Искусство глубокое, подлинное и... не очень. Как отличить?
EMartin | | Категория: Проза
Своё Спасибо, еще не выражали.
Искусство глубокое, подлинное и... не очень. Как отличить?
Давно собирался поделиться "секретом", который я когда-то открыл для себя, настоящим для меня критерием, водоразделом... но всё было как-то не к спеху.
А тут, в связи с дискуссиями, разгоревшимися у нас в последнее время по поводу "взлетевшего ракетой" на нашем небосклоне певца Ш., подумал, что вроде бы и пора рассказать о том, что я когда-то сам для себя понял.
И понял – как бы сам собой. Получил неожиданный ответ на вопрос, которого даже себе и не задавал.
Дело было так.
Когда-то в свою бытность студентом я устроился на работу дворником и комнату, которую мне предоставили для проживания, решил худо-бедно оживить. (Тут нельзя сказать "украсить", оживить – слово более подходящее).
И я повесил на стенку, прямо против своих глаз два "Портрета молодого человека". Разных художников.
Первый назывался "Мой молодой человек" художника... не скажу какого, чтобы никого не обижать, но – современного. Этот портрет я когда-то приметил на выставке современной советской живописи, он обратил на себя моё внимание, и так получилось, что репродукцию с него я заполучил – из журнала "Огонёк".
Кто-нибудь помнит журнал "Огонёк" и его многолетнюю традицию делать цветные вкладки с произведениями, как правило, мировой или советской живописи?
Полиграфия тогда, советская, была просто плач. Кондовая, топорная, она давала в лучшем случае самое общее представление о предъявляемых нам "шедеврах", и любые заграничные журналы казались со своими свежими и точными иллюстрациями на его (и других наших той же поры) фоне просто чудом. Возможным по ту сторону границы и недостижимым у нас.
Этот советский "молодой человек" был кем-то вроде стройотрядовца – судя по спецовке, в которую он был одет. Портрет был написан в ярко-выраженных синих тонах – этот цвет преобладал.
А ещё преобладали – решительность, напор, какая-то готовность идти вперёд, преодолевая все препятствия на своём пути.
В общем, собранный, сильный, знающий свои цели молодой человек.
Сквозь эту "заточенность" на поступательность и созидательность как-то не очень сильно был виден внутренний мир этого парня, но я, вглядываясь, говорил себе: нет, он явно не глуп... – Не замечая, что более развёрнуто что-либо сказать о его уме у меня не очень получается.
Просто: "не глуп!" – вот что приходилось констатировать себе всякий раз – без особой надежды продвинуться в этой теме дальше...
А вот второй "Молодой человек", тоже репродукция из "Огонька", был кисти Альбрехта Дюрера.
И он – меня просто завораживал. Несмотря на отвратительную полиграфию, перевирающую все краски и даже линии, в лице этого юноши была такая глубокая дума, что я каждый раз, взглядывая на его портрет, пытался разгадать: какие тайны жизни познал этот молодой человек, что они таким тяжким отпечатком легли на его чело?
Что он пережил, что он знает такого, что недоступно мне и всем нам? Из каких миров он явился сюда и что за непосильную ношу з н а н и я о нашем мире он несёт в своей душе?
(Это был Дант? Прошедший все круги Ада (Чистилища) и всё впечатавший, впустивший в себя?)
И куда он идёт теперь – с такой тяжкой, неподъёмной ношей, к а к может теперь к чему-то стремиться и чего-то желать? Желать ч е г о в этом мире? – вот чего я не мог разгадать, вглядываясь и вглядываясь в это опустошённое, просветлённое и полное печали лицо.
(Пока писал, вспомнилось ещё из Цветаевой: "Огромную впалость висков твоих вижу опять. Такая усталость – её и Трубой не поднять").
И в то же время он – вдохновлял. Давал мне какие-то силы. Все мои текущие горести и трудности меркли перед тем, что нёс – ОН, этот герой Дюрера.
Я черпал в нём силу. Я как будто имел очень мудрого и много пережившего друга, который был мне опорой, образцом. Недостижимым человеческим идеалом.
Портрет был о том, как много способен вынести человек и как глубоко погрузиться в познание – тяжёлых! – тайн этого мира, и всё равно – остаться вот таким: выжженным дотла, до основания, но всё-таки высоким и просветлённым.
Мда...
С течением времени я понял, что "синий" молодой человек меня уже начинает откровенно раздражать. Его бравурность, устремлённость к достижению своих целей – слишком одномерны.
С таким – не поговоришь, мысленно, не спросишь, что бы делал он в той или иной ситуации – моей. Да вряд ли он и готов был с кем-то о чём-либо серьёзном разговаривать. Он был здесь – весь. За кадром не оставалось ничего.
А вот к Молодому человеку Дюрера можно было обратиться со всем, с любой темой.
И, может быть, он бы даже ответил, если бы разжал свои безмолвные уста ("есть немота – то гул набата заставил замолчать уста").
...В общем, я, наконец, понял, что настоящее искусство – это то, которое НЕ НАДОЕДАЕТ. Не приедается, не исчерпывается – сколько на него ни смотри, сколько ни слушай, сколько ни читай.
А всё прочее – сиюминутно и однодневно. Суетливо и переходящее. Или просто не тянет на то, чтобы быть причисленным к шедеврам.
Без этого, последнего, можно легко обойтись. Оно только наполняет нашу жизнь в качестве фона – но не остаётся вехой в нашей душе. Этапом. Ступенью.
Как же так получается, что из-под кисти (пера, смычка, клавиши) одного выходит монумент на века, а из под оных другого – картинка или треньканье, обречённые уйти через несколько месяцев или лет в никуда (да, в эту самую Лету!)
Думаю, дело в масштабе личности художника и том, сколько он переработал, переплавил в своей душе.
Как писал А. Вознесенкий в строках, когда я уже когда-то цитировал:
"Сколько лет темницы в мятеже,
Сколько лет страданья на страницу?
Всё определимо в е.в.ж. –
Единице вложенности жизни".
А вот здесь у каждого мастера или ремесленника они строго свои. Какие бог дал.
Или – в зависимости от планки, которую поставил себе каждый из них.
Давно собирался поделиться "секретом", который я когда-то открыл для себя, настоящим для меня критерием, водоразделом... но всё было как-то не к спеху.
А тут, в связи с дискуссиями, разгоревшимися у нас в последнее время по поводу "взлетевшего ракетой" на нашем небосклоне певца Ш., подумал, что вроде бы и пора рассказать о том, что я когда-то сам для себя понял.
И понял – как бы сам собой. Получил неожиданный ответ на вопрос, которого даже себе и не задавал.
Дело было так.
Когда-то в свою бытность студентом я устроился на работу дворником и комнату, которую мне предоставили для проживания, решил худо-бедно оживить. (Тут нельзя сказать "украсить", оживить – слово более подходящее).
И я повесил на стенку, прямо против своих глаз два "Портрета молодого человека". Разных художников.
Первый назывался "Мой молодой человек" художника... не скажу какого, чтобы никого не обижать, но – современного. Этот портрет я когда-то приметил на выставке современной советской живописи, он обратил на себя моё внимание, и так получилось, что репродукцию с него я заполучил – из журнала "Огонёк".
Кто-нибудь помнит журнал "Огонёк" и его многолетнюю традицию делать цветные вкладки с произведениями, как правило, мировой или советской живописи?
Полиграфия тогда, советская, была просто плач. Кондовая, топорная, она давала в лучшем случае самое общее представление о предъявляемых нам "шедеврах", и любые заграничные журналы казались со своими свежими и точными иллюстрациями на его (и других наших той же поры) фоне просто чудом. Возможным по ту сторону границы и недостижимым у нас.
Этот советский "молодой человек" был кем-то вроде стройотрядовца – судя по спецовке, в которую он был одет. Портрет был написан в ярко-выраженных синих тонах – этот цвет преобладал.
А ещё преобладали – решительность, напор, какая-то готовность идти вперёд, преодолевая все препятствия на своём пути.
В общем, собранный, сильный, знающий свои цели молодой человек.
Сквозь эту "заточенность" на поступательность и созидательность как-то не очень сильно был виден внутренний мир этого парня, но я, вглядываясь, говорил себе: нет, он явно не глуп... – Не замечая, что более развёрнуто что-либо сказать о его уме у меня не очень получается.
Просто: "не глуп!" – вот что приходилось констатировать себе всякий раз – без особой надежды продвинуться в этой теме дальше...
А вот второй "Молодой человек", тоже репродукция из "Огонька", был кисти Альбрехта Дюрера.
И он – меня просто завораживал. Несмотря на отвратительную полиграфию, перевирающую все краски и даже линии, в лице этого юноши была такая глубокая дума, что я каждый раз, взглядывая на его портрет, пытался разгадать: какие тайны жизни познал этот молодой человек, что они таким тяжким отпечатком легли на его чело?
Что он пережил, что он знает такого, что недоступно мне и всем нам? Из каких миров он явился сюда и что за непосильную ношу з н а н и я о нашем мире он несёт в своей душе?
(Это был Дант? Прошедший все круги Ада (Чистилища) и всё впечатавший, впустивший в себя?)
И куда он идёт теперь – с такой тяжкой, неподъёмной ношей, к а к может теперь к чему-то стремиться и чего-то желать? Желать ч е г о в этом мире? – вот чего я не мог разгадать, вглядываясь и вглядываясь в это опустошённое, просветлённое и полное печали лицо.
(Пока писал, вспомнилось ещё из Цветаевой: "Огромную впалость висков твоих вижу опять. Такая усталость – её и Трубой не поднять").
И в то же время он – вдохновлял. Давал мне какие-то силы. Все мои текущие горести и трудности меркли перед тем, что нёс – ОН, этот герой Дюрера.
Я черпал в нём силу. Я как будто имел очень мудрого и много пережившего друга, который был мне опорой, образцом. Недостижимым человеческим идеалом.
Портрет был о том, как много способен вынести человек и как глубоко погрузиться в познание – тяжёлых! – тайн этого мира, и всё равно – остаться вот таким: выжженным дотла, до основания, но всё-таки высоким и просветлённым.
Мда...
С течением времени я понял, что "синий" молодой человек меня уже начинает откровенно раздражать. Его бравурность, устремлённость к достижению своих целей – слишком одномерны.
С таким – не поговоришь, мысленно, не спросишь, что бы делал он в той или иной ситуации – моей. Да вряд ли он и готов был с кем-то о чём-либо серьёзном разговаривать. Он был здесь – весь. За кадром не оставалось ничего.
А вот к Молодому человеку Дюрера можно было обратиться со всем, с любой темой.
И, может быть, он бы даже ответил, если бы разжал свои безмолвные уста ("есть немота – то гул набата заставил замолчать уста").
...В общем, я, наконец, понял, что настоящее искусство – это то, которое НЕ НАДОЕДАЕТ. Не приедается, не исчерпывается – сколько на него ни смотри, сколько ни слушай, сколько ни читай.
А всё прочее – сиюминутно и однодневно. Суетливо и переходящее. Или просто не тянет на то, чтобы быть причисленным к шедеврам.
Без этого, последнего, можно легко обойтись. Оно только наполняет нашу жизнь в качестве фона – но не остаётся вехой в нашей душе. Этапом. Ступенью.
Как же так получается, что из-под кисти (пера, смычка, клавиши) одного выходит монумент на века, а из под оных другого – картинка или треньканье, обречённые уйти через несколько месяцев или лет в никуда (да, в эту самую Лету!)
Думаю, дело в масштабе личности художника и том, сколько он переработал, переплавил в своей душе.
Как писал А. Вознесенкий в строках, когда я уже когда-то цитировал:
"Сколько лет темницы в мятеже,
Сколько лет страданья на страницу?
Всё определимо в е.в.ж. –
Единице вложенности жизни".
А вот здесь у каждого мастера или ремесленника они строго свои. Какие бог дал.
Или – в зависимости от планки, которую поставил себе каждый из них.
Своё Спасибо, еще не выражали.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
