идеологически вооружённые этим лозунгом, безнаказанно и безжалостно, теперь, завлекают в свои мошеннические ловчие сети многие и многие тысячи доверчивых людей. Оставляя их без жилья, а иных лишая здоровья и жизни. Это наглядный пример того, как банковская шпана в особенности, вдохновлена этой идеологией. С молчаливого согласия их олигархического государства, потворствующего этому, вроде, как не официально, втихаря давшего добро этой зловредной волчьей идеологии, влекущей за собой такие мерзкие дела. Орудуют бесы в духе вдохновляющей их идеологии, ни бога, ни чёрта не боятся. Ну, а по другому-то богатым быть невозможно, если они не дети высокопоставленных коррумпированных чиновников или бандитов-олигархов, и не значатся в разряде «золотой» молодёжи, а, если они всего, лишь, «дети рабочих». Такие лозунги время от времени подбрасывают крайне циничные и подлые пройдохи проталкивающие в молодёжные массы «ценности» новой либеральной идеологии, пришедшей на смену коммунистической. Чтобы дезориентировать «детей рабочих» извратив их сознание, морально их разложить, и привести к нравственному одичанию, завести в тупик, откуда не будет выхода. – В конечном итоге люмпенизировать их, лишить их возможности протеста установившемуся олигархическому режиму социальной жизни, в котором у них нет ни малейших перспектив на более, менее сносную жизнь.

А ещё, можно вспомнить, как нанятые аферистами Лёни Голубковы заманивали, всячески завлекали тогда посулами всякой всячины, обещаниями лёгкой жизни в капиталистическом рае, в ловко расставленные мошеннические сети доверчивых, инфантильных, как дети людей, для того только, чтобы этим аферистам безбедно жить в этом самом капиталистическом рае. Неустанно, с утра до вечера на экранах телевизоров этой рекламой промывали обывателю мозги, заманивая его в ловко расставленные аферистами мошеннические сети. Точно так же, как охотник голосом подсадной утки заманивает на ружейный выстрел доверчивую дичь, так заманивали они доверчивых, ещё не пуганных, жаждущих халявы обывателей в сети расплодившихся тогда лохотронов – денежных потрошителей. Подготавливали этим внушением их незрелое сознание к тому, чтобы они безропотно и покорно шли в эти ловчие сети мошенников. Как жадность, духовная пустота гнали советского человека во всякие, расплодившиеся тогда МММ-ы, в ловчие сети аферистов и мошенников. Людоедская, олигархическая власть, той же, мошеннической, асоциальной природы, не вмешивалась в этот процесс. Чтобы пресечь бурную деятельность аферистов и мошенников. Ну, а когда совсем уж до тошноты, чуть не до рвоты «обожрались» всей этой мерзостью либеральной идеологии, и жизнью по её рецептам и канонам, и стали в результате, пуганными, как часто стрелянная охотниками дичь. Началась ностальгия по старым и добрым временам коммунистической идеологии, несмотря на то, что она совсем не походила на ту жизнь, так высокопарно расписываемую ею. И конечно, были и есть немало и тех, насмотревшихся и особенно натерпевшихся от плодов этой волчьей либеральной идеологии наиболее инфантильных из них, теперь же, обольстившихся обещаниями царствия небесного, нашедшие здесь, в религиозных мечтах о нём, себе покой и утеху, и даже смысл своей смрадной жизни.

Ну, а жизнь Игоря и дальше протекала под тлетворным влиянием Запада. Тогда, чтобы реже давать ему денег на попойку и прочие нужды его эстетской жизни, его родители предприняли пришедший им на ум приём – раньше, быстренько позавтракав кое-чем на ходу, тихонько уходить из дома на работу, пока он, ещё не пробудившись, крепко спит. Наивные. Думали, что он так вот перетерпит неделю другую, и больше не будет хотеть пить. Несколько раз они всё же успешно проделали такой трюк. Тогда Игорь проснувшись, не охмелённый и злой, и никого не обнаружив дома, а главное денег, крушил всё подряд в доме – посуду, мебель. В ярости разбивал иной раз стулья, шкафы, табуретки, будто бес в него вселялся.

И однажды, чтобы и на этот раз не выдавать ему денег на попойку, не забашлять его, Григорий Иванович (обычно он выдавал деньги) решил пораньше, поскорее позавтракать и тайком уйти на работу, обмануть, таким образом, в очередной раз Игоря. Он сидел тогда за столом на кухне и быстро, спешно поедал порезанный на большие куски холодец. Игорь уже сообразил про такие хитрости родителей, разгадал их намерения, был не глупым, смекалистым малым и принял упреждающее решение. Намеренно, сделав усилие, чтобы в очередной раз не проспать, он, раньше обычного времени, уже, не спал. Лёжа в постели, он напряжённо ждал. И как только услышал шорохи и прочие звуки на кухне, он поднялся с постели, с опухшей от длительных попоек и давно небритой, заросшей щетиной рожей, с длинными, перепутавшимися всклокоченными волосами, он неуверенной, шаткой походкой вошёл на кухню. Он всё понял, увидев, как жадно в спешке, отец пожирает холодец, глотая его большими кусками, чтобы скорее уйти, не исполнив свой родительский долг, не забашлив его деньгами. Вообразив, как это будет мучительно тяжело, ему не опохмелённому пережить день, он пришёл в едва сдерживаемую ярость, и злобным, срывающимся, осипшим, меняющим тональность голосом, похожим то на рычание, то на шипение, сказал – Батя! Дай червонец на похмелку. Григорий Иванович обернувшись, и не ожидая вовсе, увидеть такую образину за своей спиной, говорящую незнакомым ему голосом. Он сделал поспешный судорожный вдох, собираясь что-то сказать, кусок холодца, оказавшийся в этот момент у него во рту, потоком воздуха увлёкся не туда, куда ему нужно было, и перекрыл дыхательный проток в его горле и застрял там. Он быстро встал со стула, с раскрытым ртом, с расширившимися, испуганными глазами, багровеющим лицом, он резко замахал руками, будто защищаясь от нечистой силы, явившейся к нему, собравшись, было что-то делать, но не успел, иссякали силы из-за отсутствующего дыхания, он упал на пол и прерывисто захрипел. Игорь от неожиданности не сразу сообразил, что ему нужно делать. А делать ему ничего и не нужно было. Валентина Михайловна, его мать – врач, и ещё не успела уйти на работу, собиралась в это время в своей комнате.


Придя в себя от происходящего, видя лежащего на полу отца, сообразив, что дело совсем плохо, Игорь бешено заорал – Ма! Скорее сюда! Вбежала Валентина Михайловна, увидевшая и сообразившая, что происходит, она как-то искусно освободила горло, уже задыхающегося, теряющего сознание Григория Ивановича от злополучного куска холодца чуть не задушившего его. Будто вздумавшего так строго наказать его за такое намеренное безучастие к страданиям и совсем нелёгким исканиям сына. Благополучно пережив случившееся, они поругали затем немного присмиревшего Игоря за пьянство и за такой запущенный неряшливый вид. Но свой червонец, всё же, от любящих его родителей, на похмелку, он получил. Вынудив их и на этот раз, соображая, как обычно по обстоятельствам, выбирая те или иные средства для этого, прибегая и к угрозам, и уговорам, и клятвенным обещаниям бросить пить, вот только последний раз, чтобы выдали денег, и даже, в крайних случаях к истерикам с битьём посуды и мебели. На этот же раз, по случаю благополучного исхода Григорий Иванович, долго не препираясь с ним, положил деньги на стол и спешно ушёл на работу, зарабатывать их.


По истечении ещё скольких-то лет, Валентина Михайловна поняла, что Игорь страдает тяжёлым недугом, мёртвой хваткой охватившим его алкоголизмом. Он уже с удовольствием пил и презираемого ранее портюху и зажирал его, уже, чем придётся. Чаще уже, картошкой с солёными огурцами. Теперь, Валентина Михайловна видимо решила поменять тактику, и искала иной подход, чтобы как-то спасти Игоря и не дать ему свалиться на самое дно, она уже реже стала ругать и упрекать его за пьянство, поняв, что это бесполезно. Она больше по-доброму, без раздражения старалась говорить с ним, почти ласково уговаривала его полечиться. Мягко, стараясь не обидеть его, не задеть ненароком его ранимого самолюбия, говорила, что есть у неё знакомые, и они порекомендуют авторитетных специалистов, способных вернуть его к нормальной, здоровой жизни. Когда Игорь это слышал, то приходил в ярость и бешено кричал ей в ответ – Ты, что дура! Ты себя полечи! Ну, а если уж его кто-то другой упрекал в пьянстве, то он как-то горько иронично отвечал своим обычным, – ха, ха, ха, человек имеет право, хоть на какое-то небольшое счастье.

Но, после того, чуть так трагично не закончившегося случая, Григорий Иванович прожил очень длинную жизнь, на много пережив Игоря, и ушёл в мир иной на девяностом году. Часто, при случае, вспоминая свои прожитые годы, говорил, что он ровесник октября семнадцатого года. Ну, а Игорь всё как-то не нуждался и совсем не дорожил этой жизнью, был совершенно безразличен к ней, с не воплотившейся его американской мечтой. И прожил очень короткую жизнь, всего тридцать семь лет. И однажды, измученный змием зелёным, уставший от этой жизни, будто прожил уже лет семьдесят, сказал, – а может быть там лучше. Так подвёл итог своей жизни. И совсем не ощущал и ни сколько не чувствовал в грохоте и шуме наступившей тогда перестройки, что это, до самозабвения обожаемый им до этого времени Запад, стучится к нему, в отличие от других, слишком наивных, думавших тогда, ну, вот, теперь и у нас будет жизнь, как на Западе. Он с каким-то тупым безразличием взирал тогда на перестроечную шумиху, уже остыл к этому времени и не грезил больше Западом. Наверное, предчувствовал, что на смену одной лажи приходит другая, новая лажа. Он всё пил, пил, остановиться уже не мог, пока не остановилось его измученное сердце. А Валентина Михайловна, на следующий год, она не пережила смерть Игоря. Дальнейшая жизнь, c её придуманными и воображаемыми идеалами к тому времени уже рухнувшими, ей стала, постыла и не имела уже никакого смысла.

Памяти нашего Игоря – неформала.

Сказали спасибо (1): dandelion wine
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 100
     (голосов: 1)
  •  Просмотров: 74 | Напечатать | Комментарии: 0
Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.