Варька (6 часть)

и вода - живое зеркало - тут же скрывала его.
Оставив охотников позади, Варька поплыла на север, в сторону суши. Там начинались непролазные топи, переходящие в большое открытое клюквенное болото. Там же, на берегу, были построены бараки для артельщиков, собирающих грибы и ягоды. И действительно, вдали мерцал огонёк. Варька около получаса двигалась в его сторону, пока не миновала большую отмель, и направила челнок обратно, на восход солнца.



Немцы расположились со всеми удобствами. Они вырубили кусты закрывающие вид на болото, расчистили поляну, повалив несколько деревьев. Построили навес и под ним ужинали за длинным столом. Рядом с ними крутились собаки, в ожидании подачек. Все немцы были в штатском. Четверо мужчин и три женщины. Когда одна из них, приглашённая на танец, встала из-за стола, Варька решила, что она больше похожа на наездницу, чем на охотницу. Немка была в бриджах, высоких, красиво облегающих ноги сапогах, и жакете подчёркивающем, талию. Танцевали вальс, а Варька следила за её грациозными движениями и думала, что немка ведь женщина, что у неё наверно, есть дети. Что она здесь забыла? Она танцует и не знает, о том, что может умереть сейчас, сию секунду. Один выстрел - и всё, бал окончен.
Неподалёку, у костров, сидели уже совсем другие немцы. В камуфляже, с армейскими карабинами и автоматами. По всему видно, что они готовы в любую секунду вступить в бой. Чутьё подсказывало, что от них стоит держаться подальше. Это не те немцы, которых она расстреляла как в тире. Охранять генералов кого угодно не поставят. Варька перевернулась на спину и прислушалась к своему старому знакомому, валуну. Она закрыла глаза, ожидая: вдруг он что-нибудь скажет. Она размышляла о том, где, на каком из островов, устроить засаду. Больше всего подходил остров, который они с дедом Чапаем называли глухариным. Его центр, большую окружённую лесом поляну, давно облюбовали глухари. Глухаря здесь можно было подстрелить не только весной, но и летом

Варька уже думала, что просчиталась, когда увидела лодку В ней было четыре человека. Черная, с подпалинами, собака вытянула шею и с азартом смотрела по сторонам. Короткая шерсть её блестела. «Страшная какая», - отметила про себя Варька. Она не разбиралась в собаках. Она их вообще не любила. На вёслах сидел немец в камуфляже. Второй, такой же, устроился на носу с карабином в руках. Пожилой немец и, по всей видимости, его молодая жена, находились на корме. В руках у них были ружья, но на коленях у немца лежал карабин с оптическим прицелом. Прицел был закрыт кожаным чехлом. Чехольчик был и на дуле с мушкой. Немец на носу командовал, направляя лодку в просветы между пятнами тины и кувшинок. Они приближались к берегу. Немцы никак не могли найти место для высадки, пока не увидели жёлтое песчаное пятно среди шапок лозняка.
Егеря вытащили лодку из воды. Один остался на берегу, а второй пошёл вместе с охотниками.


Варька побежала в обход, держась как можно дальше от токовища, чтобы не спугнуть птиц и не насторожить немцев. Женщину она в расчёт особо не брала, а вот егеря и старый опытный охотник, наверняка бьющий дичь на лету, чрезвычайно опасны. План созрел на бегу. Она сделала круг и смело направилась к отмели. Немец нисколько не удивлённый, что к нему кто-то приближается, сидел с фляжкой в руке и улыбался. Прикрывшись ладонью от солнца, он смотрел и улыбался. Ствол его карабина торчал из лодки. Увидев камуфляж, он отвернулся и спросил:
- Этот старый козёл решил вместо глухарей приласкать на природе фрау Линду и отправил тебя ко мне? Наверно ему очень приспичило?
Не дождавшись ответа, он повернул голову и тут же получил пулю из Вальтера. Последнее, что он увидел в своей жизни, - разноцветные глаза, разноцветные и безжизненные.


Пожилой охотник нахмурился, не понимая, что твориться с его терьером. Тот то метался, то жался к ноге хозяина и постоянно скулил. Охотник остановился, не понимая, что происходит. Что так напугало его бесстрашного пса. Ни о какой охоте не могло быть и речи. Он как мог, пытался успокоить его, но ничего не получалось. Рассерженный, он отдал поводок егерю. Пока они стояли на месте, собака успокоилась и только нюхала воздух, высоко задрав морду. Она вдруг резко потянула егеря за собой. Решив, что они напали на след крупной дичи, охотник отдал егерю ружьё и взял в руки карабин.
Собака сделала круг по острову и вывела их к лодке. Запыхавшиеся бегуны ничего не успели понять. Они увидели сидящего в лодке егеря, у которого из подмышки полыхнуло огнём.
Варька выстрелила два раза, убив наповал егеря и ранив женщину. В одной руке у неё, был вальтер, а другой, зажав ружьё между колен, она перезарядила его. Собака рвалась с поводка, но не могла сдвинуть с места егеря. Выстрел успокоил её.
- Доброе утро. Положите, пожалуйста, винтовку на землю, - попросила она немца. Лицо его окаменело. Он медленно присел и опустил винтовку на песок.
- Кто она вам? Жена? - спросила Варька. При виде раненой женщины внутри её всё перевернулось. К горлу подкатил комок. Немка вдруг схватила обронённое ружьё и выстрелила, но не попала. Варька увернулась, прежде чем заряд дроби вылетел из ствола. Немка потеряла сознание. Её пожилой кавалер даже не шелохнулся.
- А она посмелее вас будет, - сказала ему Варька. К ней вернулась прежняя решительность и злоба. На войне нет мужчин и женщин. Есть только враги, - Так кто вы, как вас зовут?
- Фриц Газенклевер, - ответил охотник. Было видно, что он говорит с трудом. Варька не могла понять, что с ним.
- Чем вы занимаетесь?
- Я не военный, я - штатский. Я никого никогда не убивал. А она - моя жена. Немец посмотрел на лежащую без сознания жену. По его лицу потекли слёзы.
- Чем вы занимаетесь, если не воюете? Можете сказать? - спросила Варька. Она попала в тупик. Заговорила с тем, кого только что собиралась застрелить. Увидела его слёзы.
- Я руковожу заготовками продовольствия, топлива, дерева…
- Поняла, вы, значит, грабить приехали. Солдаты, в погонах, убивают, а вы, без погон, грабите тех, кого ещё не убили. Похоже на повадки стервятников. Поправьте, если я ошибаюсь. Вы ещё хуже, чем они, - презрительно сказала Варька, кивнув на убитых егерей.
Пока они разговаривали, женщина умерла. Её глаза застыли, глядя на песок. Немец склонился над ней, погладил ей волосы и посмотрел на Варьку. В его взгляде были только ненависть и презрение. Он приподнялся и шагнул к Варьке. Она отступила назад - не хотела стрелять. Немец сделал ещё шаг и схватился рукой за борт лодки. Лицо его исказилось.
- Всё равно вы все сдохнете, свиньи! Все сдохнете, до одной! Перевешаем! Сгноим в лагерях! Свиньи, вы… - немец захлебнулся и, недокричав свои проклятия, захрипел. Ему не хватало воздуха. Он пытался устоять на ногах, но тщетно. Он мешком осел на землю. Рука его потянулась к жене и повисла.
Варька никак не могла прийти в себя. Её трясло. Она взяла фляжку, лежащую в лодке, и сделала большой глоток. У неё от неожиданности перехватило дыхание. Во фляжке был коньяк. Через несколько секунд, она ревела, как корова. Эмоции, накопившиеся за долгие недели одиночества, хлынули наружу.

Охота была в самом разгаре. Варька зарядила ружьё немца и выстрелила. Её ответили издалека. Истерика кончилась. Высохли слёзы. Она выгрузила из лодки все вещи и с большим трудом столкнула её в воду. Погрузить в лодку убитых оказалось ещё труднее. Тела словно лишились костей и казались неподъёмными. Затем Варька подогнала из укрытия челнок, сложила в него добычу и взяла лодку на буксир. Отойдя подальше от острова, она отвязала лодку и топориком прорубила днище.

Уйдя как можно дальше от острова, Варька нашла укромное место и с интересом рассматривала карабин. Он чем-то напоминал обычный армейский карабин, но выглядел более изящно. В патронташе было четырнадцать больших патронов со срезанным носиком у пули. Оптический прицел был четырёхкратным. С таким стволом можно на слона идти, решила она. Двустволки Ланкастер и боеприпасы к ним она сразу отложила в сторону. В кожаном саквояже были ещё патроны и принадлежности для чистки оружия.
Немец к охоте подготовился основательно. Походный чайный набор оказался весьма кстати. Варька зажгла спиртовку и заварила чай. Бросив в него дольку лимона, она оказалась на вершине блаженства, и снова нахлынули щемящие грудь воспоминания. Вспомнился таксист, который вряд ли дождётся её в сентябре. Сентябрь был не за горами. На зелени лесов появились первые жёлтые мазки осени. Днём стояла жара, а по ночам чувствовалось её свежее и влажное дыхание. Придёт время, и Варька будет заперта на своём островке до весны. Ходить зимой по заснеженному болоту чрезвычайно опасно. Тепло, поднимающееся из его недр, истончало лёд или вовсе растапливало его, образуя полыньи.
Она не стала возвращаться в зимовку. Путь её лежал на восток. Высадиться на полуостров теперь было страшно. Неизвестно, сколько егерей сейчас на хуторе. Настоящий страх пришёл к ней потом, когда она уплыла как можно дальше от полуострова и устроилась на отмели в лозняке. Она разогрела на спиртовке тушёнку, поела и теперь пила чай. В бинокль уже была видна река.
Целые колонии птиц отъедались здесь перед отлётом в тёплые края. Цапли, аисты, утки… Варька им завидовала. Вольным птицам не было никакого дела до войны. Бескрайние топкие болота, озёра реки и речушки были для зверей и птиц
надёжней любой крепости. На больших и малых островах всем хватало места. Прятались на болотах и люди. В бинокль она разглядела дым.



На отмели она не могла остаться на ночь. От холода и сырости можно просто замёрзнуть насмерть. На свой страх и риск она среди бела дня переплыла озеро и причалила к берегу там, где видела дым. Это был топкий залитый водой луг. Пришлось огибать его. Варька, наконец, нашла проход, обозначенный вешкой. На песчаном откосе лежали две перевёрнутые лодки. Кто здесь жил, она не знала.

Лодки оказались старыми, и только одна из двух могла держаться на воде. Вторая была откровенно гнилой. Пройдясь среди десятка домов, она видела только испуганные лица людей в окошках. Здесь царил, в лучшем случае, девятнадцатый век. Единственный человек, вышедший ей на встречу, оказался стариком. В руках он держал берданку. Варька положила карабин на землю и подняла руки. Старик закинул берданку за плечо, подошёл и сказал:
- Патронов у меня всё равно нет.
- С оружием помогу, - ответила она.
Старик достал из-за пазухи кисет, свернул козью ножку и закурил.
- Спички на исходе. Дома я от трута прикуриваю, - сказал он. Варька достала из кармана зажигалку и отдала старику.
- Дед Захар, - сказал старик, беря зажигалку
- Варька, - ответила она и спросила:
- Бензин-то найдётся?
- Имеется. В прошлом году охотники у нас на постое были. Оставили полканистры. Я для них и сберёг. А теперь, чую, не до охоты людям. Нынче на них на самих охотятся, - сказал дед Захар, попыхивая козьей ножкой. Варька случайно глотнула дыма и закашлялась. Он беззвучно рассмеялся, показав жёлтые прокуренные зубы.
- Однако крепкое у вас здоровье, дедушка, - смеясь сквозь слёзы, сказала она.
- А я думал, что немец пришёл, - сказал дед Захар.
- Немец с вами не стал бы разговаривать, а просто убил. Вы, на будущее, оружие спрячьте. За него нынче расстреливают. Есть, куда спрятать? - спросила она его.
- Сам чёрт не сыщет, - гордо ответил дед Захар.
- Немцы были у вас?
- Мимо проплывали, а к нам не сунулись. Лодка очень большая у них была. К берегу не подойти, - сказал старик. Варька встала и поманила его за собой.
- Переночевать разрешите у вас? - спросила она по пути.
- Один я живу. Дети разъехались, а жена померла. Места в доме много. Хоть жить оставайся. Мне веселей будет, а от тебя, вижу, пользы много будет в хозяйстве.
- Никак замуж зовёте, дедушка? - спросила Варька.
- А тебе, вижу, палец в рот не клади. Бойкая. Староват я, чтоб такую красоту, да замуж звать. Вот раньше, при царях… - дед Захар не договорил и вздохнул.
- Сколько ж вам лет, дедушка? - с интересом глядя на старика спросила она.
- Я, невестушка, ещё турка воевал. Девяносто восемь мне стукнуло, - ответил он. Варька споткнулась и чуть не упала. Он схватил её за руку. Пока они шли между домов, на них смотрели из окон, но никто не выходил.
Дед Захар ловко спустился вслед за Варькой к лодке. Держа в руках «ланкастер», он со знанием дела сказал:
- Такое ружьё не у всякого есть.
- Только вы его спрячьте хорошенько. Я его у немца одного «одолжила». Если найдут, сожгут вашу деревню. Немец важный был.
- Мужа своего поучать будешь, - сказал Дед Захар и переломил ружьё. Глядя в ствол на свет, он одобрил подарок:
- Доброе ружьё. Кучно, видать, бьёт. Теперь мы всей деревней зимой с голоду не помрём. Тебя мне сам Бог послал, - серьёзно заключил он. Грибов да ягод навалом, а вот мяса добыть трудно. Есть у людей кое-какая скотинка, так молока тогда не будет, если забьём.
По двору важно расхаживал петух, а с ним десяток кур. Гуси вытянули вдоль земли шеи, зашипели и грозно двинулись на Варьку. Старик отогнал их и открыл перед гостьей дверь.
- Прошу вас, мадемуазель,- сказал он и поклонился. Она подыграла старику. Высокомерно глядя по сторонам, она шагнула на крылечко.

Варька отдала Деду Захару обе двустволки и все патроны. Поразмыслив, она отдала и егерский карабин патронами в подсумках. Он накопал в огороде картошки, поставил, в чугунке, в печь и быстро зажарил для гостьи яичницу с укропом.
В благодарность за оружие он обежал всех соседей и обслуживал дорогую гостью по высшему разряду, насколько это возможно на болоте. В дом деда Захара сбежались ребятишки. Они облепили Варьку и с искренним детским любопытством разглядывали её. Теперь, когда страх прошёл, они освоились, а дед Захар только успевал их отгонять от дорогой гостьи. Ему в самом сладком сне не могло присниться, что в его доме за столом будет сидеть красавица с разноцветными глазами, да ещё с дорогими подарками. Кровь вскипела в его старых жилах.
Варька сняла с пояса почти полную фляжку коньяка. Дед Захар мгновенно сообразил, чем запахло в воздухе. Он поставил перед ней стопки. Они выпили.
- Вот это коньяк! - выпив, громко сказал он.
Варька удивлённо посмотрела на него, налила ему полную стопку, а себе чуть-чуть. Дед Захар крякнул и лихо влил в себя коньяк.
- Я когда на войне был, господа офицеры всякие благородные напитки пивали. Коньяки французские, вина и это, как его, оно ещё шипит…
- Шампанское, - подсказала Варька
- Точно. Так нам тоже перепадало. Мы как-то важного турка поймали. Побили охрану, а его самого скрутили. Помню, визжал он, как свинья. А ещё нас свиньями называли, басурманы! Так нам за это господа офицеры коньяком пожаловали. Тайком, правда. А так, наградили нас, как положено. По Георгию получили.
Вошла женщина и кивнула деду Захару. Тот только махнул ей рукой.
- Случилось что-нибудь? - спросила Варька.
- Случилось. Баньку бабы тебе готовят. Бельё чистое я тебе дам, - сказал дед Захар. Он встал, скрутил козью ногу и устроился на табурете у печки, пуская дым в топку.
- Покушала? - спросил он. Варька кивнула. На лице её светилось блаженство. Старик крякнул и сказал:
- Ну, раз гостья довольна, пусть она расскажет мне, кто она, откуда идёт, куда и зачем?

Если утром её встречал один дед Захар, то следующим утром её провожала вся деревня. Женщины тихо причитали глядя на Варьку. Одна из них повесила ей на грудь образок и перекрестила. Накануне вечером в доме собралась вся деревня. Утром ей подарили четыре пары шерстяных носков и две шерстяные кофты, связанные из такой же грубой, кусачей овечьей шерсти. Если бы она знала, что женщины не спали всю ночь, чтобы связать вещи, то, наверно, расплакалась.
Пока Варька спала, челнок её перевезли на телеге через остров и спустили на воду. Дед Захар, узнав, куда она собралась, подробно объяснил ей, как безопаснее добраться до восточной части полуострова.


2.

Из госпиталя Петро не вернулся. Он умер от заражения крови. Поговаривали, что им особо никто не занимался. Ясь возглавил их маленький отряд. Полицаям выдали немецкую форму без знаков различия и повязки с надписью «Hilfspolizei» и синим штампом со свастикой. Комендант пообещал поставить к стенке любого, кто будет пойман на службе с запахом. Лихая, пьяная вольница закончилась. Ясь мучился два дня. На третий день трезвости к нему пришёл отец. Ясь долго разговаривал с ним, спорил и скандалил. Мать, увидев, как её сын выясняет отношения со стулом, бросилась к сестре. Евдокия принесла бутылку крепкого самогона и они вдвоём влили в него стакан. Ясь успокоился и уснул. Утром ему стало легче, а к концу недели он окончательно пришёл в себя. Евдокия дала сестре мяты, валерианы, пустырника и ещё каких-то трав. Ясь выпивал на ночь треть стакана и спал как убитый.
Когда Ясь и его полицаи в новой форме шли по улице, люди от них шарахались, переходили на другую сторону. Слухи разлетаются быстро, и весь посёлок знал, что под командованием Яся полицаи выследили в лесу четыре еврейские семьи и, оставив себе для развлечения двух молодых евреек, расстреляли всех прямо на месте, в овражке. Там, где они прятались от эсэсовских кавалеристов, уничтоживших не одну еврейскую общину. Тогда были убиты тысячи людей. С трезвостью пришло и осознание совершённых ими преступлений.
В посёлке их люто ненавидели. Трезвый Ясь понимал это и боялся выходить из дома один. Каждое утро за ним на повозке приезжали два-три человека. Матери было ещё хуже, её никто не трогал, но на улице она чувствовала, как люди плюют ей в спину. Она как-то сразу постарела, сгорбилась и стала молчаливой. Она никак не хотела для своей семьи подобной участи и проклинала немцев и войну. Проклинала и мужа, который из-за своей строптивости угодил в тюрьму. Вестей от него не было, но она сердцем чувствовала, что он уже никогда не вернётся. Она точно знала, что новая власть долго не продержится, и тогда придёт настоящая расплата за грехи её сына. Люди их точно не пощадят.
Утром за ним приехала повозка. Ясь, зевая, вышел из дома. Допив на ходу чай, он оставил кружку на крыльце и устроился рядом с ездовым. В повозке лежали два пулемёта Дегтярёва, запасные диски и немецкие гранаты, Ясь и половина полицаев были вооружены СВТ. Теперь Ясь носил на поясе отцовский «Раст-Гассер», а из сапога торчала рукоятка нагана. Немецкие разгрузочные ремни, были очень удобными, и поясной ремень не отвисал под тяжестью патронных подсумков. Почти всё оружие им доставили из войскового склада, захваченного немцами.
- Ясь, Щеня пропал, - сказал Сковорода.
- Этого ещё не хватало. А винтовка? - спросил Ясь.
- Да отнял я у него винтовку. Мне пока своя шкура дорога, - сказал Сковорода.
- Может, ещё вернётся, - предположил Ясь.
- Точно не вернётся. Он письмо из дома получил. Соседка ему весточку отписала. Когда человек не в себе, от него всего можно ожидать. Затем и отобрал винтовку, чтоб дров не наломал, - объяснил Сковорода.
- Да не тяни ты меня за яйца! Немцам доложил?! - громко спросил Ясь.
- Ничего я им не сказал. Как на рассвете с поста снялись, забрал у него винтовку и пошёл сортир. Вернулся – его нет. Всё равно ему не надо с нами на торфяник. А дальше сам разбирайся - буркнул Сковорода.
- Самый умный, что ли? Моё дело сторона? Между прочим, он в твоё дежурство сбежал! - зло, с угрозой, сказал Ясь.
- А ты не грозись! У меня тоже наган имеется, - ответил Сковорода. Он тут же почувствовал у шеи холодный ствол. Ясь ткнул ему в кадык револьвер.
- Да вы что! - крикнул Кузя и схватил за ствол револьвер Яся, - Мало вам, что немцы нас за пьянку чуть не постреляли?! Решили их от лишних хлопот избавить?!
На Кузю, с красными как у быка глазами, страшно было смотреть, а не то, что злить его. Он хоть и не рвался в командиры, но если нужно, мог прихлопнуть кулаком любого, как комара. С тех пор, как они перестали пить, нервы у всех были на пределе. Ясь и Сковорода притихли. Кузя схватил Сковороду за ворот и спокойно сказал:
- Если ты ещё раз на старшего хвост поднимешь, то я тебе отрежу яйца и засуну тебе же в рот. Как тому краснопёрому. Помнишь? Или забыл? Ясь здесь старший, и он за всё отвечает. Понял?
Всё, Кузя, всё, - ответил Сковорода. Он мгновенно побелел от страха. Кузя отпустил его ворот, толкнул ладонью в затылок и уже миролюбиво спросил:
- Так что в письме-то было?
- Немцы сеструху его в услужение взяли. Пришли к нему в дом и сказали, чтобы она, сеструха, пришла к ним по хозяйству помочь, вещи постирать, уборку сделать. А девка-то видная. Щеня мне хвастался. Мать сообразила, что к чему, и говорит им, что, мол, брат её у вас полиции служит, что обещали не обижать. А немцы пьяные были. Так они ей и говорят, мол, брат её там нам служит, а она нам здесь послужит. Пригрозили и увели с собой. Неделю продержали. Сеструха, как домой вернулась, так руки на себя и наложила, в колодец бросилась. Мать умом тронулась. Вот он и сбежал. Не вернётся он, Ясь. – заключил Сковорода и зевнул. Они со Щенёй ночью охраняли комендатуру.
- Ясь, а он толково поступил. Правильно. Дежурство закончилось. Щеня пошёл отдыхать и сбежал, - сказал Кузя.
- Да и хрен с ним! Главное, что без оружия ушёл. Всё равно от него толку мало. Только за самогоном посылать, да полы подметать, - сказал Ясь, он повернулся к Сковороде и спросил:
- Ты бак и таз прихватил?
- Всё уже давно на месте. Брага тоже поспела, - сердито ответил Сковорода.
- А хлеб для обмазки взял? - спросил Ясь.
- Да взял, взял, - ответил Кузя.
Ясь заулыбался. Почти все немцы вместе с комендантом ушли на болота, к мостам. А так как путь к Евдокии был заказан, то Ясь решил организовать винокурню на торфянике, где они охраняли часть периметра и отлавливали беглецов. После гибели Петра и Василя, они остались вчетвером. Ещё четверых, что были в отряде, перевели в другую смену. Хоть по чуть-чуть, но у них теперь вновь появилась возможность выпить. А чтобы избежать неприятностей, он договорился с немцами, тоже охранявшими торфяник, что он будет отдавать им часть самогона. С начальником караула, фельдфебелем Бахом, он быстро нашёл общий язык и шутил: « Надо пойти с Бахом бахнуть». На торфянике, помимо рабочих, было много военнопленных. Жили они в бараках. Бараки, сколоченные из старых досок, светились щелями. Ни окон, ни печек в бараках не было. Только двухъярусные нары. По ночам было очень холодно и сыро. Каждый день кто-то умирал, но
взамен привозили новых пленных. Казалось, конца и края им не будет. Ясь, не без злорадства, смотрел на них и говорил:
- Все тут ляжете, краснопёрые! - и тыкал прикладом первого попавшегося в спину. Чувство мести и безраздельной власти разрослось в его пропитанном спиртом мозгу. Он совершенно не отдавал себе отчёта в том, что ситуация может кардинально измениться. А если возникали сомнения, то толпы пленных и слухи о том, что немцы одержали очередную победу и вновь идут на Москву, разносили эти сомнения в прах. Только когда немцы застряли под Смоленском, он забеспокоился. Вдруг немцев погонят обратно? Протрезвев, Ясь стал вести себя осторожно. Благодаря случаю, он приподнялся вверх по карьерной лестнице и был готов двигаться дальше. От прежнего задиристого, склочного, но работящего и, где-то, доброго в душе, Яся ничего не осталось. Он видел цель и шёл к ней. Только одна маленькая заноза не давала ему покоя. Заноза, засевшая так глубоко, что её не вынуть, пока плоть вокруг неё не распухнет и не вытолкнет занозу из тела. Здесь он был бессилен. Служба на торфянике связала его по рукам и ногам. До него только доходили слухи о том, что кто-то убит, а кто-то пропал. Ясь не сомневался, что это дело Варькиных рук, и в душе посмеивался над Леманном, Абихтом и прочими. В душе он даже был горд за неё. И, как никто другой, знал, на что она способна. Он знал, что Варька придёт за ним. Обязательно придёт.

Проехав сколоченные из жердей и обтянутые сеткой ворота, они направились навстречу потоку гружёных торфом подвод. Было очень жарко. В воздухе витала удушливая торфяная пыль.
Через километр, они свернули на выложенную брёвнами гать. Там, на краю леса, недавно построили для них караулку. Она им не понравилась. Комендант махнул рукой на их недовольство и сказал, что если не нравится, то леса кругом много. Берите топоры и стройте. Прибыв на место, Ясь сразу отправился с тремя полицаями, которых они сменяли, на обход, а Кузю и Сковороду он оставил заниматься «делом». Сковорода хорошо знал, что к чему, а Кузя ему помогал и сидел у телефона.
Сковорода развёл огонь в сложенном из камней очаге. В высокий шестидесятилитровый бак он вылил брагу. В бак он вставил большую воронку. Длинный носик её был изогнут, и высовывался через отверстие в стенке бака наружу почти на метр. Сверху, на бак, Сковорода водрузил большой таз и наполнил его водой. Все щели он промазал хлебным мякишем. На длинный носик воронки он подвесил ведёрко, набитое древесным углём, а под ведёрко подставил чистое эмалированное ведро, и процесс пошёл. Ему оставалось только следить, чтобы пламя было умеренным и вовремя менять в тазу воду. Участок им достался спокойный. Здесь не было даже вышки. Только колючая проволока вдоль леса. Добыча торфа увеличивалась, но их участок ещё не начали разрабатывать. Если кто-то из военнопленных сбежал, то им тут же сообщали по телефоны. Чаще всего, люди были так истощены, что погоня превращалась в развлечение. Кузя, как и Петро, - отменный следопыт. И горе тому, кого он выследил.
Из караулки вышел Кузя. Он как-то раздобыл кусок телефонного кабеля и изоленту. Он удлинил провод и теперь мог с телефоном сидеть возле очага. Они выпили по полстакана крепкого как спирт первача и курили. Утренняя перепалка забылась. Они сидели и, как ни в чём ни бывало, разговаривали, глядя на тонкую струйку, стекающую в белоснежное ведро. Тут Сковорода был вне конкуренции. Самогон у него получался чистым, как слеза, крепким и не вонючим. Солнце зашло за высокую раскидистую берёзу, и они, выпив ещё немного, разлеглись в тенёчке.

Ясь приехал вечером вместе с Бахом. Точнее, Бах приехал на мотоцикле и привёз Яся. Фельдфебель был ещё молод, но толст, и в строевые части не попал. Зато он хорошо знал бухгалтерию и легко, но только на спор, складывал в уме любые числа. На торфянике ему не было цены.
К тому времени Сковорода влил в бак очередную порцию браги. Вчетвером они расселись возле очага. Бах привёз сосиски, тушёнку, картошку и квашеную капусту, от которой был без ума. Капусту ему поставляли регулярно. Не раз, изрядно выпив, он начинал пердеть, чем до слёз смешил полицаев.
После разноса за пьянство, они собрались впервые. Бах привёз хорошую новость: начальство будет только послезавтра. Он сам был родом из крестьян и к офицерам, особенно с приставкой «фон», относился с неприязнью. Он быстро освоил местный диалект и вполне мог общаться.
Выстрелы на торфянике были обычным делом. Когда вдалеке щёлкнул винтовочный выстрел, а потом ожил пулемёт, они даже ухом не повели.
- Опять кто-то в бега подался, - лениво прокомментировал Кузя.
- И куда бегут? - непонятно! - поддержал его Сковорода. Они на ногах-то еле держатся. Скольких уже закопали.
- У коммуняк пушечного мяса ещё много. Они его на фронт исправно поставляют. Так что сколько надо, столько и закопаем. Ещё привезут. На весь торф хватит, - сказал Ясь. Выпив, он очищался от отголосков совести и зверел. В его глазах светилась лютая ненависть.
- Правильно. А когда всех закопаем, то за их баб возьмёмся, - добавил Сковорода.
- Кто про что, а вшивый всё про баню, - поддел его Кузя.
- Не ты ли в бане стонал, что какая девка молодая да упругая! - ответил ему Сковорода.
Кузя, в отличие от Яся, что пьяный, что трезвый, оставался одинаковым. И этим он был страшен. Он никак не отреагировал на выпад Сковороды. Вздохнув, он сказал:
- Евреечки в овраге были не хуже.
Слушая их, Ясь только ухмылялся. Солнце повисло над лесом и светило ему в глаза.

Первая пуля ударила Баху в затылок. Лицо его разлетелось, забрызгав Яся кровью, Вторая попала Кузе в ухо. Левая половина головы его исчезла. На Яся смотрел осиротевший правый глаз. Сковорода вскочил, но оступился и упал, третья пуля, пробила бак на вылет. Сковороду обдало красно-синим огнём, и на него опрокинулось ведро с самогоном. Он загорелся.
Ясь бросился к караулке и, дельфином, нырнул в окно. Только здесь он сообразил, что телефон остался на улице. Он осторожно выглянул. Всё оружие осталось у стола, а револьверами много не навоюешь. Сковорода катался по земле и дико орал. Была ещё надежда, что его вопли услышат и придут на помощь. Пуля ударила в стену. Она пробила толстую доску, а острая щепка вонзилась Ясю в щёку.
Снова раздался страшный щелчок, и в стене появилась ещё одна дыра. Такого он ещё не видел и не представлял, что за оружие у стрелка.
Ясь глянул на часы. Прошло десять минут. Он осторожно вышел из своего убежища. Никто больше не стрелял. Вместо телефона он нашёл лишь трубку. От корпуса ничего не осталось. Тогда он подошёл к Сковороде, который лежал на боку и в полузабытьи стонал от боли. Через некоторое время он затих.

Бах – не последнее лицо на торфянике. Ясь понял, что карьера его кончилась. Напившись воды, он исторг из себя всё, что съел и выпил. Затем слил из ведра с капустой рассол и залпом выпил его. Вылил в канаву самогон и брагу. Долгожданный самогонный аппарат пришлось утопить в этой же канаве, вырытой для осушения участка. Только одного не учёл Ясь. От Сковороды брагой несло за версту. Пока он соображал, как будет оправдываться. Начальник одного из участков потребовал к себе Баха. У Яся похолодело внутри, когда он увидел грузовик.
Солдаты оторопели. Один из них тут же оседлал мотоцикл и умчался.
На допросе Ясь пытался выгородить себя, но получив пару раз по зубам, всё честно рассказал.
Через три дня дверь в подвал распахнулась. Просидев в темноте несколько суток, он едва стоял на ногах. Ему не давали ничего, кроме воды.
Войдя в кабинет, он увидел Леманна. Леманн подошёл к Ясю, внимательно посмотрел на него и приказал сесть. Ясь повиновался.
- Я ведь тебя предупреждал, чтоб не пьянствовал? Почему на посту никто не стоял?
- Мы не думали, что на нас кто-то может напасть. В эту сторону обычно никто не бежит. Здесь только болота, господин оберштурмфюрер.
- И ты считаешь это оправданием? Разве правила несения караульной службы нужно соблюдать только когда есть угроза нападения? По-моему, их надо придерживаться всегда, - сказал Леманн. Его тон не предвещал ничего хорошего.
Ясь проклинал Сковороду, который подал идею гнать самогон у караулки. Теперь Сковорода мёртв.
- Вы все сидели у костра? – спросил Леманн, держа в руках листок, заполненный красивым почерком Яся.
- Да, - коротко ответил Ясь.
- Значит, первым погиб фельдфебель Бах, затем Кузнецов. Сковорода, по твоим словам, оступился и упал в огонь?
- Так всё и было, господин оберштурмфюрер,- подтвердил Ясь.
Поехали, прокатимся.
Они вышли на улицу. В кабине машины Леманн дал Ясю хлеба с колбасой, а сам завёл мотор, и они поехали на торфяник.
- В который раз тебе везёт. Не находишь это закономерным? На хуторе ты единственный, кто остался жив. Здесь двое убитых и один обожжён, а ты опять цел и невредим. В тот раз тебе поцарапало зад, а сейчас ты вновь отделался царапиной. Тебе определённо везёт, - сказал Леманн. Он немного помолчал и спросил:
- Как ты думаешь, почему она не убила тебя первым?
- Откуда мне знать, что у неё в голове? - угрюмо ответил Ясь. Он бы с удовольствием напомнил Леманну о том, кто его самого продырявил на хуторе, но Ясь знал, что это сродни смертному приговору, хотя, какая разница, рано или поздно, всё равно расстреляют. Он давно понял, что для немцев его собственная жизнь не дороже, чем жизни военнопленных на торфянике.
- Пожалуй, я соглашусь с тобой. Её, действительно, трудно понять. Угадать, где в следующий раз будет нанесён удар, - сказал Леманн и тут же спросил:
- Бах часто к вам наезжал?
- Часто, - ответил Ясь.
- Зачем же ты разрешил гнать самогон, скотина?
- Без него все стали злые, как черти, - ответил Ясь. Он был уверен, что домой уже не вернётся.
- Значит тётка твоя тут ни при чём? - спросил Леманн.
- Она давно уже мне ничего не даёт, да я к ней и не хожу,- ответил Ясь.
- Ей это уже не поможет. Ригер первой её поставил к стенке, - сказал Леманн.
У Яся к горлу подступил комок.
- Можно закурить, господин оберштурмфюрер?
- Кури, - разрешил Леманн и дал ему сигарету. Ясь закурил.
- Все ваши «подвиги» у Абихта на столе, и шансов у тебя нет. Да ты и сам знаешь, что тебя ждёт. Абихту нет дела до крестьян, но вас мы держим для службы на торфянике, и платим вам за службу деньги. А деньги следует честно отрабатывать. За изнасилования молоденьких девочек мы денег не выделяем. В тридцати километрах отсюда команду из двадцати полицаев, расстреляли, как бандитов, за грабежи, убийства и изнасилования. Любые акции, Голенок, осуществляются только с наших санкций. Любые самовольные действия расцениваются как бандитизм, - сказал Леманн. Он достал из кармана фляжку и подал Ясю.
- Пей, - приказал он.
Удивлённый, Ясь с опаской взял фляжку и выпил.
- Пей, пей, - повторил Леманн. Он остановил машину и вылез.
Ясь последовал за ним.
- Зачем мы сюда приехали, господин оберштурмфюрер? Вы хотите меня расстрелять?
- Расстрелять я тебя не могу. Абихт добился того, чтобы тебя оставили на службе. Но не обольщайся. Ты жив, потому что она ещё жива. Зачем за ней охотится Абихт, я не знаю. Зато я знаю, что ты сдал меня с потрохами Ригеру и Колману. А ещё я знаю, что она обязательно придёт за тобой, и тогда Абихт своего шанса не упустит, - объяснил Леманн.
- Тогда зачем мы сюда приехали, господин оберштурмфюрер?
Ясь облегчённо вздохнул. От коньяка в сердце его потеплело. Он вновь почувствовал запах травы, воздуха и невольно улыбнулся.
- Ты, Голенок, просто мразь, хотя я, немногим лучше тебя. Ты прав, расстрелять я тебя не могу… Зато могу просто пристрелить. Я не садист, но мне захотелось дать тебе надежду выжить, чтобы ты почувствовал, как хороша жизнь, а потом взять, и забрать её. Тем более, я сдержу своё обещание, которое дал тебе очень давно. Отвернись и иди, если не хочешь получить пулю в лицо, - сказал Леманн.
Ясь хотел было упасть на колени, броситься к ногам Леманна, но, глянув ему в глаза, только спросил:
- Зачем?
- Затем, чтобы она тебя не искала.
Ясь усмехнулся и повернулся спиной. Сойдя с дороги, он сказал:
- Она никогда не остановится, пока вы здесь.
Леманн ничего не ответил и нажал на курок.





3.


Варька с трудом отыскала речку. По речке она стала подниматься к её истоку. Топкие берега кончились. Речка превратилась в ручей. Варька запомнила, что полицаи охраняют торфоразработки, но никогда не бывала в этих местах.
Обозначилась тропа. Варька сошла с неё. За деревьями, она двинулась вдоль тропы. Чувствовалась близость людей. Издалека доносился шум работающей техники. Она прошла ещё немного и увидела сидящего на тропе немца. За время, пока она смотрела на него, немец не шелохнулся, и Варька подумала, что он мёртв. Когда она подошла к нему вплотную. Он поднял глаза. В этих глазах ничего не было - одна пустота. Он вновь уставился в землю и не шевелился.
- Ну, что ждёшь? - стреляй! Стреляй, сука! - громко сказал он, всё так же глядя в землю.
Варька отвесила ему такую оплеуху, что он завалился набок. Глаза его ожили. В них появился страх и любопытство. Они молча смотрели друг на друга. Варька его узнала. Это был тот самый лопоухий юнец, одетый с чужого плеча и в кепке, висящей на ушах. Сейчас он был в немецкой униформе. Впрочем, и она висела на нём, как мешок.
- Сопли подбери. Всю руку измазала об тебя, - сказала она, вытирая руку об траву,- ещё раз сукой назовёшь, - точно пристрелю. Ты хоть на суке-то бывал, кобель?- спросила она и сорвала с его рукава повязку.
- А я знаю, кто ты. Про тебя в Посёлке только и говорят, - сказал он.
- А песни не поют? - насмешливо спросила Варька и добавила:
- Пойдём-ка в сторонку отойдём.
- Зачем? - испуганно спросил полицай.
- Что, теперь жить захотелось? Смотри, не описайся! Матрос салагу не обидит, - сказала Варька. В ней проснулись дворовые привычки.
Полицай понуро поплёлся за ней.
- Обещал тогда не выдать меня, а выдал, - спросила Варька и, не дожидаясь ответа, вновь спросила:
- Ты зачем в полицаи пошёл? Не для тебя это дело.
- Дядька заставил, он мамку напугал, сказал, что если немцы про отца узнают, будет худо. И я тебя не выдавал. Он догадался, что я кого-то встретил, но я ему не сказал, кого.
- А кто у тебя отец?
- Отец в Гражданскую за красных воевал, после войны в армии служил, пока по возрасту годен был, - объяснял полицай, - а недавно, перед войной, в конце мая, он по делам уехал. А дядька с немцами объявился. Они с мамкой родные брат и сестра.
- Поняла. А дядька твой где?
- На том свете, твоими стараниями. На гранате подорвался. Он и Василь.
- Тебя как звать-то?
- Фёдор, - назвался полицай, - А ты - Варя.
- Надоело мне тебя допрашивать. Не в милиции. Сам рассказывай, а потом решим, что делать.

Слушая его, Варька испытывала то жалость, то презрение, то ненависть к нему, за его же малодушие. Исповедь этого жалкого человечка потрясла её. В эту секунду белыми волосами и побледневшим лицом он была похожа на саму смерть. Рассказ о расстреле евреев в овраге и, особенно, о девушке в бане, потрясли её ещё больше.
- Это хорошо, что ты не участвовал в этом. А если б приказали, стал бы убивать, насиловать?- спросила она. Фёдор отрицательно помотал головой.
- Тебе бы к нашим податься, - сказала она.
- Как? Я уже меченый, - глухо сказал Фёдор.
- Ты хочешь отомстить за сестру? - спросила Варька.
- Да, - ответил он. В голосе его, и в глазах появилась решительность.
- Тогда покажи мне, где можно найти Яся, а я помогу тебе отомстить немцам за сестру, а после посмотрим, - сказала ему Варька.

До караулки было метров семьдесят. Варька срезала толстую рогатину и прошлась, выбирая позицию для стрельбы. Фёдор сказал, что с торфяника люди бегут, и выстрелы никого не удивят.
Она вкрутила рогатину в земли и примерилась. Она испытывала страх перед мощным оружием, из которого её придётся стрелять.
Надежда была только на бывшего владельца, что тот хорошо пристрелял карабин с оптикой, Варька обращалась с карабином как можно бережнее, как с малым дитём. Фёдора она отправила следить за дорогой.
Она не побоялась доверить ему оружие. После такого потрясения, любого человека может перевернуть и заставить совершить то, на что раньше он никогда бы не решился. В его взгляде она увидела решимость человека, который уже не боится за свою жизнь.

Полицай колдовал с какими-то посудинами. Варька не сразу, но всё же поняла, что он затеял и прошептала:
- Будет вам сегодня веселье!
Сзади послышался шорох.
- Я же тебе сказала за дорогой следить?
- Ясь сейчас на обходе. Он только вечером будет, - объяснил ей Фёдор.
- А кто у костра самогонку гонит?
- Сковорода. Он главный по этому делу, - сказал Фёдор, - если ты хочешь, чтоб их больше собралось, то надо отойти в лес и дождаться вечера. И солнце у нас за спиной будет, а не как сейчас, сбоку.
Варька перевернулась на спину и посмотрела на него.
- А ты не так-то прост, как кажется. Соображаешь, - с уважением сказала она.
- Я и стреляю хорошо. Отец научил, что позицию надо выбирать, по возможности, так, чтобы солнце в спину светило, - сказал Фёдор.
- А как мы узнаем, что они вернулись, если в лес отойдём? - спросила она.
- Да их за километр слышно будет. Не переживай.
Они отползли в лес.
- Интересно, почему они тебя не ищут? - спросила она.
- А зачем я им нужен. Они и немцам вряд ли скажут, что я удрал от них. Зачем лишние хлопоты? Винтовку Сковорода у меня не просто так отобрал. Знал, что сбегу. Я для них как обуза.
- Тогда что ты среди них делал? - спросила Варька.
- Больше по хозяйственной части. Есть приготовить, за самогонкой к Евдокии слетать, в караулке прибраться. Дядька пристроил меня к себе, чтоб лишняя пайка дома была. Чем всё это закончилось, я тебе уже рассказал.
- Ладно, не буду тебя больше донимать. Тебе и так тошно. Как дела сделаем, так сразу пойдёшь партизан искать. Только форму немецкую сними, чтобы не убили.
- Не пойду я к партизанам. Откуда им тут взяться? А вот с тобой пойду.
- Не по пути нам. У тебя своя война, а у меня - своя. А партизаны везде есть. В тылу у немцев много военных осталось. Да и народ новой властью уже сыт по горло.
- Жаль. Я бы за тобой пошёл куда угодно. Мне теперь нечего терять. Хоть оружие за тебя носить, - решительно сказал он.
- Тебе сколько лет-то, Санчо Панса? - спросила Варька.
- В ноябре, пятнадцатого, пятнадцать исполнится, - сказал Фёдор.
- Что-то ты не похож на скорпиона. Мне самой двадцать второго ноября восемнадцать исполнится, поэтому, я наполовину стрелец.
- А что это?
- Ну, у каждого человека есть свой знак на небе. Ты про созвездия знаешь что-нибудь? Про знаки Зодиака? - в отчаянии спросила Варька.
Фёдор только пожал плечами, а Варька махнула рукой.
- Ладно, как-нибудь покажу, - сказала она.

Варька незаметно провалилась в сон, а когда проснулась, вскочила. Фёдора нигде не было, но её оружие было на месте.
- Да здесь я. До ветра ходил, - сказал Фёдор,- Приехал Ясь. С немцем, на мотоцикле.
- Что за немец?
- Бах. Он тут учётом командует.
Они подползли к рогатине. Варька прицелилась. Немец сидел к ней спиной и заслонял Яся. Он действительно был необъятным. Ворот не сходился на шее, а из-под кителя вывалились бока.
- Не спеши стрелять. Кузя в кусты отошёл. Сейчас вернётся. Он из них самый опасный, - прошептал Фёдор.
- Чем он опасен? - спросила она.
- Воевал много. Настоящий бандит. Они все его боятся. Даже дядька к нему с опаской относился, хотя не из робкого десятка, - сказал Фёдор.
Кузя вышел из кустов, застёгивая штаны. Он умылся из ведра и присел за стол, сколоченный из досок и поставленный на кирпичи рядом с очагом. Варьке с интересом наблюдала, как Сковорода по очереди поставляет кружки под струйку самогона.
- Не спеши, подожди, пока не выпьют, как следует, - снова шепнул Фёдор. Варька в ответ потрепала его по плечу.

Федор занял позицию в стороне. Варька приказала ему без нужды не стрелять. Сама она прицелилась и выжидала. Стриженый затылок немца она хорошо разглядела в оптику. Когда она выстрелила, то увидела, как на секунду показалось красное от крови лицо Яся, и решила, что попала в него. Немец с дырой в голове обмяк, но не упал. Остался сидеть на месте. Полсекунды замешательства хватило, чтобы всадить пулю в голову Кузе, а затем в бак, который сразу полыхнул жёлто-голубым пламенем и Сковорода загорелся, завопил и покатился по траве, пытаясь сбить пламя.
Она поняла, что зря стреляла немцу в голову. Надо было стрелять в Яся сквозь немца. И тогда тяжёлая пуля точно попала бы в него. А Ясь оказался самым шустрым, он нырнул в открытое окно караулки. Варька наугад два раза выстрелила в стену. Карабин опустел.
Она зарядила его и выстрелом разнесла телефон. Идти добивать Яся она не рискнула. Позвала Фёдора, и они побежали к челноку.
- Почему мы его не добили? - спросил на ходу Фёдор.
- Бить надо наверняка и с минимальным риском. А у него есть пистолет или револьвер. В караулке тоже может быть оружие. Разве что гранату кинуть, так шума много от неё. А так, когда они ещё спохватятся? Пусть ещё поживёт. Хочу стать его кошмаром, - зло сказала она.
- Сколько злости в тебе, даже страшно, - робко сказал Фёдор.
- Хватает. Могу с тобой поделиться. У тебя с ней точно дефицит.
- Что такое дефицит? - спросил Фёдор, его смущали незнакомые слова, которые иногда произносила Варька. Он чувствовал себя рядом с ней неуклюжим и дремучим. Для него она была существом из другого, далёкого мира. Она сильно отличалась от девчонок, которых он знал.
- Дефицит, это когда чего-то не хватает, например, мозгов, - объяснила она и внезапно спросила:
- Ты почему не стал стрелять? Ты ведь Яся хорошо видел?
- Сама сказала, чтоб не стрелял. Я решил, что ты его сама, лично, хочешь шлёпнуть. Потому и не стрелял, - с обидой ответил Фёдор на упрёк.
- Да правильно ты сделал. Я просто подумала, что ты испугался. Не обижайся.
- Я всё время тебя вспоминал. Ты смелая, не то, что я. Но я теперь тоже ничего не боюсь.

Варька не знала, что делать. Везти его в зимовку - от этой идеи она сразу отказалась. Разве что отвезти к деду Захару? Идти Фёдору теперь некуда. Домой возвращаться нельзя. И она решила оставить его у деда Захара.
- Ты говорил, что немцы, которые сестрёнку изнасиловали, мост охраняют. Я там была, но те места не знаю. До реки доплыть могу, а дальше как? - спросила она.
- Они на лодочной станции живут, рядом с мостом. Одна смена мост караулит, другая – на станции отдыхает. Мины кругом, пулемёты. Не подобраться. Да и кто мы против них?
- Ты проводи нас туда, лоцман, а там разберёмся.
- Что ещё за лоцман?
- Лоцман – это проводник, но только на воде.
- Провожу. Мы с отцом там все рыбные места знаем. От лодочной станции до моего дома три километра лесом и через болото. Болото сухое. И клюквы всегда много, как из ведра насыпали. До войны дядя Коля, друг отца, начальником был на станции. Мы у него лодку возьмём – и на рыбалку. Не знаю, где он теперь, но точно не с немцами.
Они присели отдохнуть.
- Раз с лодки рыбачил, значит, с вёслами дружишь, – заключила Варька.
- Как можно дружить с вёслами?
- Да ну тебя! - в сердцах воскликнула она и махнула рукой.
- А ты по-людски говори! Не умничай! Я твоим городским штучкам не обучен! Санчой Пансой какой-то меня обозвала! - сердито сказал Фёдор, - Меня грамоте с грехом пополам выучили - и в поле, картошку копать.
- Знаешь, а я поняла: все эти немцы, полицаи, которые грабят, убивают и насилуют, они злые и жестокие от невежества. Невежество - самое худшее зло на земле. Плохо, когда люди не понимают, что они делают. Они не могут найти себе места в жизни, потому что их этому никто не научил. Безграмотных людей легче превратить в стадо баранов, а стадом баранов легче управлять. Вот, - сказала она.
- По-твоему, выходит, я - баран? - спросил Фёдор и вскочил.
Варька внимательно посмотрела на него снизу вверх и сказала:
- Был.
Фёдор присел рядом.
- Так ты с вёслами дружишь? - спросила она.
- Дружу! - ответил он и засмеялся.

Когда они добрались до реки, Фёдор уверенно повёл челнок по сложному лабиринту береговой линии на запад, против течения. Прячась то в заводях, то за островками в протоках, они не раз избежали встречи с патрульными катерами немцев. Дважды проплыл бронекатер. По силуэтам танковых башен, Варька поняла, что катер трофейный. На нем нарисовали кресты и повесили на корме флаг со свастикой. На палубе играл патефон, и немец у пулемёта, на крыше рубки, подыгрывал патефону на губной гармошке. Слышимость на воде была грандиозной. Вода добавляла музыке объёма и разносила её далеко-далеко.
В сумерках показалась крыша лодочной станции, стоящей на сваях. Показались мостки, соединяющие станцию с берегом. Здесь вдающийся в реку мыс останавливал воду и заворачивал её обратно, чтобы она, сделав круг, вновь потекла на восток. Челнок, плывший против течения, устремился в этот водоворот.
По мосткам кто-то пробежал. Фёдор повернул челнок в тростники.
Впереди, за лодочной станцией, светился мост.
- Я сейчас на берег сойду. Оттуда за станцией понаблюдаю, - сказал Фёдор. Челнок коснулся носом берега. Фёдор исчез в темноте.
Стало ещё холоднее. По мосту прогромыхал пассажирский поезд. Вереницей пробежали над рекой светящиеся квадратики окон и скрылись за лесом. Варька надела ватник и хоть чуть-чуть согрелась. Вторым ватником окутала ноги. Стало тепло.

Прошёл час, как Фёдор ушёл. На станции по-прежнему было тихо и темно. Только в одном окне тускло светилась лампочка и мелькали тени. Внутри её росло беспокойство. Она успела привязаться к Фёдору. Варька поняла, что уже скучает по этому нескладному, неуклюжему парню. Поняла, что ей в нем понравилось, - простота и искренность. Он не пытался показать себя лучше, чем он есть. Он был самим собой.
Послышался звук мотора. Бронекатер возвращался обратно. Кормовой и носовой прожекторы шарили яркими пучками света по берегам. В вечерней туманной дымке лучи выделялись очень чётко, как нарисованные.
Туман густел. Варька заплыла в тростник и затаилась. Приблизившись к мосту, катер сбавил ход, яркие лучи прожекторов осветили стальные пролеты и бетонные основания. За мостом катер развернулся, обшарил его лучами с другой стороны и уплыл.
Вдруг на берегу за станцией началась возня, что-то стукнуло, послышались голоса и приглушённый крик, словно кому-то зажали рот. Варька услышала, как немцы что-то тащат по мосткам на открытую террасу лодочной станции. Она взвела МП-40. Достала из ранца пистолет. Послышались голоса. Из разговора немцев, Варька узнала, что Фёдор попался. Немцы схватили его. Услышав, что голоса приближаются вдоль берега, она отплыла на открытую воду за тростник. Немцы шли медленно, освещая фонариком берег. Они остановились там, где только что была она. Варьку бросило в жар. Она отпустила пучок тростника, за который держалась рукой. Челнок стало сносить течением к станции.
- Эрих, смотри, здесь он топтался. Где-то лодка должна быть, - сказал в темноте немец.
- Не обязательно. Он мог по мосткам прийти и просидеть тут до темноты, а ночью на станцию пришёл, - ответил Эрих.
- Я на всякий случай катер вызвал, берег с воды прочесать. Если мы сами на лодке сунемся, в этом чёртовом тумане можно и на пулю нарваться.
- Зря мы этого сопляка подвесили. Может, он живым был нужен.
- Не бойся. Есть приказ вешать беглецов. Так что никто нам ничего не сделает.

Ей пришлось дождаться, пока немцы уйдут и на свой страх и риск плыть под станцию и спрятаться среди свай. Другого выхода не было.
Течение подхватило челнок. Приблизившись, она различила шлюпбалки, при помощи которых спускают и поднимают лодки. На одной из них висел человек. Варька готова была заорать.
Сдерживая рвущийся на свободу крик, она едва взяла себя в руки. На террасе стоял часовой. Варька не могла грести, доверившись медленной воде. Когда она оказалась под террасой, то едва успела упереться рукой в сваю. Она вовремя рискнула спрятаться под станцией. Прожекторы, освещавшие мост, немцы развернули в сторону берега, где она только что была.
Подождав минуту, она, на свой страх и риск, отвязала верёвку, и челнок стало сносить дальше к мосту. Вдали показался катер. Она взялась за вёсла и поплыла на левый берег. Густеющий туман провожал её.
Катер долго крутился вдоль тростника. Трижды, сверкнув в темноте пламенем, с крыши бронированной рубки огрызнулся пулемёт. Немцы стреляли на авось.

Утром, чтобы согреться, она заварила чай. На мосту сменили часового. С обеих сторон моста высились бетонные колпаки с амбразурами. На крышах колпаков находились прожекторные площадки и пулемёты.
Подступы к мосту немцы огородили колючей проволокой, а за ней кольцами была разбросана «путанка» из этой же проволоки. На очищенном от травы и кустов пространстве перед ограждением, из земли, как грибы, торчали на колышках предупреждающие таблички. На насыпи ощетинились пулемётами сложенные из бетонных блоков огневые точки. Мост был неприступен. Попасть на него можно было только по скобам в бетонных быках, а выше по лестницам, приваренным к стальным опорам моста.
На лодочную станцию, где на шлюпбалке висел Фёдор, Варька боялась смотреть. Ей было трудно дышать. Наконец он беззвучно заплакала. Ей было очень жаль паренька, который не по своей воле попал в полицаи, паренька, который едва умел читать и писать и был лишён того, что в полной мере получила она, живя в большом городе. Он погиб, в сущности, так и не узнав, что есть жизнь.
Когда на террасу вышел немец и обрезал верёвку, а тело Фёдора в одном лишь нижнем белье упало в реку, Варька поняла, что она отсюда не уйдёт, пока не разгромит это логово.

Она два дня наблюдала за станцией и вычислила, что днём на ней находятся всего два человека, а вечером, на ночёвку приходит смена караула. Дежурный караул размещался внутри периметра в каменном белом домике. Варька выбрала более лёгкую цель.
Каждый вечер на станцию возвращались двенадцать человек. Ночью на террасе дежурили немцы, которые находились на станции постоянно. Ночью регулярно приплывал бронекатер, освещая прожекторами мост и подступы к нему. В одиннадцать часов вечера катер причаливал к станции, и экипаж шёл внутрь. На борту, в рубке, оставался только один человек. Она увидела это через открытую дверь рубки. На станции они находились полтора часа и в полпервого ночи отчаливали. Все полтора часа двигатель катера продолжал работать, а прожекторы освещали мост.

Припасы подходили к концу. От холода её спасали шерстяные носки и кофты, которые она надела под камуфляж. В ранце остались три банки тушёнки и две пачки сухарей. Продержаться и не потерять физическую форму она могла ещё двое суток. Постоянное общение с вёслами с лихвой заменяло ей тренировки. Мышцы на руках и ногах налились, а ладони стали твёрдыми от мозолей. Варька не узнавала свои огрубевшие и потемневшие руки. Особенно было жаль ногти.
На следующий день, убедившись, что немцы строго соблюдают распорядок, Варька решила осуществить задуманный план.
В темноте она проплыла по течению вдоль левого берега и повернула к правому. Вдалеке показались сигнальные огни бронекатера. Варька успела переплыть реку и, незамеченная часовым на террасе, спряталась между свай. Небо затянуло тучами. Если бы не светящийся мост, то кромешная тьма поглотила всё вокруг. Когда бронекатер причалил к станции, низкий плотный туман окутал реку.
Дождавшись, пока все немцы не скроются внутри, она подплыла на челноке к мосткам, ведущим на берег. По приколоченным к сваям доскам, влезла на мостки и оказалась на террасе. Часового она встретила на дальнем от двери углу, немцы внутри станции галдели.
Они не услышали приглушённого выстрела. Варька, столкнувшись с часовым, поздоровалась с ним по-немецки, прижала глушитель к его груди и выстрелила. Округлив глаза, немец с громким стоном осел. Она не дала ему рухнуть на деревянный настил.
Она по трапу спустилась на палубу катера, и шагнула к смотровой щели в рубке. Из-за шума двигателя немец внутри ничего не услышал. А если и услышал, то не обратил на шаги никакого внимания. Мало ли кто что забыл. Варька смело вошла в рубку. Немец даже не повернулся. Дымя сигаретой, он крутил ручку приёмника. Варька ткнула глушитель ему в спину.

Навигационные карты, она сложила в планшет убитого. Затем вернулась к челноку и причалила к катеру под террасой. Всё, что нашла в рубке, Варька перетащила в челнок. Затем, с гранатами, она забралась в орудийную башню. Изначально, она хотела сунуть пару «лимонок» между снарядами так, чтобы от вибрации рычаг гранаты освободился и произошёл взрыв. Задумка была слишком рискованной. Выручила катушка с пеньковым шнуром, найденная в ящике с такелажными принадлежностями. Варька связала вместе четыре «колотушки» и придавила связку ящиком со снарядами, что были в трюме под башней. Отвинтила колпачок и привязала конец шнура к керамическому колечку. С катушкой в руках Варька осторожно вылезла наружу, спустилась в челнок и отвязала его. Челнок, повинуясь воле течения, удалялся от катера, а Варька отматывала с катушки шнур.
На террасе послышались голоса. Замелькали огоньки сигарет. Немцы выстроились вдоль планширя как на параде и курили. Когда один из огоньков поплыл по террасе и стал спускаться к катеру, она привязала шнур к челноку и налегла на вёсла. Шнур натянулся. Варька бросила вёсла схватила двумя руками шнур и дёрнула его как можно резче. Шнур упал в воду. С замиранием сердца она ждала несколько секунд. Несколько секунд превратились в вечность.
Взрыв оказался намного мощнее, чем она ожидала.
Станцию разнесло в щепки. Яркое пламя взметнулось ввысь, озарив низкие облака. Сопровождаемые огненными столбами, орудийные башни взлетели, как ракеты. Раздался оглушительный грохот и горячая взрывная волна качнула челнок. Варька вжалась в его днище, заткнув уши и зажмурив глаза.
Наступила тишина. Последние горящие обломки упали в воду. В кромешной темноте Варька почувствовала, что челнок вынесло на течение, на середину реки. Она быстро удалялась от моста, где немцы, скорее всего, дружно молились о том, что в момент взрыва они находились на мосту. Лучи прожекторов впились туда, где была станция. Взрыв оказался настолько мощным, что там нечему было гореть. Перед приходом немцев мост был заминирован. Его разминировали, а взрывчатку не вывезли. Она хранилась на станции.
Варька смотала мокрый шнур на катушку. Челнок быстро уносил её вниз по течению. Она повернула к левому берегу.


4.


Абихт склонился над картой, опёршись руками о стол. Взрыв на лодочной станции наделал много шума в прямом и переносном смысле. Потеря важной линии снабжения войск, хоть и временная, в разгар битвы могла привести к тяжёлым последствиям. Этого не случилось, но взрыв помешал Абихту спокойно заниматься своим делом. Без внимания не остался и пропавший Колман. На мосту кто только не отметился и полиция безопасности, и СД и ГФП. Прибыл и офицер из Абвера. Про себя Абихт отметил, что на мосту не хватает «Вилли К».
Благодаря Ригеру Абихт узнал, что группа Колмана уничтожена огнём одного единственного пулемёта из засады. Никакой мистики и никакой старухи, а один пулемётчик, выбравший отличную позицию на берегу. Он не оставил Колману и его людям ни единого шанса выжить. Исчезновение Газенклевера и появление его карабина на торфоразработках, а затем взрыв на мосту убедили Абихта в том, что он на правильном пути. Пусть все ищут диверсантов, а он будет охотиться на крупного «зверя». Он досадовал, что часть его егерей привлекли к операции по уничтожению диверсионной группы противника. Дело усложнялось появлением тут и там партизанских групп и отрядов из окруженцев и примкнувшим к ним местным. Абихт, конечно, мог отказать в просьбе, но решил лишний раз не обострять ситуацию и отправил тридцать егерей на мост. Остальные рассредоточились в секретах по берегу вокруг хутора и по ближайшим островам на болоте. Егеря нашли спрятанные на островке лодки. Варька была под самым носом у Колмана.
Глядя на собственные отметки, сделанные цветными карандашами, Абихт пытался понять, где находится логово «зверя». Прожить на болотах долгое время без надёжного, тёплого и сухого жилья – невозможно. Он был уверен, что такое жильё есть. Абихт не сомневался, что Варька в ближайшее время затаится. Главное, чтобы она не оставила после себя следов в районе моста. Там всё будет перевёрнуто вверх дном. Он с нетерпением ждал вестей от Леманна и Ригера. Абихт сослался на то, что вместе с Колманом пропали и документы по делу, которое тот вёл. Абихт улыбнулся сам себе. Леманн тщательно пытался скрыть от него причастность Варьки к череде происшествий, а теперь сам Абихт скрывает её от своих конкурентов. Он не ожидал, что его тайная охота приведёт к таким последствиям. Он думал, что его командировка будет похожа на прогулку. Он арестует заложников и преспокойно вернётся в Германию, но не тут-то было. Внезапно появился третий игрок, и ещё какой игрок. К сожалению, нужную информацию он получил поздно, а когда приехал в Посёлок, то старики были уже убиты. Абихт был уверен, что Колман легко справится с задачей, но Колман погиб. Разрешив Колману провести разведку боем, он меньше всего думал, что он и его группа погибнут. Абихт ценил и уважал Колмана, искренне сожалел о его гибели, однако ловил себя на том, что извлёк из его смерти пользу. Колман ценой своей жизни показал ему, насколько силён противник, дал возможность спрятать концы в воду в буквальном смысле этого выражения и дал понять, что искать Варьку на болотах – дело бессмысленное и неблагодарное. Дешевле будет выманить её или дождаться, когда она вновь рискнёт нанести удар. Но где и когда? Вот тут-то он и решил не расстрелять Голенка, а отпустить его. Абихт интуитивно чувствовал, что ждать придётся недолго, понимал всю её ненависть и жажду убивать их, немцев. Голенок – хорошая наживка.
Абихт заинтересовался идеями Гитлера ещё до прихода того к власти и примкнул к нацистам. На службу в Гестапо он поступил как преданный своему делу человек. Жестокий, умный, целеустремлённый, лидер по натуре, он быстро взлетел по карьерной лестнице. Однако при всей своей жестокости он предпочитал избегать физических мер воздействия. Больше удовлетворения Абихт получал от морального уничтожения своих противников, а не физического. Он редко опускался до рукоприкладства. А если опускался, то потом ненавидел себя. Считал себя побеждённым. Противник оказался крепче духом!
Варька пришлась ему по душе. В ней он увидел достойного противника. Он уже не знал точно, что ему интереснее, дело или сам процесс охоты. Теперь это дело чести. Ему бросили серьёзный вызов. Он в который раз бегло пробежался глазами по карте. На станции за несколько дней до взрыва задержали сбежавшего Фёдора Дещеню из отделения Голенка. В зарослях, в восьмидесяти шести метрах от караульного помещения, обнаружили позиция стрелка и гильзы от карабина. Стреляли с рогатины, вбитой в землю. Второй стрелок, Дещеня, находился от первого в десяти метрах слева, но не стрелял. Почему? Был на подстраховке? А может, просто не смог выстрелить? Почему она не убила Голенка первым? Не убила Кузнецова, который был самым опасным из четвёрки? Наверняка Дещеня рассказал ей, кто есть кто. Почему она и его не убила при встрече? Никакой логики. Может, потому что в Баха трудно не попасть? Абихт засмеялся.

Ригер примчался на хутор на мотоцикле. Его лицо потемнело от пыли. Остались только светлые круги от очков.
- Это ведь Дещени сестру ваши солдаты из охраны моста неделю продержали на лодочной станции, и заступающие смены по очереди пользовались её услугами? – жёстко, с ходу, спросил Абихт, - Они что, не знали, что её брат служит у нас?
Ригер застыл в дверях и сказал первое, что пришло в голову:
- Господин оберштурмфюрер, это уже вопрос дисциплины. Где гарантия, что на лодочной станции не побывал ещё кто-то. Взрыв бронекатера и лодочной станции не случайность, а закономерность. Я уже говорил, что дисциплина оставляет желать лучшего. Зачем было вешать беглеца на шлюпбалке? Появление Дещени на лодочной станции имеет прямое отношение к взрыву. С тех пор, как я откомандирован к вам, ротой командует другой офицер, - холодно ответил Ригер.