Бог знает лучше. Часть вторая. Другой мир. Продолжение.
Azadi | | Категория: Проза
Своё Спасибо, еще не выражали.
Константин Галь
Глава вторая.
Возвращение домой.
»...Нет мира кроме тех к кому я привык
И с кем не надо нагружать язык,
А просто жить рядом и чувствовать что жив.»
Диана Арбенина. «Рубеж».
... – Ну и где она? – Костя, сидевший на лавочке около подъезда, нервно выбил пальцами дробь – Вот постоянно, ведь. Сколько раз ей говорил. Состриги свои хвосты, а то пока расчешет...
– Да успеете. – успокоил его Седой.
– Знаю. Дай сигарету.
Седой, не обращая внимания на недовольных старух, достал из кармана куртки пачку, щелкнул зиппо. Потом прикурил сам.
– Слушай, Апач, я давно спросить хотел. Про Лиску. Ты в теме, что с ней было до того как она тебя встретила?
Костя, пожав плечами, выдохнул дым.
– Ну вроде да. Там расклад примерно такой был. Ее ведь в одиннадцать лет приемная семья из детдома взяла. Скажешь заи.... – он покосился на бабушек. – хорошо.
Усмехнулся.
– Они ведь ее к себе взяли, чтобы квартиру получить. Типа за помощь детям-сиротам. Ну и получили. И зачем им эта девчонка тогда нужна стала... понимаешь фигня какая...Лиска когда в это врубилась, послала их прямым текстом и ушла. Потом Ульянку встретила. Что там с Улей было не знаю. Алиса до сих пор не рассказывает. Говорит только, что страшно. Что-то с ульянкиным папашей связано. А он... – Костя понизил голос. – Еще тот подонок. Если столкнешся, поосторожней. Ублюдок он. И власть при том. В обкоме сидит. А ну и... Алиса с Ульянкой хлебнули конечно. У Коня вписывались, потом у Ольги.
– Эта которая вожатая у вас?
– Она.
– А что за кольца у нее на шее?
– Да это типа ее родителей. Обручальные. Говорит, что они всегда у нее были, с младенчества, вроде как. Странная конечно у меня сестренка. Рассказывала как-то, что она цыганка. Прикинь, да... Правда это по пьяни было. Верить, не верить...
Костя махнул рукой и повернулся.
– Улька, ты куда со двора собралась? Места мало? Данька, Пашка... Я вам сейчас такую стройку покажу...
К ним подошла Мику с гитарой в чехле.
– Чего разорался?
– Наконец-то. Сколько можно ждать?
– Да ладно. Пойдем. Седой, мы в музыкалку. Да... Лиска там что-то про сончас говорила. Короче, мы ушли.
Костя только выдохнул. Хотел было выкинуть окурок, но взглянув на бабушек, аккуратно опустил его в урну.
Когда они ушли, мужчина посидел еще немного, докурил.
– Уля, иди ко мне.
– Чего?
– Значит... Ты покушала, уроки сделала...
– Ты же сам проверил.
– Погуляла. Поспать.
Ульянка ненадолго задумалась.
– Наверно. А то уже зеваю.
– Тогда пошли домой...
Девочка взяв мужчину за руку, обернулась.
– Данька, до завтра!
... Алиса закрыла дверь холодильника, вздохнула.
– Пусто ведь... Одна картошка осталась. Все подъели. Азад, слышишь?
Из соседней комнаты послышался мужской голос.
– Слышу. Я в курсе, уже одеваюсь.
Лиска задумчиво огляделась.
– Вот интересно. Кто же у нас много кушает?
Ульянка, сидящая за столом и грызущая морковку, пожала плечиками.
– Это не я. А кто у нас толстый и в халат не влезает?
Алиса снова вздохнула.
– Не будем о грустном. Азад...
– Да здесь я.
– Тогда подожди, сейчас. Уля, а ты куда намыливаешься?
– Я тоже хочу в магазин.
– Там же дождь.
Ульянка засопела.
– И что? Теперь в магазин не идти.
– Хорошо, уговорила. Одевайся. Седой, а это тебе. Держи.
Тот повертел в руках листки бумаги.
– Это чего?
– Список, блин. Самое необходимое.
– На два листа?
– ДА! И подожди, деньги дам. Улька, ты где там?
Ульянка заглянула на кухню. Желтый прорезиненный плащ с капюшоном, такие же сапожки. В руке зонтик.
– Да я уже давно уже одетая. Жду.
– Ладно, на месте разберемся. – проворчал Седой, натягивая берцы. – сумку давай. И авоську тоже...
Вышли из подъезда. Под козырьком Ульянка развернула зонтик и взяла Азада за руку.
– Я иду в магазин, вместе с папой в магазин... – проговорила она, внезапно запнулась и вопросительно посмотрела на мужчину. Тот подмигнул ей.
– И дождик идет в магазин, вместе с нами... Дождик, дождик, дождик! Все идем по улице в магазин. Ура! – распевала Ульянка, весело шлепая по лужам.
В гастрономе народу было немного. Заглянули в подсобку мясного отдела.
– Николай.
Мужчина в грязно-белом фартуке отложил топор и обернулся.
– Азад, здорово. Уля... – он вытер руки об фартук. – Давно не заходил. Тебе же как обычно? Сейчас сделаю.
Выйдя, подошли к прилавку. Скучающая продавщица оживилась.
– Смотри-ка кто пришел. Ульянка, привет.
Мужчина протянул ей листы бумаги, мол все по списку.
– Что там? Подожди. Нинка, блин... Да проснись ты.
В соседнем рыбном отделе женщина, дремавшая за прилавком, встрепенулась.
– Ой, Азад. Сколько лет... А у нас завоз с утра был. Все свежее.
... Разложив все покупки, вышли на улицу. Ульянка вцепилась в ручку сумки.
– Помогаю, вот.
– Молодец. – Седой закинул набитую авоську на плечо.
... – Эй, хватит фигней страдать. – крикнула Алиса, открыв входную дверь. – Жрать принесли. Заносите. Азад, снимай куртку, сушить повешу.
Вышедший из комнаты Костя, подхватил сумку.
– Тяжелая. Там что?
– Кушать. – пояснила Ульянка, снимая сапожки, и гордо продолжила. – Мы с папой в магазин ходили и все купили. А я помогала.
– Самурайка, чего застыла?
– Да вот думаю. И куда это все складывать? Холодильник не резиновый.
Алиса посмотрела на заваленный свертками стол.
– Это оставь. И это тоже. Ну, короче... Я думаю, что на ужин у нас будет жареная рыба с рисом. Как оно?
– Пойдет.
– Тогда, Микуся, за тобой рис. Покажи на что ты способна. Только, мать, не как в прошлый раз. Сама есть будешь.
– Не начинай... Я может тогда просто рецепт немножко забыла.
... – Ну как там наша больная?
Алиса, вышедшая из комнаты, только махнула рукой и пошла обуваться.
Из комнаты послышался кашель и громкое апчихи.
– Температура тридцать восемь... Уля ты чего грустная?
– Того. Микуся заболела же.
– Ну да. Кто ее заставлял мороженое на улице... есть. Ладно, я в поликлинику. Азад, слушай, поставь ей горчичники. Уля, ты поменьше к ней бегай. Не хватало еще тебе заразится. Все я ушла.
Седой вошел в комнату. Мику лежала, укрывшись одеялом, шмыгая носом и покашливала.
– Как ты? – спросил он, щупая ей лоб. – Горячий.
Мику вздохнула.
– Плохо. Голова болит и горло. А Костя где?
– В музыкальной школе. Ладно, будем тебя лечить. – Седой обернулся к двери.
– Уля, принеси, пожалуйста, миску с теплой водой и полотенце.
– Это зачем?
– Надо.
В комнату заглянула Ульянка, придерживая полотенцем миску с водой.
– Можно войти, да?
– Слышала, что Алиса сказала? – Седой забрал у нее воду, полотенце, поставил миску на стул рядом с кроватью и показал на дверь.
Девочка обиженно посмотрела на него.
– Да ну тебя.
– Договорились.
Мику, с интересом наблюдающая за происходящим, спросила.
– Ты что собрался со мной делать?
– Горчичники ставить. А ты что подумала?
– Может не надо?
– Не вредничай. Ложись на пузо и майку подверни.
– Ты что... Я же раздетая. Совсем уже? – она вздохнула. – Я стесняюсь. Пусть Алиса поставит когда придет.
– Самурайка... Не заставляй меня матом говорить. Будь послушной девочкой.
Мику снова вздохнула и перевернулась на живот .
– Ну хорошо. Только ты внимание не обращай на...
Мужчина аккуратно подвернул ей майку, отодвинув волосы.
– Опа... Это дракон у тебя? Где делали?
– Еще в Японии, давно уже. Давай ставь уж...
Седой пододвинул поближе миску с водой и занялся художественной наклейкой горчичников.
– Теперь ложись на спину. Майку...
– Ой! Я без лифчика. Совсем охренел?
– Микуся...
– Только не заглядывайся мне.
– Не буду.
Налепив горчичник, Седой с интересом посмотрел на Мику.
– Чего застыл?
– Карпы на животе...
– И что? Вобще-то символ богатства. Лепи давай. Засмотрелся тут.
Закончив, Азад укрыл Мику одеялом и почесал лоб.
– Слушай, а я подобное ведь где-то видел.
– И где ты это мог видеть? Ты же в Японии не был.
Мику поерзала – Жжется.
– Потерпи. А видел я это в журнале «Вокруг света». Там статья была интересная про японскую братву. Как они... сейчас вспомню. Як...
Мику тяжело вздохнула.
– Якудза, блин.
– А ты тоже из них?
Девушка попыталась отмахнуться.
– Ну тебя. Пристал. Это все дед. Да неважно, ты лучше горчичники снимай.
... Тем временем хлопнула входная дверь. Послышался алисин голос.
– Костя, ты хоть разуйся. Я полы недавно мыла.
Потом женский голос.
– И где она?
– В той комнате. Проходите тетя Мицуи.
Мику попыталась спрятаться под одеялом.
– МАМА... Ой, бля.
В комнату вошла японка лет сорока в белом халате с медицинским саквояжом.
Она сердито посмотрела на Мику.
– Лежишь, болеешь?
– Ага. – пискнула та.
Женщина нахмурилась.
– Тебе не стыдно? Знаешь ведь, что у тебя горло слабое. Нет мороженое надо жрать на улице. Ты специально людям проблемы создаешь из вредности или думаешь, что все тебя все всегда жалеть будут? Бедную Микусеньку...
– Мама, не начинай.
– Я и не начинаю.
Японка вздохнула.
– Ладно. Что у тебя?
– Горчичники.
– Я не про это. Кстати, надо бы снять, мешать осмотру будут.
... – Горло конечно красное, кашель, насморк. Мику, платок возьми, свинюшка. Короче, обычная простуда. Ну освобождение на неделю я тебе выпишу. Лекарства оставлю. И чтобы это в последний раз было. Поняла.
Японка повернулась к Алисе.
– Свари ей бульон, пожалуйста. Пусть хоть поест. Можно кашу, манную.
– Не хочу манную!
– А ты помолчи. Тебя не спрашивают.
Потом женщина неожиданно поклонилась Седому.
– Аригато гозаимас, сумимасэн. Спасибо вам за то, что заботитесь о моей дочери.
Тот поклонился в ответ.
– Тетя Мицуи, может быть чаю попьете?
– Нет, Алиса, спасибо. Времени нет.
Когда мама Мику ушла, Седой заглянул в комнату. Больная и несчастная полусидела, оперевшись на подушку и что-то рассказывала Косте.
– Самурайка, ну у тебя матушка... Суровая конечно.
Мику удивленно вскинула брови.
– Дурак что-ли? Она меня любит.
– Пошли обедать. – позвала Костю Алиса. – А то Ульянка все съест.
– А я?
– А больные отдельно. И вообще, мать, ты бы хоть свою простуду изобразила. А то как от школы освободили сразу радостная, и довольная стала...
... Маленькая рыжеволосая девочка, пятившаяся к кустам, споткнувшись села на мерзлую землю.
– Не надо! Нет!
Черная «Волга» с мигалкой, четверо гогочущих мужчин.
– Что маленькая тварь, забыла уже? Иди ко мне, иди к папочке.
– Спасите меня!
– Давай еще громче визжи. Все равно никто не услышит, не поможет.
Проходящие мимо люди делали вид, что ничего не происходит. Себе дороже...
– Тащите ее сюда.
– СТОЯТЬ, СУКИ. – послышался спокойный мужской голос. Высокий, широкоплечий мужчина с длинными седыми волосами и изуродованным лицом. Военная куртка, такой же свитер, потертые джинсы.
– Уля, сюда.
Девочка, дрожа, спряталась за его спину.
– Кто это? Ты их знаешь?
– Это папашка... Он...
Седой, улыбнувшись, рыкнул.
– Свиделись значит, падла. Уж не надеялся.
Один из четверки в дорогом плаще удивленно посмотрел на седого.
– Ты тут куда лезешь? Хоть знаешь кто я?
– Знаю. Мразь.
Его собеседник, нахмурившись, небрежно мотнул головой.
– Вы... Поучите его, чтобы знал на кого голос повышать, кому хамить. Только аккуратно, сильно не калечьте.
Парень помоложе, ухмыльнувшись, достал из машины монтировку, передал другому, а сам взял тяжелый гаечный ключ.
– Ой... Только не убивай их. Хорошо?
Седой кивнул головой.
– Как скажешь.
– ОООООУУУУУУУУРРРРРГХ! – над опустевшей внезапно улицей пронесся вой. Седой оскалился по волчьи, обнажая клыки. Пальцы стали похожи на когти. Он шагнул вперед.
– АРРРРГХХХ!
Первым не выдержал парень. Побледнев, он бросил гаечный ключ и примиряюще поднял руки.
– Мужик... мы ничего, мы...
Остальные отступили к машине.
– Какого... Что это? Он кто?
Седовласый, подойдя, взял ульянкиного отца за горло, слегка сжал.
– Ты... – проговорил хрипло, перемешивая слова с рычанием. – За нее я бы вырвал тебе сердце. Но она добрая, пожалела тебя. Поэтому поживи еще, я тебя потом найду и убью. А пока исчезни.
Седой отшвырнул мужчину в сторону как грязную тряпку, повернулся к девочке.
– Пойдем домой.
Та лишь кивнула, беря его за руку.
Папаша ползал в грязи, пытаясь подняться. По штанинам текли струйки.
– Помогите встать.
Двое, подбежав, с трудом поставили его на ноги.
– Ты... – крикнул он, визгливо. – Ты кто такой вообще?
Седой обернулся.
– Запомни. Сунешься еще к моей семье, порву...
... – Ты не сердишься?
– Нет. Ты только не убегай от меня больше. Хорошо.
Азад, присев перед Ульянкой, обнял ее...
... – Виктор Палыч, вы как? Отошли?
Мужчина, сидевший в кресле за столом под портретом на стене, только выдохнул. Брезгливо потрогал штанины. Посмотрел на помощника.
– Ты узнал, что я просил? Кто этот седой, откуда вылез? Кто он?
Помощник лишь покачал головой.
– Никак нет, Виктор Палыч...
– Да ты... – мужчина стукнул кулаком по столу. – Я тебе за что доплачиваю? Или ты обратно в гавно захотел?
– Виноват, но...
– Что но?
– Я уже и контору подключил, все бесполезно.
– Шутишь? Лучше не надо.
Собеседник тяжело вздохнул.
– Какие шутки. Вся информация о нем засекречена. Вобще вся. Даже имя. Известно лишь, что он из «Лесного». Понимаете?
– «Лесной» говоришь? Хочешь сказать, что этот хиппарь волосатый из... Да нет, не может быть. Это все?
– Никак нет. Там... – помощник показал на потолок. – Мне посоветовали забыть про это и не лезть. Ни к нему, ни к детям. И спросили...
– Что?
– Спросили хотите ли вы, Виктор Палыч, жить. А еще намекнули, что знают. И про вас, и про нее. Понимаешь как оно выходит?
Тот откинулся в кресле.
– Коньяку налей.
Помощник, кивнув, открыл дверцу настенного бара, достал бутылку, рюмку и блюдечко с нарезанным лимоном. Поставил на стол, налил коньяк.
– Крепко ведь он вас за кадык взял, Виктор Палыч...
– Заткнись. Ты ведь у меня дома был когда... Забыл? Чистеньким хочешь остаться, не выйдет... – мужчина выпил и потянулся за лимоном. – Ладно, я подожду... Подожду...
... – Азад, ты чего? – Алиса удивленно посмотрела на мужчину. – Дрожишь весь. Не заболел? Прекрати, сейчас нас позовут.
– Да что-то, как первый раз перед выходом...
– Ой, можно подумать, что ты паспорт никогда не получал. Нам волноваться надо. Но мы спокойны... не волнуемся, блин.
– Следующие. Русов, Двачевская, Токугава, Михайлов.
... – Дай хоть взглянуть.
– Уля... Ты паспорта не видела, что-ли?
– Твоего нет. Ух ты... Ты что теперь у нас совсем жить будешь?
– Ну... Выходит буду. Апач, что твои родители скажут, когда вернутся?
Костя, хмыкнув хлопнул Седого по плечу.
– Все нормально. Им самим спокойней за нас будет. Типа мы под присмотром. Да и не чужой ты. Понимаешь?
... – Здравствуйте. Можно? Не помешал?
Молодая женщина, сидящая за столом в пионерской комнате, подняла голову.
– А, это ты. Проходи. Ищешь кого-то?
Мужчина, заглянувший в дверь, виновато улыбнулся.
– Да своих смотрю. Не видели?
Женщина улыбнулась в ответ.
– Алиску и остальных? Видела. Ушли, вроде домой. Уроки ведь давно кончились.
– Ну... тогда извините, что помешал.
– Подожди. Зайди, сядь. Поговорить надо. Кстати, тебя как зовут? А то вместе работаем, а незнакомы толком.
– Азад.
– А меня Ольга...
– Дмитриевна.
Она шутливо погрозила ему пальцем.
– Прекрати. Не на собрании.
– Хорошо. А о чем поговорить-то?
Ольга со вздохом показала на бумаги.
– Да вот. Составляю план по внеклассной работе на полугодие. А там... Военно-патриотическое воспитание. Может поможешь? Ты же военный. Ну там урок или классный час провести.
Мужчина только покачал головой.
– Нет. Не надо того детям знать. Даже не проси.
– Понимаю. Ладно тогда. Придумаю что-нибудь. – она встала из-за стола, потянулась. – Ты домой? Пошли. Ох, тут еще ведь завтра заседание комиссии. Ну по делам несовершеннолетних. Пристегнули ведь...
... – Тебя проводить?
Ольга неожиданно махнула рукой.
– А давай. Меня уже давно никто до дому не провожал.
Она взяла Азада под руку.
– Хорошо с тобой...
... – Останешься?
Ольга взглянула на мужчину. Он кивнул.
– Останусь. Только позвоню. Чтобы не волновались. А то...
– Лиска, это я. Слушай, я сегодня не приду. У знакомой. Понятливая она... Спокойной ночи, завтра я на смену...
... – Слушай, подай мне пепельницу. – Ольга потянулась к столику у кровати.
Седой протянул руку.
– Возьми.
Потушив сигарету она вздохнула, устраиваясь поудобней на его груди.
– Спасибо тебе. Я хоть вспомнила, что я женщина, а не нечто в платье. Тебе во сколько вставать? В шесть...
... – Нина Яковлевна, что вы несете тут всякую... Какой еще разврат вам?
– Сергей Борисович... – пожилая женщина обиженно посмотрела на директора.
– Школа же, а тут такое. Слухи знаете-ли.
Тот нахмурился.
– Уважаемая... Ольга Дмитриевна уже не девочка, а взрослая, самостоятельная, одинокая женщина. Азад Русинович тоже не мальчик. Что же вы в постель к ним лезете? Не стыдно? Или предлагаете партсобрание провести? И кстати я что-то не замечал чтобы они в стенах школы... Короче, идите, займитесь выполнением своих прямых обязанностей и чтобы я больше подобного не слышал. Вы меня поняли?...
... – Лиска, ты куда?
– Поговорить надо кое с кем, о кое-ком.
– С Ольгой что-ли? Охренеть... Ревнуешь?
– Микуся, ты лучше заткнись и отвали нахер. Поняла?
Алиса заглянула в пионерскую комнату.
– Ты здесь? Кончай хуйней заниматься, пошли поговорим. О... делах любовных.
– Двачевская... – Ольга, подперев кулаком щеку, покачала головой. – А ты не охуела немного? Ладно... Куда пойдем?
– В курилку.
В закутке рядом с открытой форточкой сидели уже двое старшеклассников.
– Брысь отсюда. – рявкнула на них Алиса, присаживаясь на трубу. Ольга села рядом, вытянув ноги.
– Сигарету дай, я свои наверху оставила.
Алиса достала из кармана пачку «Родопи», пододвинула ближе консервную банку, служившую пепельницей. Прикурили.
– И что ты сказать мне хотела? – спросила Ольга, выдыхая дым.
Алиса пожала плечами.
– Честно? Не знаю. А что обычно в таких случаях говорят?
– Понятно. Ты его любишь?
Лиска покраснела.
– Я... я... Просто первый раз такое. Как в тумане, сука, все. И что теперь делать? И ты еще для полноты картины влезла. Как в индийском кино, блин.
Ольга вздохнула.
– Прости меня...
Алиса в ответ ухмыльнулась.
– Да я ведь все понимаю. Не со мной же ему ебаться. Пусть... Я ему не слова не скажу. Только запомни. Все равно он мой. И не вздумай ребенка от него заводить.
Ольга лишь горько улыбнулась.
– Не волнуйся, этого не будет. Покурила?
– В смысле?
– Звонок сейчас будет. И да... Жвачку возьми, зажуешь.
Вышли на лестницу.
– Ты к нам зайдешь?
– Да наверное послезавтра забегу.
– Хорошо, а то Ульянка уже про тебя спрашивала...
«Еще никто и никогда не возвращался живым с войны,
чтобы рассказать о ней все...
Никто и никогда.»
... Ночную тишину разорвал истошный крик.
– Девки, сюда, быстрее!
– Что случилось? Апач, что у вас происходит?
В комнату вбежали полураздетые девочки.
Седовласого мужчину на раскладушке било в судорогах. Открытый в беззвучном крике рот, раскинутые руки, тело выгнулось дугой.
– Костя, ноги ему держи. Что с ним такое? Самурайка, сука, помогай...
– Он умирает. Господи...
– Скорую вызывай!
– Бесполезно... Он холодной уже. Не дышит.
... А ты думал убежать от прошлого? От того, что ты сделал тогда? Или это был не ты? НЕЕЕТ! А кто?
... – Командир, посмотри. – боец протянул тому бинокль.
– Что там, Кава?
По полю на позицию от полуразрушенной деревне, занятой боевиками, шли двое мальчишек лет тринадцати. Молча, не смотря по сторонам. Командир вгляделся и закричал, схватившись, за автомат.
– Убейти их! Это смертники.
– Что... – седой мужчина перехватил бинокль. У одного из мальчишек кунбаз (традиционная арабская длинная рубаха) на животе оттопыривался. Он улыбался. До траншеи оставалось метров пятьдесят. Все ближе, ближе.
– Да снимите же их...
– Teqe nekin ... Ez bixwe. ( Не стрелять... Я сам. ( курманджи). Дай винтовку. – седой выхватил у одного из бойцов СВД. Пристроил ее на бруствер. Приподнял голову.
– СТОЙТЕ! НЕ НАДО! НЕ НАДО...
Мальчики продолжали идти, словно не слыша.
– Азад, да стреляй же.
Седовласый поймал в прицел голову одного из пацанов. Прошептал.
– Прости меня Господи...
Два выстрела слились в один.
... Мужчина на раскладушке словно пытался что-то сказать кому-то, объяснить...
... – Товарищ Ари, это Бархудан. – командир поднес рацию ближе. – Ты слышишь? Противник пытался контратаковать, да смертники. Передай, что нужен авиаудар. Координаты... Потом мы войдем в деревню. До связи.
– Они же... Они... СУКА! ЧТО Я СДЕЛАЛ, ЧТО...
– Они скорее всего из «Львят Халифата». ( Дети, прошедшие идеологическую обработку в ДАЕШ. Двенадцать- пятнадцать лет. Используются как палачи, бойцы, смертники.) – командир помолчал. – Успокойся, товарищ. Ты не виноват. Это война, это такая война... Я вызову саперов, они их разминируют...
... Ты надеялся это забыть? Не надо, я не хочу... Прекратите!
– Улька, ты чего? Что она делает?
– Вы что не понимаете, ему же больно. Очень больно. Я сейчас. – девочка неожиданно оттолкнула Алису в сторону и подойдя к раскладушке, легла рядом с мужчиной. – Подожди, не уходи...
Она обняла его, пытаясь согреть, подышала ему в лицо.
– Улька...
– Мику стой. – Алиса перехватила ее за руку.
– Не уходи, не надо... Вернись. Чистый ты, нет на тебе греха и кровь смыта. Останься, пожалуйста... Все хорошо, слышишь. Все хорошо. Потому что я здесь, с тобой и я люблю тебя. Слышишь, люблю...
Тело мужчины обмякло. Вдох-выдох, из груди вырвался слабый стон.
Мику только помотала головой, приходя в себя.
– Это что было? Улечка...
Та повернулась и шмыгнула носом.
– Ничего. А теперь мы спать будем, вот. И вы тоже спите, а то столпились тут... Кино вам, да?
Алиса молча укрыла их одеялом, тронула за плечо Костю.
– Присмотри за ними. Хорошо?
Ульянка поворочалась на раскладушке.
– Вы только ему не рассказывайте про... Не надо.
... Подходя к подъезду Седой поздоровался с бабушками, сидящими на лавочке. Те закивали в ответ.
– Азад Русинович, посидите с нами, отдохните. А то устали поди. Все бегом, то в магазин, то с Ульянкой...
– Ну а что не посидеть. Можно.
Одна из старух, продолжая разговор, повернулась к соседке.
– ... Вот погода. Сырость эта. Каждую осень радикулит обостряется. Что делать?
– А ты, Марья, компрессы из овечей шерсти попробуй. Вон, Мотя, из первого подъезда тоже мучилась, а потом, вроде как в «Здоровье» про это прочитала. И помогло ведь. А ты, Азад, как?
Тот пожал плечами.
– Вроде не жалуюсь.
– Ну ты молодой еще.
Посидели, обсудили снова погоду, молодежь... Азад уже собрался было идти домой, тут к ним подошел участковый.
– День добрый.
– А, Васильич, садись покурим. Как дела, мои не хулиганят?
Участковый сел, прикурил и только отмахнулся, выдохнув сигаретный дым.
– Да ну... В соседнем дворе пацаны окно разбили из рогатки. Вот куда родители их смотрят? А твои? Вроде не шумят. С тобой-то не забалуешь. Хотя конечно... Тяжело тебе с ними. Они же... Хлебнули по полной горя. – он помолчал. – Да и странные.
– В смысле?
– А ты что, не видел? Присмотрись внимательней. Вот японка та же. Мику эта. Нет ну... Девчонка как девчонка, ну выкинет чего... Не в этом дело.
Участковый покачал головой.
– Сколько раз замечал. Веселая, смеется, а в глаза глянешь и оторопь берет. До озноба. Что у нее, что у остальных. Тоска у них, у всех, в глазах смертная, как перед расстрелом. Понимаешь? Даже у Ульянки такое. Вот с чего это? Наверно, я думаю, знают они что-то. Страшное, такое что людям знать и нельзя. Не положено нам этого. А они знают. Может поэтому и живут как будто каждый день для них последний. Видишь как оно...
... – А вы что без света? В темноте? – спросил Седой, заходя из кухни в зал.
– Сейчас. – Алиса встала и зажгла торшер. Отошла к балкону. За стеклом сгущались вечерние сумерки, расплывчатые отражения окон дома напротив. По дороге промелькнули огни от фар, проезжающей машины, прочерки дождя на оконных стеклах.
Она помолчала.
– Я что-то сказать тебе хочу. Только... ты... Не смейся. Это важно. Уля?
Та только вздохнула.
– Лиска, да скажи ты ему наконец. Не изводи не себя, не нас.
Подойдя к Азаду, Алиса внезапно обняла его и поцеловала.
– Я люблю тебя. Слышишь?
– Слышу. Я...
Она приложила палец к его губам.
– Молчи. Я ведь всегда любила только тебя. Тебя. Искала... как же долго я тебя искала. И нашла. И не отпущу. Вот. Смешно?
Седой только крепче прижал ее к себе.
– Лиска... Я ведь тоже люблю тебя. Просто боялся сказать.
– Дурак ты.
– Знаю, милая.
Ульянка, подойдя к ним, уткнулась мужчине в бок.
– Папа... И я тебя люблю. Можно?
– Доченька...
Алиса подняла голову.
– Вот теперь ты все знаешь. Только... – в глазах слезы. Она повернулась к балкону.
Далекий жалобный вой, словно очертания черных крыльев мелькнули на стенах комнаты.
– То волки плачут... Вороны слетаются. И не быть, не быть нам вместе в жизни... Судьба такая. Ты сам ведаешь про то.
«Я несла свою Беду
По весеннему по льду.
Надломился лед - душа оборвалася,
Камнем под воду пошла,
А Беда, хоть тяжела,-
А за острые края задержалася.
И Беда с того вот дня
Ищет по свету меня.
Слухи ходят вместе с ней с Кривотолками.
А что я не умерла,
Знала голая ветла
Да еще перепела с перепелками.
Кто ж из них сказал ему,
Господину моему,-
Только выдали меня, проболталися.
И от страсти сам не свой,
Он отправился за мной,
А за ним - Беда с Молвой увязалися.
Он настиг меня, догнал,
Обнял, на руки поднял,
Рядом с ним в седле Беда ухмылялася...
Но остаться он не мог -
Был всего один денек,
А Беда на вечный срок задержалася.»
– А ты подожди нас Там, у Врат. Хорошо?
– Подожду.
– Сказала? – неожиданно послышалось сзади знакомый голос.
Алиса улыбнулась.
– Ага. Больше стремалась. А теперь все на своих местах и не страшно...
Костя с Мику подошли ближе.
– Смотрите. – Мику показала в сторону балкона.
Отражения в стекле. Неясные крылатые тени, осененные светом. Шестеро. Кто еще? Узнаешь когда придет время.
Поздняя осень, вечерние сумерки...
... – Чего читаешь опять? Покажи.
Ульянка подлезла к Азаду. Тот заложил страницу.
– Книгу.
Ульянка обиженно засопела.
– Я вижу. Совсем уже... А какую? А интересная?
Она схватила с журнального столика книгу.
– Ой, а тут не по русски. Тогда неинтересно. А она как хоть называется?
– «Социология свободы».
Вмешалась Алиса.
– Ну что ты к отцу пристала? А о чем хоть книга?
– О воле. О том, что каждый человек несет ответственность только перед Богом и обществом. Без государства. Как-то так.
Костя с Мику, сидевшие на диване, отложили гитары и переглянулись.
– О, как. Это уже какая-то анархия получается. Где ты ее взял?
– В рюкзаке была. Видать с собой привез.
– А в блокнот чего пишешь?
– Всякое. Это еще с гор привычка осталась.
– Интересно. А расскажи еще про...
«Песни нелюбимых.
Песни выброшенных прочь.
Похороненных без имени.
Замурованных в ночь.
Песни вычеркнутых из списков.
Песни сброшенных на лёд.
Песня больше не нужных
Звучит, не перестаёт.»
Б. Гребенщиков. «Песни нелюбимых.»
... В дверь позвонили.
– Кто там?
Костя подошел к двери, щелкнул замок.
– Ну и где вы ходите?
В комнату вошли Саша с Женей. В руках у Саши сумка с чем-то тяжелым. Ульянка сердито глянула на них.
– Мы вас уже заждались. А вы... Ладно, проходите.
Седой удивленно посмотрел на гостей. Потом на Костю, Алису...
– А что вообще происходит?
Алиса помялась.
– Мы тут авантюру одну затеяли...
– Не понял. Поподробней.
– Ну... Короче мы записаться хотим. Точнее попробовать. Сначала думали у «Странников», но решили, что это стремно.
– А в сумке что?
– Сашка, давай.
Тот достал из сумки усилитель, посмотрел на Женю. Та пожав плечами, вытащила из своей сумки бутылку вина.
– Куда подключать?
– Пошли в мою комнату...
– Значит есть три гитары, Апач вот из музыкалки даже бонги скоммуниздил.
– Мику, прекрати. Ничего я не... Просто взял на время. В понедельник вернуть надо будет. Вы лучше матрасы несите. Для звукоизоляции, а то еще соседи услышат.
– А петь кто будет? Понял, мог бы и не спрашивать. Дисседенты, блядь...
Наконец все было готово. Костя вставил кассету в магнитофон, придвинул микрофон к Седому. Ульянка, забравшая бонги себе, простучала по ним пальчиками.
– Все готовы? Сашка, ты? Поехали.
Что будет, то и будет. Остальное потом... А видно на то, ты и пришел. Чтобы сказать.
«Как у города на окраине.
На окраине у самих ворот.
Собрался народ, не за говором.
Не за руганью. не за торгами.
Собрался народ, да все слушали.
Пел юродивый скоморошину.
Песню давнюю позабытую.
Позабытую песню сказывал.
Шел дорогою долей долгою.
Проклятой скоморох струны горькие.
Возвращался он до родной земли.
Не здоров душой. да не болен совестью.
Да к любимой с песней ласковой.»
Мику с Костей подхватили мелодию...
«Ты прости, прости любимая.
Пред тобой упаду на колени я.
Ты усталость сними поцелуями.
Отдохни от разлук на моей груди.
Ты прости, прости любимая.
Что поделил любовь твою нежную
Пополам с дорогою пыльною.
По бокам с полынею горькою.»
В гитарный перезвон вплелся перестук барабанов... Как стук сердца.
«Снова ворон могучими крыльями
Небо скрыл погонами синими.
Огражденная Русь мундирами.
Ты разомкни через боль веки вспухшие.
Да похмелись с рассвета свежей кровушкой.
А сколько песен уносит ветрами.
Сколько слов написано кровию
Что же это земля родимая.
Разве некому о тебе пропеть.
Эй, вы братия , что глаза ножи.
Да что слово плеть, а то ли наш черед.
Вы поднимайтеся из глухой распутицы.
Вы ударите по струнам да по совести.
Нам бы идти от церкви загаженной.
До великих стен, до великих стен белокаменных.
Ты прости, прости любимая.
Пред тобой упаду на колени я.
Снова влажный платок прижимай к груди.
Снова ветер поет нам прощальную.
Дай мне силушки в путь поцелуями.
Ты прости, прости любимая.
Что поделил любовь твою нежную
Пополам с болью великою.
За больную землю родимую.»
Саша молча показал большой палец, мол все нормально, дальше. Работаем...
Дальше...
«Если б не терпели - по сей день бы пели.
А сидели тихо - разбудили Лихо.
Вьюга продувает белые палаты.
Головой кивает хвост из-под заплаты.
Клевер да березы. Полевое племя.
Север да морозы. Золотое стремя.
Серебро и слезы в азиатской вазе.
Потом - юродивые князи нашей всепогодной грязи.
Босиком гуляли по алмазной жиле.
Многих постреляли. Прочих сторожили.
Траурные ленты. Бархатные шторы.
Брань, аплодисменты да сталинные шпоры.
Корчились от боли без огня и хлеба.
Вытоптали поле, засевая небо.
Хоровод приказов. Петли на осинах.
А поверх алмазов - зыбкая трясина.
Позабыв откуда, скачем кто куда.
Ставили на чудо - выпала беда.
По оврагу рыщет бедовая шайка -
Батька-топорище да мать моя нагайка.
Ставили артелью - замело метелью.
Водки на неделю, да на год похмелья.
Штопали на теле. К ребрам пришивали.
Ровно год потели да ровно час жевали.
Пососали лапу - поскрипим лаптями.
К свету - по этапу. К счастью - под плетями.
Веселей, вагоны! Пляс да перезвоны.
Кто услышит стоны краденой иконы ?
Вдоль стены бетонной - ветерки степные.
Мы тоске зеленой - племяши родные.
Нищие гурманы. Лживые сироты.
Да горе-атаманы из сопливой роты.
А мертвякам припарки - как живым медали.
Только и подарков - то, что не отняли.
Нашим или вашим липкие стаканы?
Вслед крестами машут сонные курганы.»
Пауза. Алиса плеснула в стакан вина, протянула Седому.
– Горло промочи. Женька, ты чего?
Та дрожала как от озноба.
– Страшно ведь это... Господи, на что я подписалась...
Алиса только усмехнулась.
– А как ты хотела?
... «Приляг ко мне, к сырой стене.
А что спою, все на краю.
А что пришлось, под головой,
А что протерлось, под иглой.
Да не заштопать битый лоб,
Что в лихорадке не сберег.
А что ни песня, то озноб.
А что ни в лоб, все поперек
Да вдоль повальной Колымы,
Да на Руси обычай крепок:
Что ни в законе, то воры,
А что ни лес, все больше щепок.
Поменьше знать, да знать признать.
Поменьше дать, побольше взять.
Башку оттяпать, да отнять.
А что ни снова, то опять.
Как век сбивали на гвоздях,
Да шпалы клали на костях.
Да жен любили впопыхах,
А как ни ухни, да все не «ах».
Что Русь от аза и до ятя,
Что от хрущевки до Кремля.
Что от поденщика до знати,
Всё вера в доброго царя.
Была бы азбука проста,
Да золотыми запятыми.
Хранят под шпалами уста,
Истоки, истиной густые.
Приляг ко мне, к сырой стене.
А что спою, все на краю.
А что пришлось, под головой,
А что протёрлось, под иглой.
Да нитью рельса в узелок,
Обратным швом по шпалам штопай.
Да через край пришитый срок,
Да на краю болотной топи.
Как правду ни копай во лжи,
А что ни яма, то могила.
Как всех царей не пережить,
Что от Петра до Михаила.
А коль для рая не спасен,
Отведай вдоволь вольной воли.
А что ни шаг, то на поклон,
А что ни хлеб, все больше соли.
А коль судьба горька, как водка,
То у порога выдыхай.
Да перемать твоя селедка,
Да от версты граненый край.»
...«Под Кремлёвской звездой
Да под Спасскою башнею
Под Кремлёвской стеной
Да под Красной площадью.
Есть что-то нечто, чего не понять
Есть что-то нечто, чего не потрогать
Есть что-то страшное, чего не унять
Было что-то славное, чего не припомнить.
Под красным солнышком
Под старой сосной
Под местным кладбищем
Под мёрзлой землёй.
Есть что-то нечто, чего не увидишь
Есть что-то страшное, чего не понять
Есть что-то странное, чего не услышишь
Есть что-то горькое, чего не захочешь.
Над жёлтой простынею
Над красной рекой
Лёгкой поступью
Над грешной землёй.
Ходит Некто, кого не увидишь
Бродит эхо крикливых вождей.
Говорит кто-то тихо, кого не услышишь
Смотрит кто-то, кто света светлей.
За безразличными лицами
Под разноцветными флагами
Под маской добра
За непонятными знаками.
Таится что-то мудрое, чего не узнаешь
Будет что-то страшное, чего опять не унять.
Есть что-то глупое, чего не осудишь
Будет снова что-то, чего не остановишь.»
... – Все. Первая сторона есть. Перерыв.
– Да уж...
Когда кассета уже была вставлена, Алиса потянулась за гитарой.
– Можно я спою?
Все переглянулись.
– Попробуй. Саша, готов? Лиска...
«А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам,
Посидим на трубах у начала кольцевой дороги.
Нашим теплым ветром будет черный дым с трубы завода,
Путеводною звездою будет желтая тарелка светофора.
Если нам удастся мы до ночи не вернемся в клетку.
Мы должны уметь за две секунды зарываться в землю,
Чтоб остаться там лежать когда по нам поедут серые машины,
Увозя с собою тех, кто не умел и не хотел в грязи валяться
Если мы успеем, мы продолжим путь ползком по шпалам,
Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах.
Надо будет сжечь в печи одежду, если мы вернемся,
Если нас не встретят на пороге синие фуражки.
Если встретят, ты молчи что мы гуляли по трамвайным рельсам
Это первый признак преступленья или шизофрении.
А с портрета будет улыбаться нам "Железный Феликс"
Это будет очень точным, это будет очень справедливым.
Наказанием за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам,
Справедливым наказанием за прогулки по трамвайным рельсам.
Нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсами,
Нас убьют за то, что мы с тобой гуляли по трамвайным рельсам.»
– Костя только выдохнул вполголоса, покосившись на микрофон.
– Сука... Сестренка, ты...
«Hе догонишь - не поймаешь, не догнал - не воpовали,
Без тpyда не выбьешь зyбы, не пpодашь, не наебёшь...
Этy песню не задyшишь, не yбьёшь,
Этy песню не задyшишь, не yбьёшь.
Дом гоpит — козел не видит,
Дом гоpит — козел не знает,
Что козлом на свет pодился
За козла и отвечать.
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!
Hа доpоге я валялась, гpязь слезами pазбавляла:
Разоpвали новy юбкy да заткнyли ею pот.
Славься великий pабочий наpод,
Hепобедимый, могyчий наpод!
Дом гоpит — козёл не видит,
Он напился и подpался,
Он не помнит, кто кого
Козлом впеpвые обозвал.
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!
Лейся, песня, на пpостоpе, залетай в печные тpyбы,
Рожки-ножки чёpным дымом по кpасавице-земле.
Солнышко смеется гpомким кpасным смехом,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!»...
Немного разбавим. Извини, Лиска, что влез.
«У меня был друг, его звали Фома
Он забыл все слова, кроме слова «чума».
Вчера было лето, а теперь зима
Наверное, мой ревер сошел с ума.
Я устал пить чай, устал пить вино,
Зажег весь свет, но стало темно.
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.
Панки любят грязь, а хиппи цветы
И тех, и других берут менты.
Ты можешь жить любя, ты можешь жить грубя,
Но если ты не мент - возьмут и тебя.
Я устал пить чай, устал пить вино,
Зажег весь свет, но стало темно.
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.
И я видел чудеса обеих столиц
Святых без рук и женщин без лиц.
Все ангелы в запое, я не помню кто где.
У рокеров рак мозга, а джазмены в пизде.»
Алиса сделала усилие , чтобы не засмеяться.
«Я устал пить чай, устал пить вино,
Зажег весь свет, но стало темно.
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.
Я устал пить чай, устал пить вино,
Забыл все слова, кроме слова «говно»
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.»...
...«От большого yма лишь сyма да тюpьма.
От лихой головы лишь канавы и pвы.
От кpасивой дyши только стpyпья и вши.
От вселенской любви только моpды в кpови.
В пpостыне на ветpy, по pосе поyтpy.
От бесплодных идей до бесплотных гостей,
От накpытых столов до пpобитых голов,
От закpытых двеpей до заpытых звеpей.
Ульянка, прикрыв глаза, сосредоточено отбивала ритм.
Паpаллельно пyти чёpный спyтник летит.
Он yтешит, спасёт, он нам покой пpинесёт.
Под шеpшавым кpылом ночь за кpyглым столом.
Кpасно-белый плакат - "Эх, заводи самокат!"
Собиpайся, наpод, на бессмысленный сход,
Hа всемиpный совет - как обставить нам наш бpед?
Вклинить волю свою в идиотском кpаю,
Посидеть, помолчать да по столy постyчать.
Ведь от большого yма лишь сyма да тюpьма,
От лихой головы лишь канавы и pвы...»
Неожиданно Азад сделал знак, мол стоп.
– Ты чего?
– Лиска... Ты откуда эти песни знаешь?
Она, улыбнувшись, пожала плечами.
– Во сне видела и пела. Только их другая я пела, но тоже рыжая. Что?
«Я неуклонно стеpвенею, с каждым смехом,
С каждой ночью, с каждым выпитым стаканом.
Я заколачиваю двеpи. Отпускаю злых, голодных псов с цепей на волю.
Hекуда деваться - нам остались только сбитые коленки.
Я неуклонно стеpвенею с каждым pазом!
Я обучаюсь быть железным пpодолжением
Ствола, началом у плеча пpиклада.
Сядь, если хочешь - посиди со мною
Рядышком на лавочке - покуpим, глядя в землю.
Hекуда деваться - нам достались только гpязные доpоги.
Я неуклонно стеpвенею с каждым часом!
Я неуклонно стеpвенею, с каждой шапкой милицейской,
С каждой ноpковою шапкой. Здесь: не кончается война,
Hе начинается весна, не пpодолжается детство.
Hекуда деваться - нам остались только сны и pазговоpы.
Я неуклонно стеpвенею с каждым часом.
Я неуклонно стеpвенею с каждым шагом.
Я неуклонно стеpвенею с каждым pазом.»
...Щелчок. Кассета кончилась...
«Из порожнего не пьют,не едят
Плесневеет тиной дно.
Ищет выводок гадких утят
Золотое толокно.
А вокруг притворно воет меч
Мох болотный да лишай.
Путь целебный прописала смерть:
Поскорей решай
И наградой неба щедрого сказ:
Лечь на сильное крыло
Где то прошлое в пыльных костях
Ядовито режет хлор.
Солнце юное детей зовет
Перья правдой заблестят.
И дарует тайну древний свод
Чистотой листа.
Тем, кто пестует сердечный костер
Холод поиска путей.
Всем покров непременно простерт
Стаей белых лебедей.
Пусть опять в соленый плен слезы
Дней разодрано сукно.
Ищут чада не жалея сил
Золотое толокно.»
... Мику отложила гитару, стиснула дрожащие пальцы.
– Вы... Хоть понимаете, что мы сделали? Это же даже не «десятка», нас же всех... – она выдохнула. – Да пошло оно. Надоело бояться да шепотом. Хватит.
Алиса прижала к себе Ульянку.
– Не вздумай кому-нибудь...
Та отстранилась и обиженно засопела.
– Я что дура. – она на мгновение задумалась. – Нет, ну дура конечно, но не настолько же. Что я не понимаю. Да ну их вообще. Пофиг-нафиг. Вот.
– Уля, а где ты на барабанах научилась?
Она пожала плечиками.
– Не знаю. Я может, это, юное дарование тут у вас.
– Только не загордись.
– Стоп. Подождите. – Костя потянулся за стаканом. – Вино где? Короче. Есть кассета с акустикой. И что с ней делать?
Вмешалась Женя.
– Давайте мне. Я ее кому надо скину. Ну да, ему , что уставились? Да не ссыте вы, все нормально будет. Только... Как вас назвать?
– Azadi. Свободные.
Алиса хмыкнула.
– А что, пойдет. Ох, бля, что будет...
... «Дети непутёвые, пьяные родители
Да не по закону хочется
Прошлое оскоминой на зубах налипло
А что впереди то сзади колется
Приучались жмурится с сапогами спорили
Потом разбросало да вдаль унесло
По головкам гладили приучали заново
А после подчистую под конвой свело»
... – Кто там? – мужчина в сером костюме, сидящий за столом, поднял голову. – А, ты. Заходи покурим. Ты что такой смурной?
Вошедший только махнул рукой.
– Да ну, устал. Все с этими, как их там... «Azadi». Начальство требует пресечь, а как? Тут хоть землю рой, если по всему союзу. От Бреста до Владика... Всех ведь не арестуешь. И откуда только они взялись. А ты как?
– Честно? В жопе. Я же такую кассету... У сына на полке обнаружил. Представляешь. Сопляку пятнадцать, а он уже это слушает. И ведь я его по хорошему. Мол, скажи, где взял. А он... Только в лицо ухмыляется. На улице говорит, папуля, нашел...
« Дети непокорные, выблядки да нехристи
За отцов расплата, за общий мор
Наши тризны страшны как праздники
Страстные пятницы забытый спор
А за грехи тяжкие кому там каятся
Одним судьба другим молитва
Третьим вдоль да поперек
Канавы торные да мхи болотные
Ищи за пазухой что не сберег
Колки гитарные да пальцы все в крови
Холодный ветер пылью по глазам
Все годы мутные как не зови
Но не молчи узнай цену слезам
Дети непослушные, чада окаянные
Ушедшие за песнями мертвецов будить
Дальше будет весело
Замешано тесто
Кому прятаться кому хоронить
Кому ночью умирать
Кому рано вставать
А кому расти
До новой зари...»
И покатился камушек с горы. Лавина потом пойдет. А пока...
– Мы у вас впишемся?
– Конечно. Давайте, матрасы на место, раскладушку в зал. Седой, вам с Сашкой на полу придется.
Возвращение домой.
»...Нет мира кроме тех к кому я привык
И с кем не надо нагружать язык,
А просто жить рядом и чувствовать что жив.»
Диана Арбенина. «Рубеж».
... – Ну и где она? – Костя, сидевший на лавочке около подъезда, нервно выбил пальцами дробь – Вот постоянно, ведь. Сколько раз ей говорил. Состриги свои хвосты, а то пока расчешет...
– Да успеете. – успокоил его Седой.
– Знаю. Дай сигарету.
Седой, не обращая внимания на недовольных старух, достал из кармана куртки пачку, щелкнул зиппо. Потом прикурил сам.
– Слушай, Апач, я давно спросить хотел. Про Лиску. Ты в теме, что с ней было до того как она тебя встретила?
Костя, пожав плечами, выдохнул дым.
– Ну вроде да. Там расклад примерно такой был. Ее ведь в одиннадцать лет приемная семья из детдома взяла. Скажешь заи.... – он покосился на бабушек. – хорошо.
Усмехнулся.
– Они ведь ее к себе взяли, чтобы квартиру получить. Типа за помощь детям-сиротам. Ну и получили. И зачем им эта девчонка тогда нужна стала... понимаешь фигня какая...Лиска когда в это врубилась, послала их прямым текстом и ушла. Потом Ульянку встретила. Что там с Улей было не знаю. Алиса до сих пор не рассказывает. Говорит только, что страшно. Что-то с ульянкиным папашей связано. А он... – Костя понизил голос. – Еще тот подонок. Если столкнешся, поосторожней. Ублюдок он. И власть при том. В обкоме сидит. А ну и... Алиса с Ульянкой хлебнули конечно. У Коня вписывались, потом у Ольги.
– Эта которая вожатая у вас?
– Она.
– А что за кольца у нее на шее?
– Да это типа ее родителей. Обручальные. Говорит, что они всегда у нее были, с младенчества, вроде как. Странная конечно у меня сестренка. Рассказывала как-то, что она цыганка. Прикинь, да... Правда это по пьяни было. Верить, не верить...
Костя махнул рукой и повернулся.
– Улька, ты куда со двора собралась? Места мало? Данька, Пашка... Я вам сейчас такую стройку покажу...
К ним подошла Мику с гитарой в чехле.
– Чего разорался?
– Наконец-то. Сколько можно ждать?
– Да ладно. Пойдем. Седой, мы в музыкалку. Да... Лиска там что-то про сончас говорила. Короче, мы ушли.
Костя только выдохнул. Хотел было выкинуть окурок, но взглянув на бабушек, аккуратно опустил его в урну.
Когда они ушли, мужчина посидел еще немного, докурил.
– Уля, иди ко мне.
– Чего?
– Значит... Ты покушала, уроки сделала...
– Ты же сам проверил.
– Погуляла. Поспать.
Ульянка ненадолго задумалась.
– Наверно. А то уже зеваю.
– Тогда пошли домой...
Девочка взяв мужчину за руку, обернулась.
– Данька, до завтра!
... Алиса закрыла дверь холодильника, вздохнула.
– Пусто ведь... Одна картошка осталась. Все подъели. Азад, слышишь?
Из соседней комнаты послышался мужской голос.
– Слышу. Я в курсе, уже одеваюсь.
Лиска задумчиво огляделась.
– Вот интересно. Кто же у нас много кушает?
Ульянка, сидящая за столом и грызущая морковку, пожала плечиками.
– Это не я. А кто у нас толстый и в халат не влезает?
Алиса снова вздохнула.
– Не будем о грустном. Азад...
– Да здесь я.
– Тогда подожди, сейчас. Уля, а ты куда намыливаешься?
– Я тоже хочу в магазин.
– Там же дождь.
Ульянка засопела.
– И что? Теперь в магазин не идти.
– Хорошо, уговорила. Одевайся. Седой, а это тебе. Держи.
Тот повертел в руках листки бумаги.
– Это чего?
– Список, блин. Самое необходимое.
– На два листа?
– ДА! И подожди, деньги дам. Улька, ты где там?
Ульянка заглянула на кухню. Желтый прорезиненный плащ с капюшоном, такие же сапожки. В руке зонтик.
– Да я уже давно уже одетая. Жду.
– Ладно, на месте разберемся. – проворчал Седой, натягивая берцы. – сумку давай. И авоську тоже...
Вышли из подъезда. Под козырьком Ульянка развернула зонтик и взяла Азада за руку.
– Я иду в магазин, вместе с папой в магазин... – проговорила она, внезапно запнулась и вопросительно посмотрела на мужчину. Тот подмигнул ей.
– И дождик идет в магазин, вместе с нами... Дождик, дождик, дождик! Все идем по улице в магазин. Ура! – распевала Ульянка, весело шлепая по лужам.
В гастрономе народу было немного. Заглянули в подсобку мясного отдела.
– Николай.
Мужчина в грязно-белом фартуке отложил топор и обернулся.
– Азад, здорово. Уля... – он вытер руки об фартук. – Давно не заходил. Тебе же как обычно? Сейчас сделаю.
Выйдя, подошли к прилавку. Скучающая продавщица оживилась.
– Смотри-ка кто пришел. Ульянка, привет.
Мужчина протянул ей листы бумаги, мол все по списку.
– Что там? Подожди. Нинка, блин... Да проснись ты.
В соседнем рыбном отделе женщина, дремавшая за прилавком, встрепенулась.
– Ой, Азад. Сколько лет... А у нас завоз с утра был. Все свежее.
... Разложив все покупки, вышли на улицу. Ульянка вцепилась в ручку сумки.
– Помогаю, вот.
– Молодец. – Седой закинул набитую авоську на плечо.
... – Эй, хватит фигней страдать. – крикнула Алиса, открыв входную дверь. – Жрать принесли. Заносите. Азад, снимай куртку, сушить повешу.
Вышедший из комнаты Костя, подхватил сумку.
– Тяжелая. Там что?
– Кушать. – пояснила Ульянка, снимая сапожки, и гордо продолжила. – Мы с папой в магазин ходили и все купили. А я помогала.
– Самурайка, чего застыла?
– Да вот думаю. И куда это все складывать? Холодильник не резиновый.
Алиса посмотрела на заваленный свертками стол.
– Это оставь. И это тоже. Ну, короче... Я думаю, что на ужин у нас будет жареная рыба с рисом. Как оно?
– Пойдет.
– Тогда, Микуся, за тобой рис. Покажи на что ты способна. Только, мать, не как в прошлый раз. Сама есть будешь.
– Не начинай... Я может тогда просто рецепт немножко забыла.
... – Ну как там наша больная?
Алиса, вышедшая из комнаты, только махнула рукой и пошла обуваться.
Из комнаты послышался кашель и громкое апчихи.
– Температура тридцать восемь... Уля ты чего грустная?
– Того. Микуся заболела же.
– Ну да. Кто ее заставлял мороженое на улице... есть. Ладно, я в поликлинику. Азад, слушай, поставь ей горчичники. Уля, ты поменьше к ней бегай. Не хватало еще тебе заразится. Все я ушла.
Седой вошел в комнату. Мику лежала, укрывшись одеялом, шмыгая носом и покашливала.
– Как ты? – спросил он, щупая ей лоб. – Горячий.
Мику вздохнула.
– Плохо. Голова болит и горло. А Костя где?
– В музыкальной школе. Ладно, будем тебя лечить. – Седой обернулся к двери.
– Уля, принеси, пожалуйста, миску с теплой водой и полотенце.
– Это зачем?
– Надо.
В комнату заглянула Ульянка, придерживая полотенцем миску с водой.
– Можно войти, да?
– Слышала, что Алиса сказала? – Седой забрал у нее воду, полотенце, поставил миску на стул рядом с кроватью и показал на дверь.
Девочка обиженно посмотрела на него.
– Да ну тебя.
– Договорились.
Мику, с интересом наблюдающая за происходящим, спросила.
– Ты что собрался со мной делать?
– Горчичники ставить. А ты что подумала?
– Может не надо?
– Не вредничай. Ложись на пузо и майку подверни.
– Ты что... Я же раздетая. Совсем уже? – она вздохнула. – Я стесняюсь. Пусть Алиса поставит когда придет.
– Самурайка... Не заставляй меня матом говорить. Будь послушной девочкой.
Мику снова вздохнула и перевернулась на живот .
– Ну хорошо. Только ты внимание не обращай на...
Мужчина аккуратно подвернул ей майку, отодвинув волосы.
– Опа... Это дракон у тебя? Где делали?
– Еще в Японии, давно уже. Давай ставь уж...
Седой пододвинул поближе миску с водой и занялся художественной наклейкой горчичников.
– Теперь ложись на спину. Майку...
– Ой! Я без лифчика. Совсем охренел?
– Микуся...
– Только не заглядывайся мне.
– Не буду.
Налепив горчичник, Седой с интересом посмотрел на Мику.
– Чего застыл?
– Карпы на животе...
– И что? Вобще-то символ богатства. Лепи давай. Засмотрелся тут.
Закончив, Азад укрыл Мику одеялом и почесал лоб.
– Слушай, а я подобное ведь где-то видел.
– И где ты это мог видеть? Ты же в Японии не был.
Мику поерзала – Жжется.
– Потерпи. А видел я это в журнале «Вокруг света». Там статья была интересная про японскую братву. Как они... сейчас вспомню. Як...
Мику тяжело вздохнула.
– Якудза, блин.
– А ты тоже из них?
Девушка попыталась отмахнуться.
– Ну тебя. Пристал. Это все дед. Да неважно, ты лучше горчичники снимай.
... Тем временем хлопнула входная дверь. Послышался алисин голос.
– Костя, ты хоть разуйся. Я полы недавно мыла.
Потом женский голос.
– И где она?
– В той комнате. Проходите тетя Мицуи.
Мику попыталась спрятаться под одеялом.
– МАМА... Ой, бля.
В комнату вошла японка лет сорока в белом халате с медицинским саквояжом.
Она сердито посмотрела на Мику.
– Лежишь, болеешь?
– Ага. – пискнула та.
Женщина нахмурилась.
– Тебе не стыдно? Знаешь ведь, что у тебя горло слабое. Нет мороженое надо жрать на улице. Ты специально людям проблемы создаешь из вредности или думаешь, что все тебя все всегда жалеть будут? Бедную Микусеньку...
– Мама, не начинай.
– Я и не начинаю.
Японка вздохнула.
– Ладно. Что у тебя?
– Горчичники.
– Я не про это. Кстати, надо бы снять, мешать осмотру будут.
... – Горло конечно красное, кашель, насморк. Мику, платок возьми, свинюшка. Короче, обычная простуда. Ну освобождение на неделю я тебе выпишу. Лекарства оставлю. И чтобы это в последний раз было. Поняла.
Японка повернулась к Алисе.
– Свари ей бульон, пожалуйста. Пусть хоть поест. Можно кашу, манную.
– Не хочу манную!
– А ты помолчи. Тебя не спрашивают.
Потом женщина неожиданно поклонилась Седому.
– Аригато гозаимас, сумимасэн. Спасибо вам за то, что заботитесь о моей дочери.
Тот поклонился в ответ.
– Тетя Мицуи, может быть чаю попьете?
– Нет, Алиса, спасибо. Времени нет.
Когда мама Мику ушла, Седой заглянул в комнату. Больная и несчастная полусидела, оперевшись на подушку и что-то рассказывала Косте.
– Самурайка, ну у тебя матушка... Суровая конечно.
Мику удивленно вскинула брови.
– Дурак что-ли? Она меня любит.
– Пошли обедать. – позвала Костю Алиса. – А то Ульянка все съест.
– А я?
– А больные отдельно. И вообще, мать, ты бы хоть свою простуду изобразила. А то как от школы освободили сразу радостная, и довольная стала...
... Маленькая рыжеволосая девочка, пятившаяся к кустам, споткнувшись села на мерзлую землю.
– Не надо! Нет!
Черная «Волга» с мигалкой, четверо гогочущих мужчин.
– Что маленькая тварь, забыла уже? Иди ко мне, иди к папочке.
– Спасите меня!
– Давай еще громче визжи. Все равно никто не услышит, не поможет.
Проходящие мимо люди делали вид, что ничего не происходит. Себе дороже...
– Тащите ее сюда.
– СТОЯТЬ, СУКИ. – послышался спокойный мужской голос. Высокий, широкоплечий мужчина с длинными седыми волосами и изуродованным лицом. Военная куртка, такой же свитер, потертые джинсы.
– Уля, сюда.
Девочка, дрожа, спряталась за его спину.
– Кто это? Ты их знаешь?
– Это папашка... Он...
Седой, улыбнувшись, рыкнул.
– Свиделись значит, падла. Уж не надеялся.
Один из четверки в дорогом плаще удивленно посмотрел на седого.
– Ты тут куда лезешь? Хоть знаешь кто я?
– Знаю. Мразь.
Его собеседник, нахмурившись, небрежно мотнул головой.
– Вы... Поучите его, чтобы знал на кого голос повышать, кому хамить. Только аккуратно, сильно не калечьте.
Парень помоложе, ухмыльнувшись, достал из машины монтировку, передал другому, а сам взял тяжелый гаечный ключ.
– Ой... Только не убивай их. Хорошо?
Седой кивнул головой.
– Как скажешь.
– ОООООУУУУУУУУРРРРРГХ! – над опустевшей внезапно улицей пронесся вой. Седой оскалился по волчьи, обнажая клыки. Пальцы стали похожи на когти. Он шагнул вперед.
– АРРРРГХХХ!
Первым не выдержал парень. Побледнев, он бросил гаечный ключ и примиряюще поднял руки.
– Мужик... мы ничего, мы...
Остальные отступили к машине.
– Какого... Что это? Он кто?
Седовласый, подойдя, взял ульянкиного отца за горло, слегка сжал.
– Ты... – проговорил хрипло, перемешивая слова с рычанием. – За нее я бы вырвал тебе сердце. Но она добрая, пожалела тебя. Поэтому поживи еще, я тебя потом найду и убью. А пока исчезни.
Седой отшвырнул мужчину в сторону как грязную тряпку, повернулся к девочке.
– Пойдем домой.
Та лишь кивнула, беря его за руку.
Папаша ползал в грязи, пытаясь подняться. По штанинам текли струйки.
– Помогите встать.
Двое, подбежав, с трудом поставили его на ноги.
– Ты... – крикнул он, визгливо. – Ты кто такой вообще?
Седой обернулся.
– Запомни. Сунешься еще к моей семье, порву...
... – Ты не сердишься?
– Нет. Ты только не убегай от меня больше. Хорошо.
Азад, присев перед Ульянкой, обнял ее...
... – Виктор Палыч, вы как? Отошли?
Мужчина, сидевший в кресле за столом под портретом на стене, только выдохнул. Брезгливо потрогал штанины. Посмотрел на помощника.
– Ты узнал, что я просил? Кто этот седой, откуда вылез? Кто он?
Помощник лишь покачал головой.
– Никак нет, Виктор Палыч...
– Да ты... – мужчина стукнул кулаком по столу. – Я тебе за что доплачиваю? Или ты обратно в гавно захотел?
– Виноват, но...
– Что но?
– Я уже и контору подключил, все бесполезно.
– Шутишь? Лучше не надо.
Собеседник тяжело вздохнул.
– Какие шутки. Вся информация о нем засекречена. Вобще вся. Даже имя. Известно лишь, что он из «Лесного». Понимаете?
– «Лесной» говоришь? Хочешь сказать, что этот хиппарь волосатый из... Да нет, не может быть. Это все?
– Никак нет. Там... – помощник показал на потолок. – Мне посоветовали забыть про это и не лезть. Ни к нему, ни к детям. И спросили...
– Что?
– Спросили хотите ли вы, Виктор Палыч, жить. А еще намекнули, что знают. И про вас, и про нее. Понимаешь как оно выходит?
Тот откинулся в кресле.
– Коньяку налей.
Помощник, кивнув, открыл дверцу настенного бара, достал бутылку, рюмку и блюдечко с нарезанным лимоном. Поставил на стол, налил коньяк.
– Крепко ведь он вас за кадык взял, Виктор Палыч...
– Заткнись. Ты ведь у меня дома был когда... Забыл? Чистеньким хочешь остаться, не выйдет... – мужчина выпил и потянулся за лимоном. – Ладно, я подожду... Подожду...
... – Азад, ты чего? – Алиса удивленно посмотрела на мужчину. – Дрожишь весь. Не заболел? Прекрати, сейчас нас позовут.
– Да что-то, как первый раз перед выходом...
– Ой, можно подумать, что ты паспорт никогда не получал. Нам волноваться надо. Но мы спокойны... не волнуемся, блин.
– Следующие. Русов, Двачевская, Токугава, Михайлов.
... – Дай хоть взглянуть.
– Уля... Ты паспорта не видела, что-ли?
– Твоего нет. Ух ты... Ты что теперь у нас совсем жить будешь?
– Ну... Выходит буду. Апач, что твои родители скажут, когда вернутся?
Костя, хмыкнув хлопнул Седого по плечу.
– Все нормально. Им самим спокойней за нас будет. Типа мы под присмотром. Да и не чужой ты. Понимаешь?
... – Здравствуйте. Можно? Не помешал?
Молодая женщина, сидящая за столом в пионерской комнате, подняла голову.
– А, это ты. Проходи. Ищешь кого-то?
Мужчина, заглянувший в дверь, виновато улыбнулся.
– Да своих смотрю. Не видели?
Женщина улыбнулась в ответ.
– Алиску и остальных? Видела. Ушли, вроде домой. Уроки ведь давно кончились.
– Ну... тогда извините, что помешал.
– Подожди. Зайди, сядь. Поговорить надо. Кстати, тебя как зовут? А то вместе работаем, а незнакомы толком.
– Азад.
– А меня Ольга...
– Дмитриевна.
Она шутливо погрозила ему пальцем.
– Прекрати. Не на собрании.
– Хорошо. А о чем поговорить-то?
Ольга со вздохом показала на бумаги.
– Да вот. Составляю план по внеклассной работе на полугодие. А там... Военно-патриотическое воспитание. Может поможешь? Ты же военный. Ну там урок или классный час провести.
Мужчина только покачал головой.
– Нет. Не надо того детям знать. Даже не проси.
– Понимаю. Ладно тогда. Придумаю что-нибудь. – она встала из-за стола, потянулась. – Ты домой? Пошли. Ох, тут еще ведь завтра заседание комиссии. Ну по делам несовершеннолетних. Пристегнули ведь...
... – Тебя проводить?
Ольга неожиданно махнула рукой.
– А давай. Меня уже давно никто до дому не провожал.
Она взяла Азада под руку.
– Хорошо с тобой...
... – Останешься?
Ольга взглянула на мужчину. Он кивнул.
– Останусь. Только позвоню. Чтобы не волновались. А то...
– Лиска, это я. Слушай, я сегодня не приду. У знакомой. Понятливая она... Спокойной ночи, завтра я на смену...
... – Слушай, подай мне пепельницу. – Ольга потянулась к столику у кровати.
Седой протянул руку.
– Возьми.
Потушив сигарету она вздохнула, устраиваясь поудобней на его груди.
– Спасибо тебе. Я хоть вспомнила, что я женщина, а не нечто в платье. Тебе во сколько вставать? В шесть...
... – Нина Яковлевна, что вы несете тут всякую... Какой еще разврат вам?
– Сергей Борисович... – пожилая женщина обиженно посмотрела на директора.
– Школа же, а тут такое. Слухи знаете-ли.
Тот нахмурился.
– Уважаемая... Ольга Дмитриевна уже не девочка, а взрослая, самостоятельная, одинокая женщина. Азад Русинович тоже не мальчик. Что же вы в постель к ним лезете? Не стыдно? Или предлагаете партсобрание провести? И кстати я что-то не замечал чтобы они в стенах школы... Короче, идите, займитесь выполнением своих прямых обязанностей и чтобы я больше подобного не слышал. Вы меня поняли?...
... – Лиска, ты куда?
– Поговорить надо кое с кем, о кое-ком.
– С Ольгой что-ли? Охренеть... Ревнуешь?
– Микуся, ты лучше заткнись и отвали нахер. Поняла?
Алиса заглянула в пионерскую комнату.
– Ты здесь? Кончай хуйней заниматься, пошли поговорим. О... делах любовных.
– Двачевская... – Ольга, подперев кулаком щеку, покачала головой. – А ты не охуела немного? Ладно... Куда пойдем?
– В курилку.
В закутке рядом с открытой форточкой сидели уже двое старшеклассников.
– Брысь отсюда. – рявкнула на них Алиса, присаживаясь на трубу. Ольга села рядом, вытянув ноги.
– Сигарету дай, я свои наверху оставила.
Алиса достала из кармана пачку «Родопи», пододвинула ближе консервную банку, служившую пепельницей. Прикурили.
– И что ты сказать мне хотела? – спросила Ольга, выдыхая дым.
Алиса пожала плечами.
– Честно? Не знаю. А что обычно в таких случаях говорят?
– Понятно. Ты его любишь?
Лиска покраснела.
– Я... я... Просто первый раз такое. Как в тумане, сука, все. И что теперь делать? И ты еще для полноты картины влезла. Как в индийском кино, блин.
Ольга вздохнула.
– Прости меня...
Алиса в ответ ухмыльнулась.
– Да я ведь все понимаю. Не со мной же ему ебаться. Пусть... Я ему не слова не скажу. Только запомни. Все равно он мой. И не вздумай ребенка от него заводить.
Ольга лишь горько улыбнулась.
– Не волнуйся, этого не будет. Покурила?
– В смысле?
– Звонок сейчас будет. И да... Жвачку возьми, зажуешь.
Вышли на лестницу.
– Ты к нам зайдешь?
– Да наверное послезавтра забегу.
– Хорошо, а то Ульянка уже про тебя спрашивала...
«Еще никто и никогда не возвращался живым с войны,
чтобы рассказать о ней все...
Никто и никогда.»
... Ночную тишину разорвал истошный крик.
– Девки, сюда, быстрее!
– Что случилось? Апач, что у вас происходит?
В комнату вбежали полураздетые девочки.
Седовласого мужчину на раскладушке било в судорогах. Открытый в беззвучном крике рот, раскинутые руки, тело выгнулось дугой.
– Костя, ноги ему держи. Что с ним такое? Самурайка, сука, помогай...
– Он умирает. Господи...
– Скорую вызывай!
– Бесполезно... Он холодной уже. Не дышит.
... А ты думал убежать от прошлого? От того, что ты сделал тогда? Или это был не ты? НЕЕЕТ! А кто?
... – Командир, посмотри. – боец протянул тому бинокль.
– Что там, Кава?
По полю на позицию от полуразрушенной деревне, занятой боевиками, шли двое мальчишек лет тринадцати. Молча, не смотря по сторонам. Командир вгляделся и закричал, схватившись, за автомат.
– Убейти их! Это смертники.
– Что... – седой мужчина перехватил бинокль. У одного из мальчишек кунбаз (традиционная арабская длинная рубаха) на животе оттопыривался. Он улыбался. До траншеи оставалось метров пятьдесят. Все ближе, ближе.
– Да снимите же их...
– Teqe nekin ... Ez bixwe. ( Не стрелять... Я сам. ( курманджи). Дай винтовку. – седой выхватил у одного из бойцов СВД. Пристроил ее на бруствер. Приподнял голову.
– СТОЙТЕ! НЕ НАДО! НЕ НАДО...
Мальчики продолжали идти, словно не слыша.
– Азад, да стреляй же.
Седовласый поймал в прицел голову одного из пацанов. Прошептал.
– Прости меня Господи...
Два выстрела слились в один.
... Мужчина на раскладушке словно пытался что-то сказать кому-то, объяснить...
... – Товарищ Ари, это Бархудан. – командир поднес рацию ближе. – Ты слышишь? Противник пытался контратаковать, да смертники. Передай, что нужен авиаудар. Координаты... Потом мы войдем в деревню. До связи.
– Они же... Они... СУКА! ЧТО Я СДЕЛАЛ, ЧТО...
– Они скорее всего из «Львят Халифата». ( Дети, прошедшие идеологическую обработку в ДАЕШ. Двенадцать- пятнадцать лет. Используются как палачи, бойцы, смертники.) – командир помолчал. – Успокойся, товарищ. Ты не виноват. Это война, это такая война... Я вызову саперов, они их разминируют...
... Ты надеялся это забыть? Не надо, я не хочу... Прекратите!
– Улька, ты чего? Что она делает?
– Вы что не понимаете, ему же больно. Очень больно. Я сейчас. – девочка неожиданно оттолкнула Алису в сторону и подойдя к раскладушке, легла рядом с мужчиной. – Подожди, не уходи...
Она обняла его, пытаясь согреть, подышала ему в лицо.
– Улька...
– Мику стой. – Алиса перехватила ее за руку.
– Не уходи, не надо... Вернись. Чистый ты, нет на тебе греха и кровь смыта. Останься, пожалуйста... Все хорошо, слышишь. Все хорошо. Потому что я здесь, с тобой и я люблю тебя. Слышишь, люблю...
Тело мужчины обмякло. Вдох-выдох, из груди вырвался слабый стон.
Мику только помотала головой, приходя в себя.
– Это что было? Улечка...
Та повернулась и шмыгнула носом.
– Ничего. А теперь мы спать будем, вот. И вы тоже спите, а то столпились тут... Кино вам, да?
Алиса молча укрыла их одеялом, тронула за плечо Костю.
– Присмотри за ними. Хорошо?
Ульянка поворочалась на раскладушке.
– Вы только ему не рассказывайте про... Не надо.
... Подходя к подъезду Седой поздоровался с бабушками, сидящими на лавочке. Те закивали в ответ.
– Азад Русинович, посидите с нами, отдохните. А то устали поди. Все бегом, то в магазин, то с Ульянкой...
– Ну а что не посидеть. Можно.
Одна из старух, продолжая разговор, повернулась к соседке.
– ... Вот погода. Сырость эта. Каждую осень радикулит обостряется. Что делать?
– А ты, Марья, компрессы из овечей шерсти попробуй. Вон, Мотя, из первого подъезда тоже мучилась, а потом, вроде как в «Здоровье» про это прочитала. И помогло ведь. А ты, Азад, как?
Тот пожал плечами.
– Вроде не жалуюсь.
– Ну ты молодой еще.
Посидели, обсудили снова погоду, молодежь... Азад уже собрался было идти домой, тут к ним подошел участковый.
– День добрый.
– А, Васильич, садись покурим. Как дела, мои не хулиганят?
Участковый сел, прикурил и только отмахнулся, выдохнув сигаретный дым.
– Да ну... В соседнем дворе пацаны окно разбили из рогатки. Вот куда родители их смотрят? А твои? Вроде не шумят. С тобой-то не забалуешь. Хотя конечно... Тяжело тебе с ними. Они же... Хлебнули по полной горя. – он помолчал. – Да и странные.
– В смысле?
– А ты что, не видел? Присмотрись внимательней. Вот японка та же. Мику эта. Нет ну... Девчонка как девчонка, ну выкинет чего... Не в этом дело.
Участковый покачал головой.
– Сколько раз замечал. Веселая, смеется, а в глаза глянешь и оторопь берет. До озноба. Что у нее, что у остальных. Тоска у них, у всех, в глазах смертная, как перед расстрелом. Понимаешь? Даже у Ульянки такое. Вот с чего это? Наверно, я думаю, знают они что-то. Страшное, такое что людям знать и нельзя. Не положено нам этого. А они знают. Может поэтому и живут как будто каждый день для них последний. Видишь как оно...
... – А вы что без света? В темноте? – спросил Седой, заходя из кухни в зал.
– Сейчас. – Алиса встала и зажгла торшер. Отошла к балкону. За стеклом сгущались вечерние сумерки, расплывчатые отражения окон дома напротив. По дороге промелькнули огни от фар, проезжающей машины, прочерки дождя на оконных стеклах.
Она помолчала.
– Я что-то сказать тебе хочу. Только... ты... Не смейся. Это важно. Уля?
Та только вздохнула.
– Лиска, да скажи ты ему наконец. Не изводи не себя, не нас.
Подойдя к Азаду, Алиса внезапно обняла его и поцеловала.
– Я люблю тебя. Слышишь?
– Слышу. Я...
Она приложила палец к его губам.
– Молчи. Я ведь всегда любила только тебя. Тебя. Искала... как же долго я тебя искала. И нашла. И не отпущу. Вот. Смешно?
Седой только крепче прижал ее к себе.
– Лиска... Я ведь тоже люблю тебя. Просто боялся сказать.
– Дурак ты.
– Знаю, милая.
Ульянка, подойдя к ним, уткнулась мужчине в бок.
– Папа... И я тебя люблю. Можно?
– Доченька...
Алиса подняла голову.
– Вот теперь ты все знаешь. Только... – в глазах слезы. Она повернулась к балкону.
Далекий жалобный вой, словно очертания черных крыльев мелькнули на стенах комнаты.
– То волки плачут... Вороны слетаются. И не быть, не быть нам вместе в жизни... Судьба такая. Ты сам ведаешь про то.
«Я несла свою Беду
По весеннему по льду.
Надломился лед - душа оборвалася,
Камнем под воду пошла,
А Беда, хоть тяжела,-
А за острые края задержалася.
И Беда с того вот дня
Ищет по свету меня.
Слухи ходят вместе с ней с Кривотолками.
А что я не умерла,
Знала голая ветла
Да еще перепела с перепелками.
Кто ж из них сказал ему,
Господину моему,-
Только выдали меня, проболталися.
И от страсти сам не свой,
Он отправился за мной,
А за ним - Беда с Молвой увязалися.
Он настиг меня, догнал,
Обнял, на руки поднял,
Рядом с ним в седле Беда ухмылялася...
Но остаться он не мог -
Был всего один денек,
А Беда на вечный срок задержалася.»
– А ты подожди нас Там, у Врат. Хорошо?
– Подожду.
– Сказала? – неожиданно послышалось сзади знакомый голос.
Алиса улыбнулась.
– Ага. Больше стремалась. А теперь все на своих местах и не страшно...
Костя с Мику подошли ближе.
– Смотрите. – Мику показала в сторону балкона.
Отражения в стекле. Неясные крылатые тени, осененные светом. Шестеро. Кто еще? Узнаешь когда придет время.
Поздняя осень, вечерние сумерки...
... – Чего читаешь опять? Покажи.
Ульянка подлезла к Азаду. Тот заложил страницу.
– Книгу.
Ульянка обиженно засопела.
– Я вижу. Совсем уже... А какую? А интересная?
Она схватила с журнального столика книгу.
– Ой, а тут не по русски. Тогда неинтересно. А она как хоть называется?
– «Социология свободы».
Вмешалась Алиса.
– Ну что ты к отцу пристала? А о чем хоть книга?
– О воле. О том, что каждый человек несет ответственность только перед Богом и обществом. Без государства. Как-то так.
Костя с Мику, сидевшие на диване, отложили гитары и переглянулись.
– О, как. Это уже какая-то анархия получается. Где ты ее взял?
– В рюкзаке была. Видать с собой привез.
– А в блокнот чего пишешь?
– Всякое. Это еще с гор привычка осталась.
– Интересно. А расскажи еще про...
«Песни нелюбимых.
Песни выброшенных прочь.
Похороненных без имени.
Замурованных в ночь.
Песни вычеркнутых из списков.
Песни сброшенных на лёд.
Песня больше не нужных
Звучит, не перестаёт.»
Б. Гребенщиков. «Песни нелюбимых.»
... В дверь позвонили.
– Кто там?
Костя подошел к двери, щелкнул замок.
– Ну и где вы ходите?
В комнату вошли Саша с Женей. В руках у Саши сумка с чем-то тяжелым. Ульянка сердито глянула на них.
– Мы вас уже заждались. А вы... Ладно, проходите.
Седой удивленно посмотрел на гостей. Потом на Костю, Алису...
– А что вообще происходит?
Алиса помялась.
– Мы тут авантюру одну затеяли...
– Не понял. Поподробней.
– Ну... Короче мы записаться хотим. Точнее попробовать. Сначала думали у «Странников», но решили, что это стремно.
– А в сумке что?
– Сашка, давай.
Тот достал из сумки усилитель, посмотрел на Женю. Та пожав плечами, вытащила из своей сумки бутылку вина.
– Куда подключать?
– Пошли в мою комнату...
– Значит есть три гитары, Апач вот из музыкалки даже бонги скоммуниздил.
– Мику, прекрати. Ничего я не... Просто взял на время. В понедельник вернуть надо будет. Вы лучше матрасы несите. Для звукоизоляции, а то еще соседи услышат.
– А петь кто будет? Понял, мог бы и не спрашивать. Дисседенты, блядь...
Наконец все было готово. Костя вставил кассету в магнитофон, придвинул микрофон к Седому. Ульянка, забравшая бонги себе, простучала по ним пальчиками.
– Все готовы? Сашка, ты? Поехали.
Что будет, то и будет. Остальное потом... А видно на то, ты и пришел. Чтобы сказать.
«Как у города на окраине.
На окраине у самих ворот.
Собрался народ, не за говором.
Не за руганью. не за торгами.
Собрался народ, да все слушали.
Пел юродивый скоморошину.
Песню давнюю позабытую.
Позабытую песню сказывал.
Шел дорогою долей долгою.
Проклятой скоморох струны горькие.
Возвращался он до родной земли.
Не здоров душой. да не болен совестью.
Да к любимой с песней ласковой.»
Мику с Костей подхватили мелодию...
«Ты прости, прости любимая.
Пред тобой упаду на колени я.
Ты усталость сними поцелуями.
Отдохни от разлук на моей груди.
Ты прости, прости любимая.
Что поделил любовь твою нежную
Пополам с дорогою пыльною.
По бокам с полынею горькою.»
В гитарный перезвон вплелся перестук барабанов... Как стук сердца.
«Снова ворон могучими крыльями
Небо скрыл погонами синими.
Огражденная Русь мундирами.
Ты разомкни через боль веки вспухшие.
Да похмелись с рассвета свежей кровушкой.
А сколько песен уносит ветрами.
Сколько слов написано кровию
Что же это земля родимая.
Разве некому о тебе пропеть.
Эй, вы братия , что глаза ножи.
Да что слово плеть, а то ли наш черед.
Вы поднимайтеся из глухой распутицы.
Вы ударите по струнам да по совести.
Нам бы идти от церкви загаженной.
До великих стен, до великих стен белокаменных.
Ты прости, прости любимая.
Пред тобой упаду на колени я.
Снова влажный платок прижимай к груди.
Снова ветер поет нам прощальную.
Дай мне силушки в путь поцелуями.
Ты прости, прости любимая.
Что поделил любовь твою нежную
Пополам с болью великою.
За больную землю родимую.»
Саша молча показал большой палец, мол все нормально, дальше. Работаем...
Дальше...
«Если б не терпели - по сей день бы пели.
А сидели тихо - разбудили Лихо.
Вьюга продувает белые палаты.
Головой кивает хвост из-под заплаты.
Клевер да березы. Полевое племя.
Север да морозы. Золотое стремя.
Серебро и слезы в азиатской вазе.
Потом - юродивые князи нашей всепогодной грязи.
Босиком гуляли по алмазной жиле.
Многих постреляли. Прочих сторожили.
Траурные ленты. Бархатные шторы.
Брань, аплодисменты да сталинные шпоры.
Корчились от боли без огня и хлеба.
Вытоптали поле, засевая небо.
Хоровод приказов. Петли на осинах.
А поверх алмазов - зыбкая трясина.
Позабыв откуда, скачем кто куда.
Ставили на чудо - выпала беда.
По оврагу рыщет бедовая шайка -
Батька-топорище да мать моя нагайка.
Ставили артелью - замело метелью.
Водки на неделю, да на год похмелья.
Штопали на теле. К ребрам пришивали.
Ровно год потели да ровно час жевали.
Пососали лапу - поскрипим лаптями.
К свету - по этапу. К счастью - под плетями.
Веселей, вагоны! Пляс да перезвоны.
Кто услышит стоны краденой иконы ?
Вдоль стены бетонной - ветерки степные.
Мы тоске зеленой - племяши родные.
Нищие гурманы. Лживые сироты.
Да горе-атаманы из сопливой роты.
А мертвякам припарки - как живым медали.
Только и подарков - то, что не отняли.
Нашим или вашим липкие стаканы?
Вслед крестами машут сонные курганы.»
Пауза. Алиса плеснула в стакан вина, протянула Седому.
– Горло промочи. Женька, ты чего?
Та дрожала как от озноба.
– Страшно ведь это... Господи, на что я подписалась...
Алиса только усмехнулась.
– А как ты хотела?
... «Приляг ко мне, к сырой стене.
А что спою, все на краю.
А что пришлось, под головой,
А что протерлось, под иглой.
Да не заштопать битый лоб,
Что в лихорадке не сберег.
А что ни песня, то озноб.
А что ни в лоб, все поперек
Да вдоль повальной Колымы,
Да на Руси обычай крепок:
Что ни в законе, то воры,
А что ни лес, все больше щепок.
Поменьше знать, да знать признать.
Поменьше дать, побольше взять.
Башку оттяпать, да отнять.
А что ни снова, то опять.
Как век сбивали на гвоздях,
Да шпалы клали на костях.
Да жен любили впопыхах,
А как ни ухни, да все не «ах».
Что Русь от аза и до ятя,
Что от хрущевки до Кремля.
Что от поденщика до знати,
Всё вера в доброго царя.
Была бы азбука проста,
Да золотыми запятыми.
Хранят под шпалами уста,
Истоки, истиной густые.
Приляг ко мне, к сырой стене.
А что спою, все на краю.
А что пришлось, под головой,
А что протёрлось, под иглой.
Да нитью рельса в узелок,
Обратным швом по шпалам штопай.
Да через край пришитый срок,
Да на краю болотной топи.
Как правду ни копай во лжи,
А что ни яма, то могила.
Как всех царей не пережить,
Что от Петра до Михаила.
А коль для рая не спасен,
Отведай вдоволь вольной воли.
А что ни шаг, то на поклон,
А что ни хлеб, все больше соли.
А коль судьба горька, как водка,
То у порога выдыхай.
Да перемать твоя селедка,
Да от версты граненый край.»
...«Под Кремлёвской звездой
Да под Спасскою башнею
Под Кремлёвской стеной
Да под Красной площадью.
Есть что-то нечто, чего не понять
Есть что-то нечто, чего не потрогать
Есть что-то страшное, чего не унять
Было что-то славное, чего не припомнить.
Под красным солнышком
Под старой сосной
Под местным кладбищем
Под мёрзлой землёй.
Есть что-то нечто, чего не увидишь
Есть что-то страшное, чего не понять
Есть что-то странное, чего не услышишь
Есть что-то горькое, чего не захочешь.
Над жёлтой простынею
Над красной рекой
Лёгкой поступью
Над грешной землёй.
Ходит Некто, кого не увидишь
Бродит эхо крикливых вождей.
Говорит кто-то тихо, кого не услышишь
Смотрит кто-то, кто света светлей.
За безразличными лицами
Под разноцветными флагами
Под маской добра
За непонятными знаками.
Таится что-то мудрое, чего не узнаешь
Будет что-то страшное, чего опять не унять.
Есть что-то глупое, чего не осудишь
Будет снова что-то, чего не остановишь.»
... – Все. Первая сторона есть. Перерыв.
– Да уж...
Когда кассета уже была вставлена, Алиса потянулась за гитарой.
– Можно я спою?
Все переглянулись.
– Попробуй. Саша, готов? Лиска...
«А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам,
Посидим на трубах у начала кольцевой дороги.
Нашим теплым ветром будет черный дым с трубы завода,
Путеводною звездою будет желтая тарелка светофора.
Если нам удастся мы до ночи не вернемся в клетку.
Мы должны уметь за две секунды зарываться в землю,
Чтоб остаться там лежать когда по нам поедут серые машины,
Увозя с собою тех, кто не умел и не хотел в грязи валяться
Если мы успеем, мы продолжим путь ползком по шпалам,
Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах.
Надо будет сжечь в печи одежду, если мы вернемся,
Если нас не встретят на пороге синие фуражки.
Если встретят, ты молчи что мы гуляли по трамвайным рельсам
Это первый признак преступленья или шизофрении.
А с портрета будет улыбаться нам "Железный Феликс"
Это будет очень точным, это будет очень справедливым.
Наказанием за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам,
Справедливым наказанием за прогулки по трамвайным рельсам.
Нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсами,
Нас убьют за то, что мы с тобой гуляли по трамвайным рельсам.»
– Костя только выдохнул вполголоса, покосившись на микрофон.
– Сука... Сестренка, ты...
«Hе догонишь - не поймаешь, не догнал - не воpовали,
Без тpyда не выбьешь зyбы, не пpодашь, не наебёшь...
Этy песню не задyшишь, не yбьёшь,
Этy песню не задyшишь, не yбьёшь.
Дом гоpит — козел не видит,
Дом гоpит — козел не знает,
Что козлом на свет pодился
За козла и отвечать.
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!
Hа доpоге я валялась, гpязь слезами pазбавляла:
Разоpвали новy юбкy да заткнyли ею pот.
Славься великий pабочий наpод,
Hепобедимый, могyчий наpод!
Дом гоpит — козёл не видит,
Он напился и подpался,
Он не помнит, кто кого
Козлом впеpвые обозвал.
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!
Лейся, песня, на пpостоpе, залетай в печные тpyбы,
Рожки-ножки чёpным дымом по кpасавице-земле.
Солнышко смеется гpомким кpасным смехом,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!»...
Немного разбавим. Извини, Лиска, что влез.
«У меня был друг, его звали Фома
Он забыл все слова, кроме слова «чума».
Вчера было лето, а теперь зима
Наверное, мой ревер сошел с ума.
Я устал пить чай, устал пить вино,
Зажег весь свет, но стало темно.
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.
Панки любят грязь, а хиппи цветы
И тех, и других берут менты.
Ты можешь жить любя, ты можешь жить грубя,
Но если ты не мент - возьмут и тебя.
Я устал пить чай, устал пить вино,
Зажег весь свет, но стало темно.
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.
И я видел чудеса обеих столиц
Святых без рук и женщин без лиц.
Все ангелы в запое, я не помню кто где.
У рокеров рак мозга, а джазмены в пизде.»
Алиса сделала усилие , чтобы не засмеяться.
«Я устал пить чай, устал пить вино,
Зажег весь свет, но стало темно.
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.
Я устал пить чай, устал пить вино,
Забыл все слова, кроме слова «говно»
Десять лет я озвучивал фильм,
Но это было немое кино.»...
...«От большого yма лишь сyма да тюpьма.
От лихой головы лишь канавы и pвы.
От кpасивой дyши только стpyпья и вши.
От вселенской любви только моpды в кpови.
В пpостыне на ветpy, по pосе поyтpy.
От бесплодных идей до бесплотных гостей,
От накpытых столов до пpобитых голов,
От закpытых двеpей до заpытых звеpей.
Ульянка, прикрыв глаза, сосредоточено отбивала ритм.
Паpаллельно пyти чёpный спyтник летит.
Он yтешит, спасёт, он нам покой пpинесёт.
Под шеpшавым кpылом ночь за кpyглым столом.
Кpасно-белый плакат - "Эх, заводи самокат!"
Собиpайся, наpод, на бессмысленный сход,
Hа всемиpный совет - как обставить нам наш бpед?
Вклинить волю свою в идиотском кpаю,
Посидеть, помолчать да по столy постyчать.
Ведь от большого yма лишь сyма да тюpьма,
От лихой головы лишь канавы и pвы...»
Неожиданно Азад сделал знак, мол стоп.
– Ты чего?
– Лиска... Ты откуда эти песни знаешь?
Она, улыбнувшись, пожала плечами.
– Во сне видела и пела. Только их другая я пела, но тоже рыжая. Что?
«Я неуклонно стеpвенею, с каждым смехом,
С каждой ночью, с каждым выпитым стаканом.
Я заколачиваю двеpи. Отпускаю злых, голодных псов с цепей на волю.
Hекуда деваться - нам остались только сбитые коленки.
Я неуклонно стеpвенею с каждым pазом!
Я обучаюсь быть железным пpодолжением
Ствола, началом у плеча пpиклада.
Сядь, если хочешь - посиди со мною
Рядышком на лавочке - покуpим, глядя в землю.
Hекуда деваться - нам достались только гpязные доpоги.
Я неуклонно стеpвенею с каждым часом!
Я неуклонно стеpвенею, с каждой шапкой милицейской,
С каждой ноpковою шапкой. Здесь: не кончается война,
Hе начинается весна, не пpодолжается детство.
Hекуда деваться - нам остались только сны и pазговоpы.
Я неуклонно стеpвенею с каждым часом.
Я неуклонно стеpвенею с каждым шагом.
Я неуклонно стеpвенею с каждым pазом.»
...Щелчок. Кассета кончилась...
«Из порожнего не пьют,не едят
Плесневеет тиной дно.
Ищет выводок гадких утят
Золотое толокно.
А вокруг притворно воет меч
Мох болотный да лишай.
Путь целебный прописала смерть:
Поскорей решай
И наградой неба щедрого сказ:
Лечь на сильное крыло
Где то прошлое в пыльных костях
Ядовито режет хлор.
Солнце юное детей зовет
Перья правдой заблестят.
И дарует тайну древний свод
Чистотой листа.
Тем, кто пестует сердечный костер
Холод поиска путей.
Всем покров непременно простерт
Стаей белых лебедей.
Пусть опять в соленый плен слезы
Дней разодрано сукно.
Ищут чада не жалея сил
Золотое толокно.»
... Мику отложила гитару, стиснула дрожащие пальцы.
– Вы... Хоть понимаете, что мы сделали? Это же даже не «десятка», нас же всех... – она выдохнула. – Да пошло оно. Надоело бояться да шепотом. Хватит.
Алиса прижала к себе Ульянку.
– Не вздумай кому-нибудь...
Та отстранилась и обиженно засопела.
– Я что дура. – она на мгновение задумалась. – Нет, ну дура конечно, но не настолько же. Что я не понимаю. Да ну их вообще. Пофиг-нафиг. Вот.
– Уля, а где ты на барабанах научилась?
Она пожала плечиками.
– Не знаю. Я может, это, юное дарование тут у вас.
– Только не загордись.
– Стоп. Подождите. – Костя потянулся за стаканом. – Вино где? Короче. Есть кассета с акустикой. И что с ней делать?
Вмешалась Женя.
– Давайте мне. Я ее кому надо скину. Ну да, ему , что уставились? Да не ссыте вы, все нормально будет. Только... Как вас назвать?
– Azadi. Свободные.
Алиса хмыкнула.
– А что, пойдет. Ох, бля, что будет...
... «Дети непутёвые, пьяные родители
Да не по закону хочется
Прошлое оскоминой на зубах налипло
А что впереди то сзади колется
Приучались жмурится с сапогами спорили
Потом разбросало да вдаль унесло
По головкам гладили приучали заново
А после подчистую под конвой свело»
... – Кто там? – мужчина в сером костюме, сидящий за столом, поднял голову. – А, ты. Заходи покурим. Ты что такой смурной?
Вошедший только махнул рукой.
– Да ну, устал. Все с этими, как их там... «Azadi». Начальство требует пресечь, а как? Тут хоть землю рой, если по всему союзу. От Бреста до Владика... Всех ведь не арестуешь. И откуда только они взялись. А ты как?
– Честно? В жопе. Я же такую кассету... У сына на полке обнаружил. Представляешь. Сопляку пятнадцать, а он уже это слушает. И ведь я его по хорошему. Мол, скажи, где взял. А он... Только в лицо ухмыляется. На улице говорит, папуля, нашел...
« Дети непокорные, выблядки да нехристи
За отцов расплата, за общий мор
Наши тризны страшны как праздники
Страстные пятницы забытый спор
А за грехи тяжкие кому там каятся
Одним судьба другим молитва
Третьим вдоль да поперек
Канавы торные да мхи болотные
Ищи за пазухой что не сберег
Колки гитарные да пальцы все в крови
Холодный ветер пылью по глазам
Все годы мутные как не зови
Но не молчи узнай цену слезам
Дети непослушные, чада окаянные
Ушедшие за песнями мертвецов будить
Дальше будет весело
Замешано тесто
Кому прятаться кому хоронить
Кому ночью умирать
Кому рано вставать
А кому расти
До новой зари...»
И покатился камушек с горы. Лавина потом пойдет. А пока...
– Мы у вас впишемся?
– Конечно. Давайте, матрасы на место, раскладушку в зал. Седой, вам с Сашкой на полу придется.
Своё Спасибо, еще не выражали.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Группа: Авторы
Регистрация: 14.09.2013
Публикаций: 168
Комментариев: 4409
Отблагодарили:798