А смысл?

В час отлива, возле чайной я лежал в ночи печальной,
говорил друзьям об Озе и величьи бытия,
но внезапно чёрный ворон примешался к разговорам,
вспыхнув синими очами, он сказал: «А на фига?!».
Я вскричал: «Мне жаль вас, птица, человеком вам родиться б,
счастье высшее — трудиться, полпланеты раскроя…».
Он сказал: «А на фига?!».
«Будешь ты — великий ментор, бог машин, экспериментов,
будешь бронзой монументов знаменит во все края…».
Он сказал: «А на фига?!».
«Уничтожив олигархов, ты настроишь агрегатов,
демократией заменишь короля и холуя…».
Он сказал: «А на фига?!».
Я сказал: «А хочешь — будешь спать в заброшенной избушке,
утром пальчики девичьи будут класть на губы вишни,
глушь такая, что не слышна ни хвала и ни хула…».
Он ответил: «Всё — мура, раб стандарта, царь природы,
ты свободен без свободы, ты летишь в автомашине,
но машина — без руля… Оза, Роза ли, стервоза —
как скучны метаморфозы, в ящик рано или поздно…
Жизнь была — а на фига?!».
Как сказать ему, подонку, что живём не чтоб подохнуть, —
чтоб губами тронуть чудо поцелуя и ручья!
Чудо жить — необъяснимо. Кто не жил — что спорить с ними?!
Можно бы — да на фига?!.

Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore—
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
"'Tis some visitor," I muttered, "tapping at my chamber door—
Only this and nothing more."

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
Nameless here for evermore.

And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
"'Tis some visiter entreating entrance at my chamber door—
Some late visiter entreating entrance at my chamber door;
This it is and nothing more."

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
"Sir," said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you"—here I opened wide the door—
Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortals ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore"
This I whispered, and an echo murmured back the word, "Lenore!"
Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping something louder than before.
"Surely," said I, "surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
'Tis the wind and nothing more.

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore.
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he,
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
Perched, and sat, and nothing more.