РЕБЁНОК И РОСОМАХА

РЕБЁНОК И РОСОМАХА – отрывок

Я пару месяцев работал в приграничье, на рытье окопов. И привёз оттуда этот рассказ. Про то, как человек тихий, мирный, под факелами и ором толпы превращается в зверя, оборотня – а потом, наглотавшись чужой крови и изблевавшись ею, вырывает свою душу из когтей сатаны. И подыхает сияющий

Маленький щень, окружённый стаей волков.
Он, кутёнок, совсем не понимает, и теперь уже никогда не поймёт, что его с минуты на минуту растерзают живьём – а сейчас просто играются от звериной скуки, как с шерстяной букляшкой.
Щенок рычит, кидаясь то вправо то влево, вперёд и назад, когда чувствует, что у него покусывают хвост острыми зубами, клыками. Его иногда лапами бьют по носу, небрежимо и высокомерно: а кутьку от этого ещё обиднее, злее – и он с яростью обретаемой отваги бросается на своих оскорбителей. Тихонько, исподтишка, внутри себя чуя, что здесь, на этом пустынном пятаке земли, для него готовится какой-то подвох.
Он ещё не скулит, а порыкивает: но прежний буйный задор угасает, потому что ему совсем мало лет, и щенок в нём уже устаёт, а всё больше проявляется слабый кутявка. Волки видят это, им становится скучновато: и они подталкивают носами, пока ещё не оскаленными в пасти, его увальневое тельце. Кутёк барахтается, кубыряется, подставляя для них свой мягкий молочный живот, как будто предлагая – ну ладно, пощекотите меня коготками, и можете уходить по своим делам. – Так с ним всегда играла его добрая, хозяйственная мамка.

Тут в раскуроченную, разбитую взрывами хату, ворвался горячечный Росомаха. Он походил своей красной рожей на бесноватый градусник тяжелобольного.
- Что вы здесь пособрались? Трофеи делить? – В его насмешливом голосе слышалась золотая нота: он явно собирался вывернуть карманы у побратимов.
- Нет тут никаких трофеев, - грубовато ответил зрелый мужик, держа автомат на плече, и поворачиваясь его дулом в лицо Росомахе. – Зато погляди, какую кукляшку мы достали из погребца.
Он махнул ладонью, чтоб ребята раздвинулись: и все послушно отступили в сторону. На грязном полу между ними кувыркался карапуз в синем джинсовом комбинезончике, шаря румяными ручками по чёрным кирзовым ботинкам.
Росомаха радостно ощерился, и достал большой нож. Всем показалось, что сейчас он отрубит маленькую руку по локоть, и начнёт её грызть. Это было, конечно, противно; но никто бы не удивился.
- Сколько ему? – спросил острый ножик, поигрывая своим лезвием на пуговицах синей джинсы.
- Да года три, а то и того меньше, - ответил чей-то штык, слегка приржавевший от крови.
- Вы когда-нибудь кушали варёную человечину?
Солдатам показалось, будто они стоят под шатром каннибала, а тот угощает их своими вкусными соседями.
- Росомаха, одумайся. Он же совсем малой, едва народился. Давай просто зарежем, или тут оставим. – В голосе зрелого мужика послышалась брезгливая трусость.
Хищник на четырёх костях поползал вокруг малыша, сначала лая как собака, а потом рыча будто волк – дразнясь и ёрничая. Наконец встал в полный рост: крепкий, поджарый, с лёгким брюшком уже отобедавшего зверя:
- Шуткую я, расслабьтесь. Мы лучше сделаем вот что… - он расстегнул свой бронежилет, и упаковав мальчонку словно бы в носильную сумку, поднял его на ремнях и перекинул через плечо. Малыш даже не захныкал у него подмышкой, выглядывая оттуда как кенгурёнок из мамки.
Враз повеселевшие солдатики с большой радостью стали похохатывать, натужно подначивая своего опасного вожака:
- Уж не сиськой ли ты его кормить думаешь? – Это теперь нам и корову в плен надо брать! – Если хлопец наш, а не вражеский, то на сале поднимется!
С шутками да прибаутками вышли из дома, оглядывая моросящее небо. В такую нелётную погоду можно было не бояться всевидящих глаз железных орланов.
Росомаха чему-то улыбался, поглядывая подмышку. И улыбка его была непохожа на прежний оскал, будто и вправду это он разбеременел только что, а не та растёрзанная девка когда-то.
- Вы там всех добили? Никого из живых не оставили? -
Ему стало стыдно: не перед побратимами, срать он хотел на их думки и мнения – а внутри себя. Ведь он же не таким представлялся, лелеял и холил – и не за тем стрелял да резал людей, их живую плоть. Ему почему-то казалось, что он изменяет себе самому, предаёт свою звериную душу с какой-то заячьей жалостливой блядью.
Росомаха давно уже не жил травоядным, почти с самого детства – а тут словно капустки поел. Какая-то мироточивая пакость зарождалась в его каменном сердце, и не мальчонка тому был причиной. Наверное, возраст: война старит быстрее времён года.
Кто-то ему отвечал; он не слушал. Ему всегда было смешно, когда солдатики брали в бой детские игрушки, присланные из дома. Может, и вправду внутри них находились сердечные обереги, намоленные жёниными устами и детскими губёшками – милый, возвращайся! – папочка, мы тебя ждём! – Но никакие ангелы не спасали солдатиков от разрывов гранат и снарядов. Они, белокрылые и серозелёные, одинаково расшвыривались кусками в разные стороны: только одни людскими, кровавыми – а другие божеееественными, светящимися небесной аминью.
И до поры до времени дела не было Росомахе до тех обманчивых ангелов, раз они тоже подыхали в этой адской геенне. Он верил только себе, своей животной нутряной чуйке, за которой как преданная гиена, на вкусный запах мяса и крови спешила удача.

Но фортуна изменила: и в большей мере его родной стране. Он уже понимал, что война проиграна, и эти ватники, колорады, кацапы проклятые, пойдут до конца – до последней капли кровушки, своей или росомахиной. Если поначалу, надеясь на мир, дружбу и союзничество, они воевали спустя рукава, а не закатывая их по локоть как гитлеровцы в Отечественную – то теперь, насмотревшись на кровь, сгустки мозга, и развороченные трупы своих донбасских сестёр и братьев, они упёрлись рогами будто колхозные быки с бронзовыми гильзами в раздутых ноздрях. А таких уже не остановишь никаким земным страхом или небесным ужасом – их нынче только валить на мясо.
У Росомахи оставалось мало сил для этого, часто накатывала усталость. Нет: в личной драке морда на морду, а то и на две-три, он ещё был ого-го! – и мог потягаться с героем рукопашного боя. Не страшила и смерть: но только бы знать к сему, что его вера восторжествовала, победила, вознеслась над этой выжженной порохом, изрытой воронками, но вновь зацветающей землёй.
А веры-то как раз и не было. Эти ненавистные выродки яво побеждали на поле битвы, и никакие забугорные подачки не могли сдержать поганую орду. – Русские идут! Русские! – уже орала благим матом вся европейская шваль, стонала и ныла; - русские идут! – радостно шептали азиаты и африканцы. И Росомахе от этих гнусных воплей, от горячего шёпота, становилось тяжко как мифическому Титану, сначала вознесённому до небес, а потом падшему в земную грязь. Ну почему это не его так любят и ненавидят, так боятся и уважают!? почему? – и ему ужасно хотелось быть среди тех, победителей.
Вот это его и мучило ныне: правильную ли стезю он себе выбрал для величия тела и духа? Он страшно желал славы своей маленькой стране и себе лично; но отчего-то эта чёртова слава блистала на русских штыках. Эти вшивые поганцы тащили за собой в обозе не только гранаты, снаряды, ракеты – но и новые возводимые детсады, школы, магазины и стадионы.
Кто этих сук вразумил, что именно так и нужно завоёвывать всю планету – не низменным телом, а вселенской душой?! Неужели и вправду бог на их стороне? – и может быть даже наяву среди них, в бронежилете да каске.
Росомаха вспоминал самое начало войны – сражения, победы и перемоги; и мучился. Ему не давала покоя тревожная мысль, похожая на непереносимую зубную боль: когда же они с побратимами запоздали с удалением этого зловонного кариеса, который так разросся в любимом отечестве, в родной неньке под стягом трезубца? Ведь ещё лет десять назад они живьём выжигали зачатки этих колорадских жуков, противных красных зародышей. Видать, не дожгли – не дорезали.
Нет, конечно – Росомаха мог бы жить и при новой, победившей власти; ведь человек всегда приспосабливается к любым обстоятельствам жизни. Хорошо иль плохо, но он будет существовать даже в крысиной норе – не подохнет. Кров, питание, тепло под тулупом: вот и всё что нужно для спокойной зрелости, а потом старости.
Но Росомахе была ненавистна мысль, что эту бедную страну, всех её побратимов, и его самого, могут пощадить эти презренные русские выродки, проявив великодушие к ней и милосердие к нему. Поверженный человек до смертного ужаса ненавидит того, кто даровал ему милость. Он кушать, любить, и жить не может – пока в крови не утопит человека дарующего, и всех его близких.