Как мужики коня депутатом выбирали

           Зовут меня Михал Сидорыч Перепелкин. А работаю я в сельском кооперативе   «Горький удел», то бишь по-старому — в колхозе-передовике «Светлый путь»,   агрономом. И хоть жизнь нашего села небогата на разные там исторические  происшествия — все-таки не Москва али там Питер с ихней историей, — но о  выборах собственного депутата, бескорыстно честного труженика, следует рассказать особо.

 Итак, дело было в июле. Денек стоял жаркий, пот глаза заливает. Присел я, значит, в тенечек отдохнуть. И вижу: бежит кто-то. Присмотрелся получше: ба, интеллигентишка, учитель наш школьный, Амвросий Федорович Дружинин. Тщедушный мужичок, лет 40 с хвостиком.

 — Сидорыч, — кричит он во все горло. — Я тутась депутата нашел. Представляешь, взяток не берет, свого бизнеса нема, работает наравне со всеми. Да и надо ему по жизни немного. Зато если взъерепенится, то держись, село: полдня не уймешь.

 Почесал я в затылке.

 — А кто это? — любопытствую.

 Федорыч аж просиял от гордости.

 — Коня «Забияку» знаешь? Так он и есть, родненький!

 Ну, думаю про себя, совсем Федорыч от науки сбрендил.

 — Да не тронулся я, Сидорыч! — как бы оправдываясь, зачастил Дружинин. – Я намедни одну интересную книжонку читал. «Жизнь двенадцати цезарей» называется. Так ее автор, римский историк Светоний, пишет: дескать тамошний император Калигула, тиран, каких свет не видывал, вздумал свого любимого коня Инцитата консулом сделать!

 Тут Федорыч сделал минутную паузу.

 — И, что б ты думал, убили, ироды! Но не коня, а Калигулу... Но это присказка. Вот я и решил, Сидорыч, по примеру Калигулы, из «Забияки» депутата сделать. Он ведь конь справный. За него все село горой встанет.

 Призадумался я: «А чем черт не шутит? Мож, Федорыч и прав будет! Он мужик ученый. Ему видней, что и как».

 Потом сказал:

 — Тут дело сурьезное. Его одним махом не решишь. Да и, во-вторых, подписи требуются. Сам-то я не против, а вот как мужики к нашему предложению отнесутся, вопрос из вопросов. Их ведь прежде напоить надо, а опосля и о деле калякать.

 — Да о чем тут гутарить? – наступает на меня Федорыч. – Я намедни в поддержку «Забияки» пятьдесят старух подписал. Осталось токмо председателя, мужичков да молодежь уговорить.

 — У него без литра и делать нечего… Ты сам-то много самогонки успел заготовить.

 Федорыч почесал в затылке, прикидывая.

 — Бутылей тридцать, пожалуй, будет. Да у тещи еще десяток наберется.

 — Плюс мои двадцать. Итого шестьдесят, — подсчитал я. — Конечно, маловато будет. Но на двести мужиков вродь по стакану выходит.

 — Да не. Не прокатит. Им што стакан? Только горло смочить.

 — Тогда, Федорыч, айда к родственникам. У них, дай Бог, еще столько ж наберем.

 На том и расстались.

 Но Федорыч мужик не промах, и не успел я утром спросонья глаза еще протереть, как он застучал в мою дверь:

 — Сидорыч, одевайся быстрее. Мужики в клубе ждут.

 В клубе не продохнуть от самосада. Мужики, чувствуя важность момента, принарядились. Впервой свого кандидата, чай, выбирают.

 — Ну вот и избиратели собрались, — произнес Федорыч, протискиваясь к наспех сколоченной трибуне.

 — Товарищи! Ленин сказал, что каждая кухарка может управлять государством. Верно?

 — Верно! — глухо поддержали Федорыча мужики.

 — И люди труда действительно им управляли! От сохи и станка поднимались до министров и показывали капитализму «кузькину мать». Колхозы и заводы процветали. Все свое, нашенское. А что теперь? Заводы на ладан дышат, в селе работы не найти. Кругом ширпотреб китайский. Где выход, товарищи?

 Федорыч обвел зал вопросительным взглядом.

 — Выход токма один — в своем кандидате, чтоб он нашенские интересы защищал. И такой кандидат есть. Деревенский труженик и работяга, конь «Забияка».

 Речь Федорыча потонула в бурных аплодисментах.

 — Наша программа проста. Во-первых, достойное существование людям труда. Во-вторых, развитие села и отечественной промышленности. В-третьих, каждому гражданину по участку земли в вечное пользование. В— четвертых, богатства недр, лесов, океанов и морей принадлежат народу. И с этих богатств, товарищи, каждый гражданин имеет свою десятипроцентную ежегодную долю. Также нашему кандидату небезразлична судьба пенсионеров и ветеранов, чьи смехотворные пенсии обеспечивают только жалкое существование. Поэтому он предлагает повысить их, а заодно и зарплаты, в четыре раза.

 Зал в очередной раз потонул в нескончаемых аплодисментах.

 «Ну и мастак, — думал я, слушая Федорыча. — С такой башкой не учительствовать, а в Кремле заседать. Все по делу да складно».

 — А о матерях-одиночках опять забыли?! — горестно воскликнула ворвавшаяся, как метеор, Клавка-кладовщица.

 — Нет, Клавдия Петровна! – торжественно произнес Федорыч. – Конь «Забияка» обещает повысить детские пособия в три раза, а также государственную поддержку всем русским женщинам, оставшимся без мужей.

 — Такая баба, как Клавка, свого не упустит, — сказал кто-то в зале.

 — Ну а теперь, товарищи, приступим к голосованию.

 После этих слов Федорыч, с важным видом надев очки, сел за председательский стол и разложил перед собой бумаги.

 — Сначала ко мне, товарищи! И после того как ваша подпись удостоверит участие в выборах, подходите к Перепелкину.

 — Эй, пострел, куда влез без очереди! — раздался громовой бас шестидесятилетнего Данилыча на молоденького двадцатилетнего паренька. — Ишь, молодежь растет. Старость не уважают. Токма один гонор да спесь. А все, значит, без отцовского ремня растут, бесенята! А ну марш в конец очереди, покамест я тебе уши не надрал.

 — Тише, товарищи! Тише! — кричал Федорыч, пытаясь сдержать рвение поверивших в «Забияку» избирателей.

 Но тщетно! Расталкивая друг друга локтями, мужики протягивали ему свои паспорта, быстро расписывались в каких-то бумагах и, вылезши с матюгами из одной давки, устремлялись в другую.

 Бутылки пустели на глазах. Самогона явно не хватало. Клуб гудел, как потревоженный улей.

 — Ну все, Федорыч, баста! — сказал я, наливая последний стакан. — Теперь айда к председателю.

 Избирательная кампания была завершена. Однако часть мужиков, захмелев от выпитого, устроила в клубе драку. С большим трудом дерущихся разняли.

 Федорыч обвел место боя грустным взглядом. Два окна оказались выбитыми, стулья сломаны, на стенах и на полу местами виднелась кровь.

 — Да-а, де-ла-а, — протянул он. — Лес рубят, щепки летят. Что председателю скажем, Сидорыч? Погром устроили, а не выборы!

 — «Забияка» депутатом станет — новый отстроим, — произнес я. — Сделанного уж не воротишь.

 По селу заплетающиеся голоса горланили русские песни.

 От клуба до дома председателя рукой подать. На фоне лачуг с покосившимися крышами он, добротный, с резными окошками и дубовыми стенами, смотрится сказочным исполином из иного, далекого мира. Рядом с домом, напротив палисадника, деревянная скамейка, на которой ближе к вечеру судачат о своем нелегком житье-бытье деревенские сплетницы.

 В тот день жена председателя, полногрудая и розовощекая Глашка, за которой по молодости пытался приударить Федорыч, присматривала за цыплятами.

 — А мы к вам, Глафир Тимофеевна, по делу, — сказал Дружинин.

 — Муж занят. Велел никого не пущать.

 — Так ведь, Глафир Тимофеевна, дело сурьезное, — вставил я. — Можно даже сказать, общегосударственного значения. Отлагательств не терпит.

 — Знаю я ваши дела, — не сдавалась Глашка. — Кому картохи, кому денег одолжи, кому самогонки налей. Ишь горланят — праздник устроили. И куды только жены смотрят.

 — Да што вы, Глафир Тимофеевна, на нас взъелись. Мы с Сидорычем по пустякам беспокоить не станем.

 — Ладно, проходите. Только недолго у меня.

 Мы вошли в избу.

 — Кого там еще леший принес? — раздался в сенях хриплый голос председателя, широкоплечего, 45-летнего мужика, чьи огромные кулаки не раз трезвили деревенских пьяниц.

 — Да не кипятись ты, Петр Владимирыч, — взял быка за рога Дружинин. — Это я с Перепелкиным по поводу депутата пришел.

 — Какого там еще депутата? У меня тут уборка на носу. Денег кот наплакал. А вы со всякими глупостями лезете.

 Дружинин достал из-под полы бутылку. Лицо председателя вмиг просветлело.

 — Так бы сразу и сказали, что по делу пришли, — сказал он и, приоткрыв окно, прокричал. — Глашка, бросай цыплят. Гости пришли.

 Вскоре на столе появилась кастрюля со щами, банка огурцов и тройка стаканов.

 — Так кого ж вы в депутаты наметили? — поинтересовался председатель и залпом осушил первый стакан. — Ух, и крепка-а! Аж дух захватывает.

 — Коня «Забияку», — проголосили мы хором. — У него и нрав буйный, и кличка подходящая.

 Председатель поглядел на нас сурово, а потом ухмыльнулся.

 — Вы што, мужики, с дуба рухнули али с ума посходили? Кто ж коня депутатом выбирает? Мож, вы его и президентом поставите?

 — Да ты подумай, Петро, — зачастил Дружинин. — Он с малых годков на селе работает. Таких трудяг, как он, днем с огнем не найти. А насчет президента, дойдет и до него очередь. В Уренях, когда Николашку из-за Гришки скинули, мужики свого царя выбрали, чтоб, значит, по совести и по-ихнему было. А чем мы хуже уреновских? То-то и оно, ничем. Такие ж рассейские мужики.

 Федорыча, разгоряченного самогонкой, начинало нести.

 — Погодь, так он же говорить не могет?

 — А зачем ему говорить? — усмехнулся хитро Дружинин. — На это есть мы, помощники депутата, то есть я с Сидорычем.

 — Ну добро-о! — протянул председатель. – Я согласен. Только не забудьте к посевной тракторов штук пять да комбайнов с десяток прислать.

 На том и порешили. А с утречка сели мы с Федорычем в полуторку и рванули в город. «Забияку» регистрировать. Да не тут-то было. Нашла, значит, коса на камень. В избиркоме глазенки вытаращили, пальцами у виска крутят да посмеиваются. Мы в одну дверь, вторую — везде от ворот поворот. Ну, Федорыч, видя тамошний беспредел, не сдержался да как начал крыть тамошних бездельников по матери:

 — Засиделись! Зажрались тут! Честного трудягу, за которого все село проголосовало, не пущаете. А какого-нибудь жулика, пожалуйте. Но я этого так не оставлю. До самого президента дойду!

 Да что толку, пробовали и к президенту — не пускают, и баста!

 В общем явились мы в село не солоно хлебавши. Но где русский мужик не пропадет? Так и Федорыч не сдался.

 — Сидорыч, я тутась и в ООН, и в европейский суд написал о творящемся у нас беспределе. Там все-таки Европа, разберутся. У нас же правда, как в лес ушла.

 Теперь вот ответа дожидаемся.