Я уже не вернусь. По дымящейся пашне маршируют грачи, как солдаты в строю… Может, завтрашний день, может, позавчерашний горячо полыхнул, золотую зарю обжигая до горсти шипящих угольев. Проливные дожди отболевшей войны - автоматным огнем. Под коростами боли никогда не взойдут семена тишины… Я уже не вернусь. Всколыхнется уставший черный ветер, бед

Винокур

| | Категория: Проза
В общежитии университета проживал тогда студент не то по фамилии, не то по прозвищу Винокур. Нет, нет к знаменитому пародисту этот Винокур, не имеет ни какого отношения, этот рассказ вовсе не пародия на него. Это просто случайное совпадение не то фамилий того и другого, не то совпадение прозвища одного с фамилией другого. О знаменитом теперь пародисте, тогда, вроде бы и не слыхивали.

Стояли тогда старые, добрые доперестроечные времена. Когда ещё, вакханалия перестройки не сотрясала общественные устои того государства. Однако бюрократическая гниль уже серьёзно подъела эти, как тогда казалось, и внушалось пропагандой, незыблемые устои, и время краха было уже не за горами. Предотвратить его не смогло и наше грозное Кэ Га Бэ. Да, скорее всего ему и не нужно было этого. Видимо, эта грозная организация была озабочена только одним, чтобы никто, ни коем образом не посмел мешать своим пониманием и тем более разоблачением партийной бюрократии подъедать не только то, что ещё самую малость, большей частью карикатурно, напоминало тот социализм, о котором они всё твердили, как заклинание. Но и всё то, на чём стоит само государство, его экономические устои – структуры. Это те самые пресловутые устои, и, об их незыблемости так много нам с самозабвением говорили тогда представители и от якобы, общественных наук и всякие пропагандисты тех времён. Ну подъела же гадина материальную базу того самого коммунизма, ну, и о его грядущем, они тоже, немало трепались нам тогда.

Были и тогда понимавшие всю эту фальшь, и уж, с ними-то, по настоящему яростно боролась грозная Кэ Га Бэ. Ну, а теперь же, эта гадина, та самая бюрократическая гниль, с тем же успехом подъедает устои вожделенного теперь, объявленного захватившими политическую власть, вурдалаками, капитализма, всеядна же, однако эта тварь, и ей абсолютно всё равно, чьи устои подъедать капитализмов, коммунизмов, демократий и чего угодно. А, КГБ, они как сторожевые псы оберегали покой, царствующей тогда под прикрытием коммунистической идеологии, прикрывающей от разоблачения их паразитической антиобщественной сути, партократии. Оберегали покой от появляющихся то здесь, то там, возмутителей её (партократии) спокойствия, заявляющих, что обществу не нужна не компетентная, безответственная паразитическая структура, намертво сковав-шая его (общество), лишив динамичного развития. Понятно, что за такие нелицеприятные для партократии высказывания и требования, возмутителей их спокойствия, мешающих им спокойно царить в обществе, ждали тюрьмы, ссылки и психушки. И в дальнейшем, когда их паразитическая, бесполезная роль в обществе становилась всё более очевидной, когда они своей не компетенцией и безответственностью загнали страну в экономический тупик, они в некоторой растерянности, всё же приняли безответственное решение. Безответственное это по отношению к народу, населению страны. Но дело в том, что у этой мрази нет ничего общего с народом. Принятым ими решением было то, что к 1991 году они легко снюхались со своими братьями по классу и разуму с такой же, как и они, паразитической сущностью. В этом их кровное родство с мировой ростовщической олигархией, а не с какими-то там рабочими и крестьянами страны, глубоко чуждыми им. Сдав им страну, в надежде найти у них кров и защиту, точно так, как собирался это сделать когда-то некто Троцкий и компания, положить страну под мировой ростовщический капитал. (Стоило ли так яростно бороться с троцкистами, когда в итоге: спустя чуть более семи десятилетий, бездарная, некомпетентная, безответственная кремлёвская камарилья осуществила их намерения.)

Протекал процесс деградации и разложения в обществе, и КГБ по всяким причинам не адекватно реагировал на всякое; почему-то, всё больше охотились за теми, кто пописывал тогда безобидные ни кем не читаемые стишочки и повестишки ну, на вроде «Остров Крым». Читала их разве что литературная богема, но от неё ничего не зависело, сакраментальное быть или не быть. Усматривали они в этих сочинителях какую-то опасность устоям этого государства, но отнюдь, не за коррупционерами, сожравшими эти устои, охотились они. Экономический тупик порождал тотальную коррупцию, а тотальная коррупция загоняла страну всё дальше в экономический тупик, хотя дальше уже не куда, дальше развал. От чего и рухнула та страна с «коммунистическими» идеалами на поверхности, а в, туне своей, совсем с другими идеалами, идеалы ростовщического паразитизма в душе лелеяли все они. А с ними (коррупционерами), они боролись ну, разве, что понарошку. Видимо умышленно, были коррумпированы.Точно так же, как и теперь. Боролись вовсе не с ворами, мошенниками, взяточниками, предателями, вампирами мертвой хваткой впившимися в тело этой несчастной страны приведшими её к коллапсу, с отвалившимися от неё, омертвевшими частями, и теперь находящейся в предсмертной агонии. Коррупция успешно сожрала ту страну, теперь сжирает она и эту, то, что осталось от той. А коммунистическую идею, идеологию пародировали, конечно, но дискредитировали вовсе не они, (эти самые сочинители), обыватель их и не читал. На самом деле пародию на коммунистическую идею, идеологию, представляла сама партийная бюрократия своим враньём, цинизмом, лицемерием, чванством, хамством, взяточничеством, незаслуженными привилегиями. По своей паразитической природе она была чужда коммунистической идее. Обыватель вживую хорошо это всё видел, хотя его всячески заставляли это не видеть и не верить глазам своим, и пародию на лозунг – кто не работает, тот не ест. – Как партийная бюрократия сладко пила, жрала не работая. Ну, так ладно, а что же, тот самый Винокур? Ну, выше сказанное имеет некоторое отношение и к нему, как некий социальный, психологический и даже идеологический фон, или контекст тем, что связано оно не только с его жизнью, но и с какими-то его думами и переживаниями.

А что я пью? Так вопрошал, иронично, с горечью, хмурясь, много пьющий тогда Винокур, увязающий в трясине алкоголизма, будто оправдывался или отмахивался от назойливых вопросов, если ему, так осторожно, чтобы не вызвать у него злобы, намекали об этом. И сам же, отвечал тому кому-то – а то и пью, что всё равно, всё скоро рухнет! Впереди не коммунизм, а тотальный крах, - пророчил он, подобно древним и теперешним прорицателям и мудрецам. Будто искал в сказанном оправдания и понимания, но никак не осуждения и уничижения от того, что он пьёт. Такое тяжёлое предчувствие было у него почему-то уже тогда. А пока, вопреки пророчеству Винокура, стояла относительно лёгкая, не принуждённая во многом и для многих жизнь, позднее её назовут «застоем».

Конечно, его пророчества никто тогда всерьёз не принимал, думали: мало ли чего спьяну может грезиться, казаться, известное дело, допиваются и до того, что и с чертями разговаривают, услышав, вдруг однажды – зовут их по отчеству, ну, там Палыч, Семёныч, Иваныч, глянув, – чёрт! Вот это чудеса! Являвшиеся к ним черти, и непременно для задушевной беседы с ними, прямо из преисподней, больше вроде не откуда. И чертей же, ждущих своего часа, на всех хватает там. Или, ещё и до голосов допиваются, зовущих их куда-то далеко, далеко в заоблачную даль. Ну, а здесь подумаешь, допился до чего, что крах какого-то там мифического коммунизма ему начал грезится по ночам и дням, хотя кругом плакаты настойчиво взывали вперед к победе коммунизма. Ну, а кто-то, всё чаще слышит голоса из прекрасного далёко, и зовут они их в чудесные края. И мало ли, до чего ещё допиваются, и чем грезят.

Но, стояла тогда ещё пора эпохи глубокого застоя, царствия бюрократии закамуфлированного под коммунизм или социализм. И не дул, ещё тогда, свежий ветер перемен, принёсший позднее эпоху глубокого отстоя, это всё тоже царствие бюрократии и вдобавок к нему, ещё, новое паразитическое сословие из бандитов, воров, спекулянтов, аферистов и мошенников – олигархат. Осчастлививших теперь общество, сворой многих десятков или уже сотен миллиардеров, нужных этой подыхающей стране, как собаке пятая нога. И закамуфлировали его теперь уже, под капитализм и какую-то ещё «демократию» с либерализмом, и всё так же, беззастенчиво, как прежде, врут и врут, уже остановиться не могут. Ну, не писать же, теперь, плакаты – да здравствует царствие бюрократии и олигархии, и, во веки, веков и без всякого камуфляжа. Камуфляж им нужен, – это словесная шелуха про демократию. Они давным-давно обустроили под себя эту страну, чем так сильно, не так давно, был озабочен известный старец, не понимавший бессмыслицу этой затеи. И крах этого царствия, уже не пригрезится не только никаким Винокурам, но, даже, и Кавкам. И «воспел» его, ещё века полтора назад не безызвестный, но теперь-то уже, может быть, многим и не известный М.В. Салтыков-Щедрин. И этому царствию, царствию бюрократии и организовавшемуся в новое паразитическое сословие – олигархату, ростовщическому паразитизму не страшны никакие революции, перевороты, свежие ветры перемен с перестройками, ни вал девятый, да хоть ураганы перемен, ему всё нипочем. Оно живёт себе и здравствует во веки веков, меняя лишь, свои псевдонимы, в зависимости от того, откуда дуют ветры перемен. Ну, как хамелеон меняет свой окрас в зависимости от среды обитания. А советами и рецептами того старца, обеспокоенного, видимо, жутким состоянием деградирующего общества и государства, они не нуждаются вовсе. В деле обустройства этой страны они воспользовались советами и рецептами агентов влияния Запада, помешанного на ростовщическом паразитизме, на умножении мошенничеством бабла. Они уже давно обустроили эту страну, так, как им это нужно, совсем не так, как это грезилось, возомнившему свою нужность здесь, старцу. Не понимал бедняга, что он со своими советами и рецептами здесь никому не нужен. И не было ему нужным спешить со своим возвращением в эту страну.

И вообще, ни в каких обустроителях, они не нуждаются вовсе. Вон их, сколько этих обустроителей рвётся к власти во всякие там думы и в прочие тёплые места, друг друга затоптать, готовы, чтоб только прорваться туда. Это они нам втюхивают, что стараются, якобы для нас, обустроить эту страну. Ну, а на самом деле все эти рвущиеся к власти обустроители – на самом деле разорители страны, озабочены только одним и имеют одну единственную цель, обустроить страну так, чтобы им жилось и весело и вольготно и в полном достатке, проворачивая афёры, промышляя воровством и взяточничеством. Ну, и, конечно же, умножая своё бабло узаконенным ростовщичеством. А до всех остальных им нет никакого дела. Для того и нужны всякие выборы, чтобы все эти «обустроители» не затоптали и не порвали друг друга прорываясь к власти. Таким образом, эти «выборы» хоть как-то регулируют этот рвущийся к власти неудержимый поток всякой мрази. Все эти выборы, уже много десятилетий ничего не меняют. Ну конечно, так прямо об этом не принято говорить, этой братии обустроителей не хочется, чтобы знали о них, как о банальных стяжателях, (ворах, взяточниках, мошенниках, казнокрадов и т.д.) им хочется слыть «элитой», чтобы так их величали. Уж не всё ли это – теперешний отстой грезился тогда Винокуру?

Когда, по истечению времени, верхушка партийной бюрократии, наслушавшись сладострастных речей агентов влияния Запада, особенно её молодая поросль, озабоченная карьерным ростом и жаждой бабла, восседав-шая тогда в обкомах, горкомах ВЛКСМ, о том, как прекрасен этот мир, там у них на Западе. И решили, наконец, ну, разумеется, вместе с номенклатурой КПСС покончить с коммунистической, глубоко чуждой им, так и не прижив-шейся, поэтому, здесь идеологией. И, устроить для себя, ещё прекрасней этот мир, здесь, сказочно обогатившись, внедрив для этого в сознание глубоко невежественных деморализованных людей уже другую идеологию, адекватную теперь их паразитической сущности – идеологию ростовщического паразитизма. И, тогда, можно будет, промышлять им ростовщичеством и прочей разновидностью мошенничеств, если узаконить их, совершив для этого государственный переворот в 1991-1993 годах с молчали-вого согласия одурманенной массы, всякими посулами мыслимой и не мыслимой халявы, дескать, и для них станет этот мир прекрасней.

После восстановления в правах учащегося в университете, Винокур вновь легко и просто вписался в непринужденную и беззаботную студенческую жизнь. Учился Винокур вполне удовлетворительно, теперь уже на третьем курсе философского факультета, во все времена престижного университета. Постигал там премудрости других известных старцев: Канта, Гегеля и многих других. Учился в стенах этого заведения понимать жизнь по рецептам и видениям этих старцев.

Винокур - это молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести, дети-на высокого роста, около, наверное, ста девяноста сантиметров, с широченными плечами, крупной головой и с каким-то унылым кислым лицом. За частые пьянки и дебоши в общежитии, от администрации факультета, он получал много дисциплинарных взысканий, в результате чего со второго курса за пьянство и аморальное поведение был отчислен из университета. В дальнейшем, помотавшись по жизни, немного образумился и понял, что по жизни всё же, легче проболтаться с дипломом, нежели без него и через полтора года вновь восстановился на правах студента в стенах родного университета. Однако, не смотря ни на что, он упорно продолжал искать и познавать истину только в вине. Восстановившись в университете, он всё также пил и часто приходил пьяным в общежитие. Только из-за боязни быть вновь отчисленным, уже без права восстановления, прекратил там устраивать дебоши, научился, всё же, сдерживать себя, уже, более чем, прежде держался в рамках приличия. Но, он не только зверски пил. Иногда, чтобы поддержать имидж будущего философа перед живущими с ним в одной комнате студента-ми-однокурсниками, чтобы они не подумали, что он только пьёт и всё, и больше ничего. И чтобы, может быть, немного поразмять от скуки свои извилины в голове, чтоб не очень слёживались и не подвергались атрофии, он интеллектуально упражнялся. Для интеллектуальных упражнений он подбирал себе подходящих партнёров-оппонентов из числа тех, не посмевших, в случае его неудачных промашек в возникающем споре, так смело давить его своей эрудицией. Таким оппонентом ему обычно был Гена: это худой, невысокого роста, нервный студент. От излишнего волнения, у него, бывало, что тряслись руки, и менялся тембр голоса. Винокур, обычно, смягчив свой баритон в голосе, напустив на себя добродушный вид, на столь-ко, на сколько, это ему было возможно, видимо, для того, чтобы слишком не напугать щуплого Гену, и, приняв апостольский вид, свой диалог с ним обычно начинал так: «Гена, кого это ты там штудируешь?». «Гегеля», - нервно поёживаясь, коротко отвечал ему Гена, не желавший на первых порах вступать с ним в диалог. Винокур, с напускной высокоинтеллектуальной гримасой на лице, продолжал. – Не понимаю я этого Гегеля, всё так запутано у него, ни черта не поймёшь, что есть, что там у него, туман какой то сплошь. Ну, совершенно не понятен он мне. Вот Кант! – глубокомысленно продолжает Винокур, это совсем другое дело, какая точная, ясная мысль, как я его понимаю, он так созвучен моим мыслям, моим воззрениям на вещи, на суть вещей, ну ещё Сократ и Платон, куда не шло, для большего эффекта, до кучи, добавлял ко всему Винокур. – Говорил он медленно, выделяя каждую фразу, внушая собеседнику, что сказанное им, имеет своё совершенное логическое завершение, и всякие возражения здесь вроде, как не уместны. А Гегель, повысив тон, строго продолжал Винокур – в нём совершенно отсутствует какая бы то, ни было ясность, бред какой-то во всём. Вышедший из равновесия нервный Гена, своим тихим, шипящим голосом, говорил ему, всё, наоборот – А мне мало, понятен Кант, настолько путано он всё излагает, что не скоро станет понятно, что же он хочет сказать, другое дело Гегель всё ясно, прозрачно, просто наслаждение его читать. Не люблю я Канта, заканчивал критику Канта и заодно Винокура, Гена. «А я не люблю Гегеля», - повысив голос чуть ли, не до рычания, отвечал, недовольный возражением, но всё же, сдерживающий себя негодующий Винокур. На этом длящиеся самое непродолжительное время умственные упражнения заканчивались, (можно переходить к водным процедурам). Потянувшись, сделав вольные движения руками, Винокур был доволен интеллектуальной разминкой и оба, удовлетворённые и ублажённые умной беседой, интеллектуально размявшись, вовремя прекратив её, чтобы избежать надвигающегося состояния лютой злобы, продолжали далее заниматься каждый своим делом. Даже Гена, нервный, замкнутый в себя, приученный Винокуром к этой процедуре, поначалу как-то всё нехотя, не желая с ним говорить, теперь ничего, втянулся в подобные кратковременные диалоги с ним. С Геной, Винокур упражнялся, гораздо чаще, выбирая его для беседы, нежели других, проживающих в одной комнате с ним сокурсников.

Конечно, схоластика того и другого, в равной мере не имела никакого отношения к жизни Винокура. Это дотошный Гена скрупулёзно, въедливо вникал и искал какую-то суть в схоластиках там всяких философов. А Винокуру не было никакого дела до них, разве что создать тот же имидж, имеющий более высокий рейтинг теперь, чтобы покинуть когда-нибудь задворки этой жизни и пробраться в места её, более чтимые и значимые, и может быть злачные, и, сулящие значит, какие-то большие преимущества в этой жизни. Конечно, пьянство сильно мешало Винокуру осуществлению такой затеи, а побороть его и не пить совсем он уже никак не мог, и пил даже, не веселья и потехе ради, а всё больше, от скуки и тоски, граничащих с депрессией, и в чём-то другом найти себе утеху он никак не мог.

Гена, проживающий с Винокуром в одной комнате, был прилежным студентом, был почти аскет, большую часть своего времени отдавал чтению и подготовке к семинарам и зачётам, за прошедшие три года учебы, в пьянстве замечен не был, и в отличие от Винокура по утрам никогда не пил холодную воду или огуречный рассол. Двое других студентов проживающих здесь же, особым прилежанием к учебе и аскетизмом себя не томили, пили умеренно, большей частью по праздникам, иногда по выходным дням, до такой степени, чтобы грезились им какие-то крахи и апокалипсисы, они никогда не пили, довольно уверенно шли к поставленной, только им понятной цели. В отличие от Винокура были гораздо более себе на уме.

Винокур, частенько, поздно приходящий с очередной попойки, пил обычно где-то в других местах, на других курсах с близкими по духу, и склонными к пьянству студентами. И видя всякий раз, сочувствующие, осуждающие взгляды, живущих с ним в одной комнате сокурсников, уничижающие его, мол, совсем пропадающий, гибнущий в пучине пьянства человек. Особенно, может быть Гены, по обвыкшемуся к этому времени к его пьяным проделкам, и уже, слишком сильно не боявшегося его, по сравнению с тем, как это было на первых порах, когда он, в страхе бледнел при виде вваливающегося в комнату, обычно поздно вечером, огромного детины, едва стоящего на ногах Винокура. И если, в очередной раз, он бывал сильно пьян, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, чуть ли не на грани потери рассудка, он уже не выдерживал их настороженных, осуждающих взглядов, они приводили его в возбуждённое состояние, граничащее с яростью. Он начинал громко, яростно кричать апокалипсические пророчества, ну, прямо как буйно помешанный в палате психбольницы. Что всё вокруг бессмысленно, что нелепа вся их напускная правильность, всё равно скоро всему грянет крах, всяким там коммунизмам, всё станет не нужным лишённым всякого смысла и ничего другого в этой жизни не остаётся, как только, спиться и подохнуть – бешено маша поднятыми вверх руками, сжатыми в кулаки. Крах коммунизма и загробные потёмки всё чаще мерещились ему, когда он сильно напивался. А вы, что думаете – всё так же, в гневе обращаясь к ним, продолжал он свой яростный монолог – это что, жизнь? Оглянитесь вокруг. Вся наша жизнь, это пародия на жизнь. Вы понимаете, что-нибудь в этом? – как бешеный, в исступлении кричал он, нет, ни черта вы не понимаете, слишком скушно следовать инстинкту самосохранения, а жизнь, вся наша жизнь нелепа и бессмысленна и невозможно придать ей смысл и какую-то целесообразность! И весь смысл в жизни, это сама пустая, никчёмная бессмысленная жизнь! И вы, ничтожные приспособленцы, Иуды, сдадите всё! – указывая пальцем на них кричал в отчаянии, почти в буйстве Винокур. Чем, видимо, очень хотел доказать и внушить им, заставить их каким-то образом поверить его предначертаниям, что его упадническая, пессимистическая позиция, на сей момент жизни, как раз адекватнее, правильней той притворной и бездумной, которой, как на заклание следуют они. И имеет она больший смысл, к грядущей перспективе. Очнитесь – злобно взывал он – это всё мишура, пустое! После непродолжительной паузы, язвительно добавлял – понимаю, вам нет никакого дела до этого – карьера, благополучие превыше всего. Стараясь как-то возмутить, поколебать – пошатнуть их олимпийское спокойствие. Когда он был пьян, то их спокойствие почему-то всегда раздражало и возмущало его. Будто нечистый вселялся в него. И с каким-то остервенением рвал его изнутри, на части, понукая его на такие безрассудные выходки. Когда он был трезв, с ним, такого, никогда не происходило. Только не так часто им приходилось видеть его трезвым.

Это, видимо и было философским кредо Винокура. Закончив свой монолог, надеясь, что всё же, убедил их, чтоб не смотрели больше на него, так сочувственно, уничижительно и неодобрительно, как на убогого и гибнущего ничтожества. А, если, и не убедил, то дал по его разумению, достойную отповедь им. Никто из проживающих с ним в комнате студентов, видя его в таком буйном состоянии, ни в какой диалог с ним, никогда не вступал, у них было другое видение своих перспектив и жизни вообще. Ничто не могло поколебать их личных убеждений в том, что ничего важнее их карьерного роста в этой жизни не существует. И какие-то там устрашения Винокура ни сколько не могли поколебать их, или заставить задуматься об этом. Всё, что они слышали от Винокура, считали это его пьяным бредом, не заслуживающим их внимания. Но с приходом перестройки, в результате «тектонических» катастрофических общественных процессов, «почва» стала уходить из-под ног многих карьеристов. И не всем карьеристам удалось устоять и продолжить свой карьерный рост, многие потерпели крах и провал своих карьеристских устремлений.

Винокур был напрочь лишён социального оптимизма, и негде было его почерпнуть ему, как глоток исцеляющей влаги гибнущему от жажды путнику где-то в безлюдной пустыне. Его не было ни в философских трактатах всяких древних и не очень старцев, сочинявших их, когда узнавал он что-то в них, учась всяким премудростям на факультете. И ничего кроме тоски и скуки он в них не находил. И в реальной жизни он не находил какого-то, может быть потаённого места, где мог бы его почерпнуть. Ну, разве, что только в утопиях о городах Солнца, он смог бы утолить жажду социального оптимизма и обрести покой и уверенность в завтрашнем дне. После чего уже не грезились бы ему апокалипсисы – крахи, обрушения, коллапсы, позднее дефолты всяких несовершенных общественных конструкций, спроектированных алчными, некомпетентными конструкторами, повергающих многих других людей, и в частности Винокура в глубокий социальный пессимизм и апатию.

А, чтобы, сказанное уже неоднократно, было ещё более убедительным, он в порыве гнева, продолжая свой монолог, яростно стучал своим кулачищем по столу, будто желал разбить его в дребезги, как главного своего противника, какой-то протест рвался из его нутра наружу. А на магнитофоне по вечерам в их комнате, так же, как и во многих других, тогда звучала жизнеутверждающая новомодная песня (… как прекрасен этот мир – посмотри – как пре- кра-а- а-сен э-т-о-т ми-и-ир… ) её звучание как издевка или вызов Винокуру не то дразнило не то призывало его одуматься, сменить жизненные ориентиры, и жить как-то по иному, призывало смириться со всем, и смиренно не чертыхаясь и не бултыхаясь плыть по течению этой жизни, под такие оптимистические слова и мелодии этой песни. Он же, заслышав эту песню, морщился и тряс головой, как от какой-то горечи по оплошности попавшей ему в рот и вызвавшей неприятное ощущение. Умонастроение Винокура совсем не совпадало с умонастроением, создающим этой песней. Он вообще ко всякой музыке был прохладен. Она его не занимала ни сколько. Ему, конечно же, ни в чём не возражали тогда – все просто молчали. Большей частью считали это всё его пьяным чудачеством и сумасбродством. Будто ворвалось что-то, какое-то досадное недоразумение, пытающееся сдвинуть их с устоявшегося уже положения. Оно пошумит, и само собой, успокоится и утихнет, не причинив никакого ущерба никому. Но ничего, после всей этой поздне вечерней или ночной коловерти, уже на утро, если нечем было опохмелиться, попив холодной воды или рассола, он был тих, угрюм и про- та- ра- ри- ра- раков какую-то простенькую мелодию, обычно раньше всех покидал помещение, чтобы, где-то пораньше, перед занятиями в университете, опохмелиться, ну, а живущие с ним в комнате его сокурсники, неспешно собирались на занятия, совсем забыв о нём, будто ничего и не бывало вчера поздним вечером; до следующего раза, когда вновь вечером, ввалится пьяный Винокур.

В дальнейшем, по мере продвижения в учёбе, пробираясь всё дальше от курса к курсу, Винокуру пришлось жить в высотном здании, где очень не просто располагались жилые сектора, с всякими там поворотами и зигзагами, где и трезвому запутаться не мудрено. Часто пьяному Винокуру стало, совсем сложно отыскивать нужный «фарватер», чтобы проследовать в свой жилой сектор и найти там свою комнату. Однако Винокур проявил недюжинные способности в области логического мышления, не зря же, его на факультете обучали логике и всем премудростям логических построений. Он обнаружил тогда, что, как только, он выходит из лифта на своем этаже и, если, посмотреть в сторону, где расположен его жилой сектор, то было видно, что там висит портрет математика Н.И. Лобачевского. Умершего многим более полтораста лет назад и, если дойти до этого портрета, то будет поворот налево и там по коридору, шестая по счету его комната. Так он и делал долгое время, проживая в жилом секторе высотного здания. Когда он, в ломину пьяный, откуда-нибудь, с очередной попойки добирался в своё жилище, то при выходе из лифта на своём этаже, он поворачивает голову туда-сюда. И, как только, в поле его зрения попадает портрет Н.И. Лобачевского, в его мозгу срабатывает особое, дежурное устройство, потому что весь остальной мозг охвачен параличом и практически отключен и не участвует в анализе ситуации, из-за тяжелого токсичного действия алкогольного яда. Дежурное устройство, единственный отдел в его мозге, который хоть как-то, волевым усилием контролирует ситуацию и следит за выполнением дальнейших команд, даёт добро и далее, подчиняясь отработанной и хорошо отлаженной схеме, Винокур легко находит свою комнату. Напиться так, чтобы на портрете не узнать Н.И. Лобачевского, такого с ним не случалось, он так никогда не напивался, и потому хорошо отлаженная им схема, работала безотказно. Но, тем не менее, однажды всё-таки произошел прокол, случилось, всё же непредвиденное, имеющее для него неприятные последствия.

В тот день, поздно вечером, как часто и обычно с ним, бывало, он добирался в свой жилой сектор, в свою комнату с очередной попойки в ломину пьяный, и почему-то, как потом выяснилось, он в лифте нажал кнопку не своего этажа и попал в жилой сектор этажом ниже. Каким же было тогда его изумление, когда, выйдя из лифта, сколько не крутил он головой, а портрета Н.И. Лобачевского нигде не было видно. Обезумевший от перепоя и досады, он метался по чужому этажу, нигде не находя того маяка, который всегда указывал ему нужный «фарватер». Мечась в разных направлениях, по разным коридорам и нигде не находя портрета Н.И.Лобачевского, Винокур пришел в звериную ярость, в одной из комнат приняв её за свою, повредил дверь и сорвал дверную ручку. Пометавшись по лабиринтам этажа, он видит, как из какой-то комнаты выходит маленький и щуплый в очёчках паренёк, с книгой и тетрадью в руке, засидевшийся там допоздна за подготовкой к семинару, наверное, из тех немногих, ищущих истину не в вине, а в книгах и в учебных пособиях.

Винокур, с видом огромного, разъярённого, изголодавшегося зверя, увидевшего свою добычу, в несколько сильных прыжков, тут же, оказался рядом с этим до смерти испугавшимся пареньком, и взревел, яростью голодного зверя, глядя своей жертве прямо в глаза: «Где Лобачевский»? Паренёк, ничего не понимая, от страха только дрожал. Взяв, паренька, своей ручищей за ворот рубашки, и чуть не вытряхнув, его оттуда, Винокур взревел пуще, прежнего: «Я тебя спрашиваю мерзавец, где Лобачевский»? Жалкий, перепуганный чуть не до смерти паренёк в здоровенных руках Винокура, еле-еле переборов смертельный страх, видя перед собой огромного, свирепого, как дикий зверь, пьяного и незнакомого ему детину, с большим трудом, теряя от страха голос еле, еле выдавил из себя, почти шёпотом, запинаясь, сказал: «Я не знаю никакого Лобачевского». В страхе, он видимо подумал, что Лобачевский это прозвище какого-нибудь собутыльника этого незнакомого ему пьяного детины, неизвестно откуда и зачем взявшегося, никогда ранее не появлявшегося в их жилом секторе. Ниче-го, не добившись, матерно ругаясь, Винокур оставил до смерти перепуганного паренька. Он ещё долго ночью шатался по всему этажу жилого сектора, пугая его обитателей, в поисках своей комнаты или портрета Н.И. Лобачевского, который в подобных случаях, всегда неизменно указывал ему путь к комнате. В ярости рвал ручки незнакомых ему дверей, намереваясь, всё же, и таким образом, обнаружить дверь в свою комнату. Предполагал, даже, что намеренно, недруги убрали портрет Лобачевского, чтобы сбить его с истинного пути к желанной цели.

На этом этаже жилого сектора, этой ночью ещё долго слышали матер-ную ругань. Видели, что по этажу шатался какой-то здоровенный детина и матерно ругал какого-то Лобачевского и ещё кого-то и что-то. И сильно пугал проживающих там студентов, по необходимости выходящих в коридор. Даже, хотели вызвать оперативный комсомольский отряд университета, но было уже слишком поздно, далеко за полночь. Только под утро на этом этаже всё стихло. Утром Винокур немного пришёл в себя и разобрался с тем, что с ним произошло. На следующий день в деканате факультета стало известно о том, что Винокур, находясь в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, устроил ночью дебош в жилом секторе университета. И такая строгая, не плохо освоенная логическая конструкция и та серьезно подвела Винокура. Потому что о случившемся в то же утро донесли в деканат факультета, где после восстановления, он получил первое дисциплинарное взыскание и предупреждение о повторном исключении из университета, если в деканат ещё раз поступит сигнал о его аморальном поведении. Угрюмый, и не выспавшийся из-за какого-то кошмарного ночного бдения, Винокур заверил деканат, что случившееся, по какой-то его небольшой оплошности, впредь, никогда не повторится.

Ещё не занялась заря перестройки, а Винокур, напиваясь, продолжал пророчить то, что скоро грянет крах. Ещё и в том ирония, что таким смешным образом балбес Винокур поставил своё безвестное имя рядом с великим Н.И. Лобачевским.














Сказали спасибо (1): dandelion wine
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 100
     (голосов: 2)
  •  Просмотров: 125 | Напечатать | Комментарии: 1
       
12 декабря 2017 11:14 Michantro
avatar
Группа: Дебютанты
Регистрация: 11.05.2017
Публикаций: 0
Комментариев: 8
Отблагодарили:0
Читаю и понимаю, что чего-то не хватает, каждый новых абзац по сути является коротким рассказом. Думаю, стоит придумать подзаголовки для каждого из них. В некоторых повествованиях, на мой взгляд, нет логической точки. А так, довольно таки и не плохо.
Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.