Из Новосибирска в Казань и обратно

Поезд «Томск-Адлер», едем из Новосибирска в Казань. Плацкарт, боковушка, столик один на двоих - уютно. То чаи гоняем, то в окошко глядим, то книжки листаем, то про пустяки меж собой говорим.

Мимо проходят двое. Не из этого вагона и не трезвы, и то и другое очевидно. Остановились у купе проводников, совещаются. Слышно, как юная наша проводница пытается растолковать путникам, что вагон-ресторан в другой стороне. Ну, то дела житейские, интерес теряю и снова обращаю внимание на содержание книги.

- Я сейчас милицию позову! – вдруг возмущённо звенит проводница. Так и выразилась: «милицию». Полицию в таких случаях не зовут.
Поднимаюсь, подхожу. Один сухой, как зачерствелый ломоть хлеба, другой синий от многочисленных татуировок. Смотрят на меня непонимающе какое-то время, потом до них доходит. Сухой улыбается и говорит: «Не, братан, мы никого не обижаем». Улыбка настоящая. Не весёлая, не широкая, не обаятельная, просто настоящая.

И шрам на животе настоящий, страшный, шов длинной сантиметров двадцать пять. Это он минуты через три показал. Второе ранение, в третий раз возвращается туда, обратно, воевать. Командир какого-то подразделения, я забыл какого. Дома жена, дети и ехать никуда не хочется, но Приказ, надо.

А синий очень взволнован. Отсидел дюжину лет, повстречался со старым товарищем и решил отправиться с ним. «Они же наших убивают» - говорит тихо, сдавленным, натянутым, как струна голосом – «Я их за это рвать буду». А сухой качает головой: «Убьют тебя там. Подумай хорошо.» И, обращаясь ко мне: «Скажи ему». Я соглашаюсь, что думать, конечно, надо. Спрашиваю на счёт ротации, в ответ сухой снова качает головой: не предвидится.

Расспрашиваю синего. В Екатеринбурге сестра и больше нигде никого. Простейший вывод делаю вслух: на войне хочешь семью обрести. «Братство» - уточняет сухой. Внимательно щурится на меня и обращается к синему: «Да это ж, похоже, тоже военный». Моя очередь улыбаться: «Не, ошибся». Отчётливо понимаю: они мне родные.

Тревожная Катька подходит, я успокаиваю, мол нормально всё, скоро вернусь. Показывается проводница, отправляет нас куда подальше от купе проводников. «Я её просто хотел в щёку поцеловать» - говорит сухой. Гений, блин. Пить меньше надо.

У нашего столика мы просидели ещё минут десять. Мы с сухим разговаривали, Катька вставляла реплики, а синий смотрел в окно, молчал и только раз посмотрел на меня глазами, полными му́кой и прошептал: «Плакать хочется». Потом они ушли в вагон-ресторан.
- Вот видишь, что тебе человек сказал – береги свою женщину! – назидательно замечает Катька. Есть у неё такая способность - умеет самое важное уловить.

Тридцать шесть часов, и мы в Казани. Город как город. В метро пахнет погребом и люди швыряют тяжёлые двери на идущих сзади. Туристическая Профсоюзная, Кремль, набережная, прогулочный теплоход по Казанке и Волге. Казан со смотровой площадкой, мечети и храмы. Красиво. Лимонов писал, что прожил 14 лет в Париже и ни разу не пришло ему на ум сходить в какой-нибудь Лувр. Я понимаю о чём он.

По скоплениям людей становится ясно - все гости города точно знают куда идти, на что смотреть и где фотографироваться. Это потому, что мы живём в век информации. А гуляя по обычным улицам, заходя в обычные магазины, глядя на лица обычных людей, я представляю, как хорошо в сибирском лесу у костра и покупаю коньяк.

После посещения старого зоопарка, Катька мрачнеет и замыкается в себе. Тесная клетка, в которой влачит длинные июльские дни бурый мишка, лишает её права быть беззаботной туристкой. «Я этого так не оставлю!» - время от времени угрожает Катька – «Я напишу куда следует!»

Через три дня отправляемся восвояси. Поезд, где-то потерявший полтора часа, несётся на восток, кренясь на поворотах. Ночью не сплю, гадая, сойдём ли с рельс. Ну, вот уж и Азия. Широка моя страна! Где-то сейчас Сухой и Синий?..