Неисполнение желаний

Алексей Наст.

Неисполнение желаний.

Детективная повесть.
Анонс: Известный писатель вынужден был пойти на «дружбу» с преступным авторитетом…
*****

Мари искала гувернантку по всему дому – уже четверть часа, как они должны были заниматься английским. Дом был большой, но старый. Полы и ступени скрипели. Слуги сновали серыми тенями. Ах, эта мисс Уивер! Ведь сегодня приехала баронесса Зинельс, и Мари страстно желала расспросить прекрасную гостью о приёмах и балах в Варшаве и Финляндии. А папенька, наверняка, запретит Мари приставать к баронессе с расспросами, если узнает, что из-за мисс Уивер урок английского сорвался!
Отец Мари – Иван Курков, мещанин, ныне удачливый оптовый торговец, удостаивался чести посещения своего летнего дачного поместья баронессой, благодаря старинной детской дружбе. Баронесса по мужу – в девичестве Настя Ильина, дочь судебного пристава, участвовала во всех играх и шалостях ватаги окрестных ребятишек, где Иван был заводилой. Сейчас, когда Курков набрал силу в капитале, баронесса титулованная, но, увы, не такая богатая, как думалось при свадебном сговоре, не раз обращалась к другу детства за лёгким займом. Курков давал деньги без процентов и на большой срок.
Мари пробежала через залу, мимолётно бросив взгляд на своё отражение в большом зеркале – хороша. Она выглядела свежей и чистой, как распускающийся бутон розы.
Дверь на кухню оказалась приоткрытой. Мари услышала не русский шепот и поскрипывание деревянной мебели. Кто это? Прислуга была на лужайке позади дома – там накрыли столы среди деревьев, дымил самовар, доносился сладкий аромат свежего ежевичного варенья, кипевшего в большом медном тазу, там были отец, его друг врач Соловьёв и баронесса Зинельс. Мари всем сердцем рвалась на лужайку, но не смела – было время урока.
На кухне раздался грохот – упала табуретка. Мари вздрогнула.
--Какая ты не ловкая! Тише, -- сердито забасил мужской голос. Это был отцовский конюх Егор – молодой пригожий мужик с весёлым огоньком в глазах. Мари часто ловила себя на запретной мысли, что Егор, будь он не беден, мог ей очень, очень понравиться.
Тихонько ступая, Мари приблизилась к двери кухни, заглянула в щелку.
Англичанка, бесстыдно оголив стройные длинные ноги, сидела на разделочном столе, обхватив ими тугие (О, боже!) бёдра Егора. Крепкие ягодицы конюха повергли Мари в жар – он прекрасен, этот гадкий Егор.
Конюх, жадно сжимая ухоженными руками, томно закатившую глаза англичанку, ритмично всаживал в неё своего «жеребца». Мари не могла видеть орудие конюха, но и без того вся вспотела от волнения и желания – как ей хорошо, этой отвратительной, распутной мисс Уивер!
Боясь быть замеченной, не смея вздохнуть, Мари на цыпочках отошла от двери. Половица предательски скрипнула. Испуганная, Мари птичкой взлетела по широкой лестнице на второй этаж. Прижавшись к стене, она долго тяжело дышала. Вид соития потряс её. Она почувствовала желание. Егор красив, как древнегреческий бог!
--Иван, мы уже долго здесь. Соловьев может подумать не хорошо.
Голос баронессы Зинельс ударил током. Мари вздрогнула. В конце коридора дверь одной из спален была приоткрыта.
--Да, пора.
Это был отец!
Мари мышкой шмыгнула на балкон, и присела за кадкой с домашней пальмой. Она увидела прекрасную баронессу, на ходу поправляющую прическу и платье. Следом шёл рассупоненный отец. Неужели у них связь?!
--Настя!
Отец поймал баронессу за руку, рывком притянул к себе, жадно поцеловал в губы. Она отстранилась, но он её не выпустил.
Мари с ужасом разглядела, что рубаха отца оттопырена – его орудие, скрытое материей, ещё не успокоилось после любви с баронессой, или он снова хотел её. Только бы не увидеть его естество… только бы не увидеть.
Баронесса прервала поцелуй, лукаво улыбаясь, нашла рукой холм отца…
--Папа, мне пора.
Андрей Андреевич оторвал взгляд от монитора компьютера, посмотрел на подтянутого сына – сорок лет, а выглядит молодцом.
--Когда приедешь?
--Не знаю, папа. Работа.
--Овощи не забудь.
--Взял. Спасибо.
--Ирине привет. Пусть девчонок отправит на выходных, перемоют мне здесь. Тяжело мне уже за порядком в квартире следить.
--Приедут, помогут. Всё, не вставай, работай. Я закрою дверь своим ключом.
Андрей Андреевич проводил взглядом сына, услышал, как закрылась входная дверь квартиры, щелкнул замок. Он опять повернулся к монитору компьютера, пробежал взглядом по последней строке: «…баронесса прервала поцелуй, лукаво улыбаясь…». Слово «лукаво» ему очень понравилось. Только кто оценит игру слов в этом опусе, который приходилось строчить, позоря седины, чтобы найти хоть какую-то опору в нынешней страшной жизни?
Он был известен, и почивал на лаврах – заслуженный писатель, повышенные гонорары за романы о хлеборобах и доярках, бесплатные санатории, зарплата за общественную работу в писательской организации. Он писал то, что требовалось коммунистической доктрине, писал искренне, и считал, что не плохо – социалистический реализм им был освоен до мельчайших нюансов. Дважды, за идеологически выдержанные романы, Андрею Андреевичу присуждали премии – государственную и Ленинского комсомола – за романы о молодых комбайнёрах. К 1992 году Андрей Андреевич, не смотря на стремительное падение КПСС, являлся обеспеченным человеком – у него было двести тысяч рублей на сберкнижке, трехкомнатная квартира, автомобиль «Жигули» и большой частный дом в пригороде.
Девяносто второй год сделал его нищим – его деньги на счету сгорели в одночасье, его социалистически выдержанные романы народу были уже не нужны – издательства печатали только переводные романы.
Годы инфляции не давали покоя. Андрей Андреевич получал пенсию (за себя он не переживал), но был сын и дочери сына. Надо было как-то помогать, тянуть общую лямку. Жена Андрея Андреевича умерла давно, и теперь ему хватало малого – приличное питание и одежда, да ещё творчество, без которого он не мог обходиться, как наркоман без обязательной порции дурманящего яда. Дом Андрей Андреевич продал, и купил сыну квартиру. «Жигули», после небольшого ремонта, он также отдал на нужды молодых.
Сын Геннадий, имея на руках жену и двух дочерей, жил тяжело, почти в нужде. При Ельцине государству было наплевать на тех, кто служил честно, отдавая служению все силы без остатка. В последнее время что-то начало налаживаться, начались денежные прибавки, но… Андрей Андреевич наливался бессильной болью, вспоминая, как быстро потерял своё состояние. А ведь тогда, он уже не беспокоился о сыне, он был уверен в том, что его семья всё время будет жить в достатке.
За последние годы Андрей Андреевич не смог пристроить ни одного романа, а написал он их за это время целых пять – объёмных, про казнокрадов и честных деревенских мужиков. Первое время ему отвечали в издательствах и редакциях журналов, что нет бумаги, нет денег на выплату гонораров, потом объявили, что честные мужики и ворующие стройматериалы прорабы никому теперь не интересны, теперь народ читает про убийства, аферы миллионеров и секс! Ему так и сказали: «Пишите про секс!».
В прошлом году свежее издательство, вдруг само предложило Андрею Андреевичу выпустить книгу его воспоминаний о известных писателях, с которыми он сталкивался, отдыхал и работал в годы Застоя. Обещали порядочную сумму, но аванса не дали – гонорар по приёме рукописи.
Андрей Андреевич с воодушевлением принялся за работу. Через год он сдал рукопись и получил на руки гонорар.
Новый кризис похоронил надежды.
Любой другой на месте Андрея Андреевича давно бы сдался, опустил руки, и тихо грелся на солнышке, стараясь поменьше есть, чтобы укладываться в размер пенсии.
Но Андрей Андреевич не чувствовал себя обособленным от семьи сына – внучки уже выросли, одной –восемнадцать, другой – пятнадцать, девчонок надо было выучить, а это деньги. Сын семью кормил, худо-бедно – одевал, но учёба… Андрей Андреевич знал, что только ему по силам добыть несколько тысяч долларов, если найти издательство, которое купит его работы и подпишет договор о дальнейшем сотрудничестве. Он накупил глянцевых книг с лотков с известными ему именами авторов и дерзкими, жестокими, кричащими названиями. Он прочёл, и понял, что сейчас читают, что сейчас издают, но он понял и другое – всё издаваемое похоже одно на другое, как братья-близнецы. Чтобы его опусы покупали, и хотели покупать в дальнейшем, требовалось найти свою нишу. Поразмывлив, Андрей Андреевич пришёл к мысли, что напишет для начала эротический роман на исторической основе. Он набросал план опуса, мучительно сочинил несколько глав, и отправился с написанным по издательствам, желая, кивая на своё имя и прошлые заслуги, привлечь внимание редакторов, показать план, показать написанное, и договориться о сотрудничестве.
Сегодня, после недельных бесплодных и унизительных походов, наконец, повезло. Андрей Андреевич ещё до конца не верил, что удача снизошла до него, случайно наткнулась. Или он наткнулся на неё, точнее, на молодого директора свежеорганизованного издательства «Тариф-спорт» Сашу Семёнова.
Сначала ничто не предвещало успеха. Его с трудом пустили к главному редактору процветающего издательства. Это был рослый усатый нахал.Отвлёкшись от монитора своего компьютера, он хмыкнул:
--Что у вас?
--Историческая эротика. Меня зовут…
--Не надо.
Нахал уже шуршал клавишами клавиатуры и внимательно смотрел на экран монитора.
Андрею Андреевичу стало жутко неловко. Лезет со своей писаниной. Историческая эротика! Опустился, дальше некуда! Эх, нужда…
Он вышел из кабинета в приёмную, заметил ухмыляющийся взгляд стервы-секретарши. Согнувшись, устало побрёл вон.
В коридоре, молодой человек в футболке и спортивном трико, читал объявления на стенде. Он улыбнулся Андрею Андреевичу.
Андрей Андреевич вздохнул.
--Не взяли рукопись? – сочувственно осведомился молодой человек.
Андрей Андреевич проследил его взгляд – увидел в своих руках папку с рукописью. И снова стало неловко.
--Что у вас? – спросил молодой человек.
--Вы тоже пишете? – спросил в ответ Андрей Андреевич.
--Я издаю. Честь имею представиться – директор, он же редактор, издательства «Тариф-спорт». Александр Семёнов. Саша. Хотел предложить несколько совместных проектов этим, -- Саша кивнул на дверь приёмной. – Отшили. А вы что пишете? Боевики, детективы, фантастику?
--Историческую эротику, -- Андрей Андреевич усмехнулся. – Моя фамилия Егоров. Может, читали?
--Егоров Андрей Андреевич? Как же! Романы «Однажды в поле», «Трудный год». Читал в детстве. Как же, как же! И что, вас не печатают?
--Увы, -- Андрей Андреевич пожал плечами. Стало неловко до невозможности – даже перед этим желторотым юнцом приходится оправдываться.
--Но вы же имя! Вот остолопы! – вскипел Саша.
Андрей Андреевич, от бурного оживления, возникшего у молодого издателя при его фамилии, затосковал от жалости к себе. Мальчик, мальчик. Читал в детстве! Было время, кода Андрей Андреевич очень сурово встречал литературных новичков, а теперь он литературный старик, и погоду делают они – новые! Всё поменялось. Мэтр, которому через пять лет будет семьдесят, должен жалобно лепетать, убеждая, что обладает талантом!
--Говорите, у вас эротический роман? – заинтересовался Семёнов.
--Эротический. Начало двадцатого века. Графини, князья. Думаю, фон удачный.
--Интересно, очень интересно. Дадите прочесть? Ха, что мы стоим здесь? Едемте ко мне в офис, -- продолжал кипеть Саша.
Они спустились по лестнице в обширный вестибюль. Андрей Андреевич чувствовал величайшее смущение – этот восторженный мальчик, конечно же, был беден, и, кроме зарегистрированного устава своего издательства, ничего не имел за душой. Таких «издателей» толпы ходили по процветающим собратьям, предлагая совместные проекты.
Оказавшись на улице, Андрей Андреевич хотел вежливо попрощаться, сославшись на занятость, но Саша опередил его – он вытянул вперёд руку с ключами автомобильной сигнализации, и ему ответило из ряда машин сверкающее перламутром чудо, новейшей модели фирмы «БМВ». Такая карета стоила громадных денег. Андрей Андреевич был шокирован. А мальчик-то с деньгами!
--Не беспокойтесь, Андрей Андреевич. Мы быстро. Офис здесь же, в центре, -- заверил Саша.
Когда они мчали в роскошной машине по шумному проспекту, Андрей Андреевич спросил:
--Извините, Саша, за любопытство, у вас ведь есть деньги, как я понимаю, зачем же вы стучитесь в чужие двери?
--А-а-а-а. Вы о совместных проектах? Скажу честно, Андрей Андреевич, у меня есть в обороте несколько десятков тысяч долларов, но чтобы издательская деятельность приносила хорошую прибыль, надо вертеть сотнями тысяч. А лучше, миллионами, -- Саша весело подмигнул.
--Понятно.
Офис оказался маленьким – вестибюльчик и две комнатки. Здесь раньше был бутик дорогой одежды, но он недавно обанкротился. Никого не было, даже охранника. Саша кивнул на свои наручные часы.
--Обед. Да и сотрудников у меня всего трое. Мы издательство юное, заварили кашу два месяца назад. Но уже издали две книжки. Садитесь, Андрей Андреевич.
Андрей Андреевич сел в маленькое креслице на колёсиках. Саша Семёнов оказался за своим столом, скрестил руки в замок.
--Итак, у вас роман.
--Пока план романа и первые главы. Хотел показать, если заинтересует, можно работать дальше.
--Ага. Понятно. Что ж, давайте ваши главы и план.
Саша минут двадцать читал текст, изучал с задумчивым видом план, делая в нём пометки шариковой ручкой. Андрей Андреевич ждал. Что же, что молодое издательство, что же, что директор – юнец. Какая разница, кто купит опус?
--Вы знаете, мне нравится, -- оторвавшись от бумаг, сказал Саша, и улыбнулся. – Это можно издать. Но вы должны мне помочь.
--Как? – удивился Андрей Андреевич.
--Я думаю, что раздобуду деньги на выпуск вашей книги, и на ваш гонорар, но вы поговорите со спонсором.
--Спонсором? – Андрей Андреевич не понял. Оказывается, придётся искать спонсора, снова ходить, канючить деньги.
--Есть человек, который даст деньги, -- пояснил Саша. – Вы с ним переговорите. Он мой знакомый. Частично финансирует бизнес.
--Что я ему скажу?
--Вы пообещаете следующую книгу написать по заказу этого господина.
--А кто он?
--Преступный авторитет.
--Что? Преступник?
Саша рассмеялся.
--Андрей Андреевич, дорогой. Что вы так всполошились? Он не преступник в чистом смысле этого слова. Он, своеобразный гангстер, проповедующий свою философию… На издание книг требуются деньги. Кто их дает? Правительство? Мизер. Преуспевающие политики и банкиры? На издание книг о себе любимых. Нефтянники? Газовики? Самую малость, в рекламных целях. Массовые издания финансирует криминал. Почему, вы думаете, так пестрят витрины книгами о ворах, братве и путанах? И по книгам выходит, что все они святые люди… Кто платит, тот заказывает музыку.
--Что же я ему скажу? – снова повторился Андрей Андреевич, рассеяно пожимая плечами. Встречаться с каким-то авторитетом, говорить с ним. Ужасно. Он получит за книгу ворованные деньги…
--Он попросит вас написать книгу о ворах, вы согласитесь. Дальше говорить буду я.
Видя нерешительность Андрея Андреевича, Семёнов добавил:
--Для себя же предстоит постараться! А, Андрей Андреевич? Под лежачий камень вода не течёт!
--Ну, хорошо. Куда мне подъехать, и когда?
--Завтра приходите сюда, вместе поедем на встречу. А сейчас возвращайтесь домой и работайте. План книги я утверждаю, деньги мы завтра выбьем. Теперь дело за главным – за готовой рукописью.
Андрей Андреевич опустил в карман пиджака визитную карточку Саши Семёнова, и отправился восвояси.
Теперь карточка лежала на столе, рядом с клавиатурой. Андрей Андреевич повертел карточку в руке. Да, произошёл счастливый случай. Но в первый день он не был до конца уверен, что договор на издание будет заключён – всё зависело от встречи с преступным авторитетом!
*****

Утром следующего дня Андрей Андреевич и Саша поехали к преступному авторитету Суеву Юрке, по кличке Ондатр. БМВ вихрем пронеслось по загородной трассе до охраняемого посёлка нуворишей. У кирпичного забора одной из вилл машина встала.
--Приехали, -- сказал Саша.
Андрей Андреевич вылез из салона. С забора за ними следили видеокамеры. Впереди были железные ворота. Калитку отворил свирепого вида мужик с короткой стрижкой, явный уголовник.
Саша и Андрей Андреевич оказались в берёзовой роще. За забором был целый парк! Они пошли по бетонной дорожке между деревьев.
Дом был огромный, обшитый доской, напоминал дачный дворец. Впереди стонала женщина, громко и страстно. Андрей Андреевич ясно понял, чем там впереди за кустарником занимались.
Стало видно, что на надувной подушке сидел худой мужик, бритоголовый, с волосатыми ногами. На нём извивалась молодая привлекательная девушка, потная от страсти. Андрей Андреевич жутко смутился.
--Юрий Палыч! – громко позвал Семёнов, не решаясь обойти кустарник.
Резвящиеся затихли. Девушка слезла с партнёра. Андрей Андреевич хорошо разглядел её лицо. Где-то он её видел. Худой мужик тоже поднялся, сгрёб с земли свои плавки.
Из-за дома вышел тоже худой, лет сорока, мужик в спортивном костюме. Лицо его покрывали рытвины, словно он переболел оспой, взгляд был пустой.
--Спасибо за всё. Возьми, -- одетый передал девушке деньги, и та убежала в дом. На голого собрата он прикрикнул. – Скот! Нельзя это было делать внутри дома?!
--Но, Юра…
--Пошёл…
Вот кто «Ондатр». Андрей Андреевич понял, почему Суеву далу эту кличку – два передних резца явно выделялись в его зубах, делая похожим на грызуна.
--Саша, проходи! – Ондатр пытливо посмотрел на Андрея Андреевича. – Это вы известный писатель?
--Андрей Андреевич, -- представился Егоров.
--А я Юрий Павлович. Но вы человек пожилой, зовите меня просто Юрой. Прошу, -- авторитет указал на пластмассовые кресла у круглого стола. На столе стоял чайный сервиз и вазы со сливками, сладостями и фруктами. – Присаживайтесь. Итак, вы, Андрей Андреевич, решили писать о нас, о поборниках криминальной идеи, о ворах? Сейчас это тема ходовая.
--Да, -- Андрей Андреевич сконфузился. Только что виденное совокупление и богатая обстановка давили на него. Он беспомощно посмотрел на Сашу.
--Дядя Юра, сейчас Андрей Андреевич заканчивает эротический роман о распутной баронессе. Книга пойдёт. Помоги. Второй роман – о ворах. Рыцарях удачи. Я тебе говорил – Андрей Андреевич известный писатель, лауреат госпремий.
--Был. Был известный, -- вставил Ондатр и посмотрел своими пустыми глазами на Андрея Андреевича, словно обдал ледяной волной. Глаза смерти. Авторитет заулыбался. – Я ведь читал ваши книги, Андрей Андреевич. Ха-ха. В тюремной библиотеке у нас была целая подборка
Ваших фолиантов. Ха-ха. Честные благородные советские люди, а теперь эротика и воры. Ха-ха. Эротика – это хорошо, это ходкий товар. Одобряю. Будете писать о ворах, там тоже побольше этого … Бл—ва. Эротики хреновой… Пейте чай. Чефир? Нет? Ха-ха! Шучу! Пейте, чай хорошо заваренный, ароматный, лечебный.
Андрей Андреевич взял в руки чашку с крепким чаем, сделал глоток. Ондатр, закинув ногу на ногу, развалясь в пластиковом полукресле, пытливо следил за ним. Это сковывало. Андрей Андреевич ощутил, что боится уголовника – пальцем шевельнёт – придавят здесь, как клопа.
--Эротика – это хорошо, -- повторил Ондатр. – Видели здесь эротику?
--Нет, что вы, -- смущенно ответил Андрей Андреевич. – Слышали стоны.
--Хорошо, что не видели. Зрелище отвратительное. Но вам предстоит писать об этом, вы должны знать.
--Посмотрю несколько порнороликов в интернете.
--Порно – глупость. Надо видеть в живую. Идея! Послезавтра у меня пикник на природе – приезжайте с Сашей. Будут гости – два дружка моих выходят с зоны, хочу их приветить, равлечь. Поедите, выпьете, послушаете, посмотрите. Да, и мне престижу прибавится – в друзьях известный писатель! Мы ведь теперь друзья?
--Да, да, -- закивал Андрей Андреевич. – Конечно.
Ондатр протянул ему свою руку. Андрей Андреевич, тушуясь, её пожал. Что бы сказал сын, узнай он о таком!
Уезжали в город в разных чувствах. Андрей Андреевич был задумчив. Он не мог «переварить» происшедшую встречу с уголовником, она потрясла его до глубины души. Надо же!
Саша был рад. Он, улыбаясь, вёл машину. На заднем сидении лежал дипломат – Ондатр при Андрее Андреевиче передал молодому издателю деньги на эротическую книгу.
В офисе Саша выдал Андрею Андреевичу триста долларов, но договор подписывать не стал.
--Дядя Юра хочет сам прочесть весь роман. Если ему понравится, он заплатит вам значительно больше положенного. Пока аванс – три сотни, потом ещё дам. И работайте, работайте быстрее. А послезавтра едем на пикник, -- посмотрев на задумчивого Андрея Андреевича, Семёнов пожал плечами. – А что делать? Мы люди подневольные – бизнес!
Дома у Андрея Андреевича работа не шла. Он устало смотрел в монитор компьютера:
«Графиня Бескова и пани Вешковецкая, прелестные женщины, идеалы небесной красоты и самые развязные распутницы империи, поедали окрошку. Их подружка – любовница купца Куркова баронесса Настя Зинельсс обещала им сегодня «рандеву» с «неутомимыми дикарями». Настя Зинельсс, облизывая ложку, лукавыми глазами стреляла в подруг. Огонёк её бесовского взгляда обещал изумительное наслаждение. Поэтому, еда приносила почти сексуальное удовольствие. У гулён от внутреннего возбуждения сердца бились часто-часто, а рты наполнялись голодной слюной. Окрошка холодным квасом сбивала кипение крови в молодых венах.
Внешне обед смотрелся совершенно прилично. Ангел Мари не улавливала бесовской бури, бушевавшей в душах окружавших её светских женщин. Они потрясли её воображение своим положением, умом и обаянием. Какие они душки! Как они снисходительно говорили о валявшихся у них в ногах министрах и генералах, как осмеивали гвардейских и бравых морских офицеров. Мари млела.
Гостьи, невинно смеясь и шутя, поедая окрошку, истекали желанием отдаться кузнецам и, пахнущим ядрённым потом, косарям с могучими…»
Андрей Андреевич отвлёкся. Звонил телефон. Не сотовый – домашний. Встать или нет? Если отвлечься, опять долго настраиваться, а Машка собралась замуж за этого дурака поэта Самсонова. Поэт, разве профессия для мужчины? Стихами сыт не будешь. Поэты всегда голодные.
Телефон смолк. Андрей Андреевич обратился к монитору компьютера. Пальцы сами пробежали по клавиатуре: «Графиня с перекошенным лицом мчалась к озеру…». Всё, сбился. Где-то он эту фразу уже читал. Да. Совсем не к месту. Почему графиня мчалась к озеру, и что у неё с лицом? Разочаровалась в кузнецах?
Хватит! Андрей Андреевич расслабился. Работа не шла… Надо было отвлечься. Он сходит к сыну прямо на работу, поделится радостью о творческой поденщине и деньгами!

*****

Геннадий нервно постукивал карандашом по чистой от пыли и бумаг поверхности своего стола. В нём кипела злость, и с каждой минутой, росла досада. Ох, Машка, Машка. Как же так? Он даже уже примирился с мыслью, что легкомысленная доченька станет женой дурака-поэта, а тут номер – Машка беременная, а толстый подлец Самсонов раздумал жениться! Кабан.
Геннадий сжал кулак – карандаш с хрустом преломился.
Поэт Мишка Самсонов, гордо величавший себя : «Мамонт Самсонов, коммерческий поэт, динозавр жанра!», в глазах Геннадия с самого начала их знакомства был козлом. Здоровенный, толстый, с русой шевелюрой из крупных кудрей – он выглядел импозантно – всегда в костюме-тройке, когда при бабочке, когда с шейным платком под дорогой рубашкой, руки холёные, маникюренные ногти, на мизинце – ажурный перстень с алмазной крошкой. Курил дорогие дамские сигареты, но пил водку и любой крепкий алкоголь, даже самого низкого качества. На каждом углу кричал: « Жизнь – дерьмо!». Обжираясь блинами с красной икрой, особенно страдал, что жизнь не идёт, как хотелось, что вокруг всё дрянь, а он – динозавр жанра. Вот родись он в начале двадцатого века, то попал бы в струю – после Октябрьской революции поэзия кипела, волновала сердца, разжигала пожары в душах, а сейчас, кому она нужна?
Издавался Мишка с трудом, на что жил – непонятно, но имел двухкомнатную квартиру в центре, «жигули-семёрку», и постоянно ошивался в дорогих ресторанах, в светской тусовке.
На широкую арену Самсонов выплыл на Ленине. Как раз шли предвыборные баталии, и монархическая партия заказала Мамонту какую-нибудь агитационную поэму, принижающую коммунистов и пролетариев. Мишка пошарился в пыльных закромах школьной библиотеки у своего дома( тогда в пространство интернета выхода он ещё не имел), наскоро ознакомился с имеющимися поэтическами одами о Ленине, и за пару часов состряпал заказ. Поэма называлась «Как печник не поверил Ленину». Печник Савельич выкладывал печку для Ильича, но ему нашептали соседи, что кто-то в дневное время навещает его внучку Дуньку. Думая на великовозрастного балбеса Потапа – кулацкого сынка, Савельич бросил работу, выломал из забора длинный и толстый дрын, и кинулся на расправу:
…Злой старик ворвался в хату,
С дрыном к спальне – напрямик…
Вдруг из спальни вышел… Ленин.
--Ленин! – так и сел старик…
Потом, как Ленин не пытался внушить печнику, что всего-навсего объяснял девушке задачи коммунистического переустройства общества, тот не поверил. Разочаровавшись в Ильиче, печник ушёл к белым. Он просился в солдаты, но его не взяли. Адмирал Колчак, наслышанный о славе печника, попросил выкласть печку. Старик с удовольствием выполнил просьбу. Печка вышла загляденье. Колчак щедро наградил старика деньгами. Но печник от денег отказался – как можно, деньги, с благодетеля России! Подозрительный адмирал усмотрел в отказе явное пренебрежение старика к монархическому движению и симпатию к коммунистам. Адмирал приказал печника расстрелять. И печника шлёпнули…
Начало поэмы привело монархистов в экстаз, но окончание…
--Мамонт, вас не туда занесло! – возмутились монархисты. – У вас Колчак – явный зверь, поборник кровавой реакции. Почему он расстрелял печника? Что о нас подумают избиратели?
Поэму не приняли. Раздосадованный Мамонт, злясь, поменял Ленина и Колчака местами, и предстал перед избирательным штабом «красных». Там Самсонов еле избежал избиения.
--Самсонов, что вы пытаетесь нам всучить?! Ленин приказал расстрелять печника! Вы с ума сошли! Народ до сих пор попрекает нас расстрелом царской семьи!
Мамон остался без гонорара. На который рассчитывал. Его выручила шумиха, поднятая мировой журналистикой вокруг пристрастия Билла Клинтона к молодым девушкам. В то время Клинтон был президентом США, интрижка с Моникой Левински грозила ему импичментом – все об этом только и говорили. Проворный Мамонт переделал поэму на современный лад: «Клинтон и печник», имея ввиду однофамильца и тёску американского президента. Этот самый Билл Клинтон, чтобы не светиться в США, стал инкогнито наезжать в Россию, и посещать внучку печника Савельича. Соседи намекнули Савельичу, что в рабочее время, когда старик кладёт печи, к его хате переодически подкатывает кортеж из шести лимузинов, и представительный мужчина в чёрных очках с саксафоном, посещает юную Дуньку. Бросив работу, и схватив длинный дрын, Савельич кинулся домой:
Злой печник ворвался в хату,
С дрыном к спальне – напрямик…
Вдруг, из спальни вышел… Клинтон.
--Хелло, Савелльич!
--Клинтон! – так и сел старик.
После объяснений выходило, что Клинтон посещал юную леди, чтобы играть ей на своем саксафоне. Ещё автором делались прозрачные намёки, что и Дунька переодически играла на трубе Клинтона.
Поэму купил бульварный еженедельник. Номер разошёлся мгновенно, принеся известность молодому поэту. Пришлось допечатывать лишние двести тысяч экземпляров. Мамонту за поэму заплатили триста долларов.
Вечером он пил водку в ресторане, заедая солёной севрюгой, плакал, ругал жизнь и называл себя «динозавром жанра».
--С Лениным поэма читалась лучше! А так, испохабил стихи ради денег!
Рядом гуляла компания «ура-патриотов». Мамонту выделили пятьсот рублей, и попросили экспромт о политическом враге. Взабравшись на эстраду, выпячивая нижнюю тяжелую губу и тряся кудрями, Мамонт завыл нараспев:
Империя досталася ему.
Полмиром правил – царь и бог…
Но продал всё!
Всё развалил,
Всё пропил с королями…
И пиццей торговать пошёл,
И центы брал на чай
У школьников английских
Согнувшись,
Через руку с полотенцем,
Как целовальник…

Сидевшая за дальним столиком полная политическая дама, криво усмехнулась, выговорила:
--Мамонт Самсонов – политическая проститутка.
Прошло несколько лет. Самсонов не стал ни на йоту лучше. И вот эта политическая проститутка определила в шлюхи дочь Геннадия Егорова Машку – поимел и бросил. Козёл.
Геннадий потянулся к телефону, намереваясь позвонить Самсонову, но тут дверь кабинета отворилась, и на пороге предстал отец.
--Отец? Ты? – удивился Егоров. – Тебя пустили?
--Сенька на калитке сидит, -- засмеялся Андрей Андреевич, прошёл в кабинет, сел на стул перед столом сына. – Что бледный такой? Устал?
Егоров потёр виски. Выплыла диллемма: говорить отцу о беременности дочери и отказе Самсонова жениться или нет? Отец знал, что Машка собиралась замуж за поэта. Видя возбуждённое, радостное лицо отца, Геннадий решил пока не говорить –он изобьёт подонка, а потом…
--Работа, отец, сам понимаешь.
--Да, да, Гена. А я с хорошей новостью. Вот, -- Андрей Андреевич суетливо полез в карман пиджака, и вытащил две купюры – пятьдесят и сто долларов. – Возьми.
--Сто пятьдесят зелёных! Откуда? – Егоров удивился. В последнее время у него был постоянный напряг с деньгами, из-за взятых кредитов. Когда кредиты оформлялись, он расчитывал и на зарплату жены, а её неожиданно сократили…
--Откуда я могу взять деньги?! Веду переговоры об издании своей книги. Пока аванс дали три сотенных бумажки. По дороге к тебе зашёл, разменял. Напополам.
--Папа!
--Перестань, мы одна семья. Из всех нас только я один могу быстро заработать и много. Я же всё понимаю.
--Отец, спасибо! Мне так неудобно…
--Перестань. Подпишу договор( я роман ещё не закончил), оплатят полностью.
--Поздравляю! Здорово, -- Егоров взял деньги, спрятал в карман. – Ты мне классно помог, отец.
--Ерунда. Вот выплатят гонорар, весь его отдам Машке на приданное. А то её поэт её накормит! А ей ещё учиться надо! Я ведь против был всего этого, а потом подумал, подумал – для Машки нашей ведь счастье ублажать этого кабана… Пусть радуется. Ну… не получится, что, мы же рядом, в конце концов… вытянем, чтобы не случилось…
Геннадий помрачнел. Отец, как чувствует. Но пока он ничего ему не скажет. Может, всё ещё наладится. Этот кабан (как говорит отец) перебесится, и одумается. Машка-то ведь не замухрышка – мисс Вселенная, не меньше, высокая, красивая.
Андрей Андреевич подумал, что сын загрустил из-за своего тугого положения с деньгами, что сам не в состоянии устроить свадьбу, и помочь молодым, тут же решил уйти, чтобы дальше не расстраивать сына.
--Я пойду, Гена. Торопят. Быстрее – говорят. Ох, -- Андрей Андреевич вздохнул. – Прямо камень с души…
--Было бы хорошо, папа… Ты бы нам здорово помог с машкиной свадьбой.
--Помогу, Гена.
--Я сегодня позвоню тебе, а завтра или послезавтра зайду обязательно.
После ухода отца, ещё раз взглянув на свалившееся с «неба» «богатство» (сто пятьдесят баксов – минуту назад мечтать о них не смел!), Егоров решил немедленно наказать Самсонова – душа кипела обидой за дочь, за себя, за всё накопившееся …
Мамонт упоённо работал. Ему недавно заказали поэму о нерадивых работниках медицины – врачах и медсёстрах, заказала ассоциация народных целителей. Целители нападали на медиков, чтобы отбить клиентуру.
Мамонт пошёл по проторенному пути – взял за основу старый поэтический материал по теме, и переработал на новый лад. Он решил, что детский стиль охватит тему полнее, поэтому взял в оборот «Доктора Айболита». По новому поэма именовалась коротко, но хлёстко, как пощечина: «Ветеринар».
А в Африке, а в Африке,
На чёрной Лимпопо,
Весёлые жирафики
Погибли от того,
Что по запарке Айболит
Вколол им всем гидропирит…

Для невежественных слушателей ( а Мамонт знал, что народные целители, в основной массе своей, бывшие троечники с неполным средним образованием, не говоря о медицинском), так вот, для невежественных слушателей к поэме прилагалась таблица с пояснением значения «трудных» слов. Гидропирит Мамонт вписал в таблицу – химическое вещество, в быту используемое для осветления волос, токсично.
Дальше следовало объяснить, почему в походной аптечке Доктора оказался пресловутый осветлитель. На свет божий появилась молодая, дерзкая асситентка – старичка Айболита потянуло на «сладенькое». Ассистентка дни напролёт красила ногти, осветляла волосы гидропиритом и, в тихушку, потягивала из мензурок медицинский спирт.
Мамонт оторвался от печатанья – на мониторе компьютера поэма выстраивалась аккуратными типографскими четверостишьями. Он счастливо вздохнул – пятьсот баксов за «Ветеринара» он с целителей снимет, это факт!
За спиной кто-то дышал. Мамонт испуганно дёрнулся.
Егоров, что есть силы, влепил поэту кулаком между глаз. Кабан опрокинулся на пол, зацепив с собой компьютер. Монитор лопнул. Егоров, хищно улыбаясь, встал ботинком на клавиатуру, и хлёстко врезал Самсонову пинком в лицо.
Мамонт хрюкнул, блеванув кровью.
--Пи-ор! – рявкнул оскорблённый отец. Он ещё раз пнул кабана в брюхо и, брезгливо кривясь, пошёл прочь. Что ещё взять с подонка? Придётся Машку на аборт тащить. Прерывать первую беременность очень не желательно. Если что с ней случится, он уроет кучерявого гада – удавит потихому.
Мамонт, сплевывая кровь и кривясь от боли, привстал на руках – сука, как он вошёл? Неужели дверь забыл запереть?
С сожалением обозрев угробленный монитор и, держась за разбитую переносицу, Мамонт вытащил флешкарту из проёма компьютера, достал из ящика стола ноутбук, вставил в него – на экране ноутбука высветилась поэма. Целая. Мамонт не раз бывал в передрягах, и, когда «творил», немедленно всё копировал по частям для верности.
Сука Егоров, и дочь его сука. Но он отплатит за унижение. Не такой он человек, чтобы позволять каждому козлу…
Умывшись, Самсонов стал названивать своему другу бандиту. На днях у крутого авторитета намечалось торжество – сорокапятилетний юбилей – Мамонт сочинял оду о правильном разводиле и боссе суровых ребят.
Самсонов ждал, когда ответят – он попросит вместо гонорара за оду наказать Егорова – избить до крови, и обоссать. При этой мысли Самсонов заулыбался, глядя в зеркало на свою вспухшую физиономию – изобьют до крови, а потом обоссат – моча дезинфецирует. Он ведь не зверь, не хочет смерти отца своей бывшей невесты…

*****

«… Кузнец, огромный бородатый гигант, с лоснящимся от пота литым загорелым телом, глядя исподлобья, крепко держал за локоть молодую бабу с серпом в руке.
--Ты чего, Парфён? А ну, пусти!
Кругом были пустые поля. Вечерело. Парфён следил за Авдотьей и, когда она приотстала от молодух, бредущих с поля, вышел из-за кустов шиповника, и рывком дёрнул её к себе. Не давая опомниться женщине, кузнец вырвал из её усталых рук серп, закинул далеко вперёд, большой ладонью зажал ей рот, и стал гнуть бабу к земле. В глазах молодухи вспыхнул ужас. Она исхитрилась впиться зубами в руку кузнеца.
Кузнец отдёрнул укушенную ладонь.
--Ты что! Парфён! Я же мужняя! Пусти!
Парфён хлёстко врезал ей по лицу, и толкнул в пшеницу.
--А! – взвизгнула женщина. – Не трожь! Мужу скажу!
--Убью мужа твово, если скажешь.
Кузнец задрал подол юбок Авдотьи, обнажив тугой живот и ноги, возбудился. Спустив свои порты, он полез на молодуху. Женщина онемела от потрясения – у кузнеца естество было неимоверное.
--Парфён, Христом богом… Порвёшь мне всё.
--Ни одной бабе не повредил – входит, как по маслу. Ты попробуй его, сама ходить ко мне начнёшь.
--Накачаешь меня, ирод!
--Как бог даст.
Кузнец приступил к грубым ласкам. Авдотья уже не противилась…
--Шарман… Ля рюс мюжик. Ха-ха-ха.
Кузнец испуганно вздёрнулся.
Над ним и Авдотьей стояли три барыни. Одну он знал – баронесса Зинельсс, двух других видел впервые. Но они были ослепительно красивы. Он страшно перепугался, вскочил на ноги. Его орудие туго качалось.
--О-ля-ля! – воскликнула одна из барынь.
Другая, хитро улыбаясь, сказала, шепелявя с польским акцентом:
--Матка бозка… Прелестно.
--Митридад, отпусти бабу. Она от тебя никуда не денется. Займись нами, -- не стестняясь крестьянки, требовательно велела Зинельсс.
Авдотья юркнула в пшеницу. Барыни цинично засмеялись.
--Ложись, Натали, Митридад вынослив, как жеребец, -- сказала графине Бесковой баронесса.
--Прямо так, на траву?
--В этом вся прелесть, моя дорогая.
Графиня, задрав юбки, послушно улеглась в помятую пшеницу. Кузнец вгляделся в прелести широко раздвинувшей ноги белокожей, пахнущей дурманящими духами женщины, и застонал от желания.
--Постарайся, милый, -- попросила графиня, когда кузнец принялся за дело. – Тебя действительно зовут Митридад? Царское имя.
Кузнец, поглядывая на стоящих тут же баронессу и её подругу, оскалился.
--Меня зовут Парфён. А Митридадом кличет её сиятельство баронесса. У них в конюшнях есть конь-производитель Митридад, и у меня орудие такое же, как у их Митридада. Да.
--Вот как? – графиня нахмурилась, переваривая услышанное. Работа кузнеца уже приносила ей неистовое наслаждение, но она ещё не отдалась всецело этому наслаждение. Спросила, чуть ревниво. – Значит, ты баронессу пользовал?
--Ещё как! – отозвался кузнец. – Их сиятельства крепки на это дело!
Три женщины громко, на всю округу, захохотали…».
Андрей Андреевич взглянул на часы – девять утра. Не спал всю ночь. Чёртова работа. Но зато написано изрядно. А ещё предстояло ехать на дурацкий бандитский пикник, пить с ними водку, слушать блатную речь, смотреть на их шлюх. Мерзость. Глаза слипались от усталости и желания спать.
Он отправился на кухню, промыл глаза заваркой, потом сел пить крепкий кофе с сандвичами – долларовый аванс наполнил жизнью его холодильник. Сандвичи он сделал с сыром и ломтями ветчины. Ладно, перетерпит он этих бандюг, их скотство (а что скотство устроят, сомнений не возникало!), зато у него будут деньги на машкину свадьбу, а потом он напишет опус о героических ворах-джентельменах, и сможет оплатить учёбу внучек в институте. Не стоит хныкать и кривляться. Надо пересилить в себе старые табу, победить любой ценой. А оплачиваемая работа – это победа.
Семёнов на своём БМВ, вопреки договорённости, прикатил сам. Помчали в лес.
Ондатр и его друганы-уголовники уже сидели на складных стульях, вытянув голые волосатые ноги. Они были в купальных плавках, хотя рядом водоёма не наблюдалось.
Оба рецедевиста были худые, изъеденные туберкулёзом. Хорошо выскобленные подбородки их физиономий темнели синевой. Андрею Андреевичу не понравились их пустые глаза, их рахитические фигуры, большие ладони и ступни. Они смеялись, обнажая желтые кривые зубы. Оба были стрижены под расчёску. Одного звали Агей, другого Гордей. Андрей Андреевич решил, что клички образованны от их фамилий.
Они кратко представились:
--Агей.
--Гордей.
Пожали руку. Гордей хмыкнул:
--Чё, папашка, про нас книгу строчишь? Ну, делай.
Семёнову сказали покровительственно:
--Выпей, фраерок, не трясись, как сука.
Ондатр, не обрывая их, хмурился пьяно, улыбался.
Худой и бритый уголовник-«шестёрка» принёс свежеизжаренные шашлыки. Стали есть, выпили по рюмке водки.
Гордей занюхал своей ладонью, крякнул:
--Ух…Не чё полянка, живописная, но барсучьим дерьмом несёт…
--Гордей в дерьме спец, -- серьёзно заметил Агей. – Я ему на зоне поражался. Нас начальник зоны вызвал, ссучить чтобы. Заводят в коридор. Гордей издали почуял: «Хомяками воняет!». Захожу в кабинет – точно, у майора в клетке хомяки. Ха-ха. Мы на зоне, а они на своей зоне на нашей зоне!
--Гордей, откуда так навострился дерьмо различать? – спросил Ондатр.
--По жизни.
--Ха-ха. Плохое что было?
--Не смейся. Трагедия это моя. Я женат был до третьей ходки на зону. У меня жена была баба дерзкая, целеустремлённая. Зверей изучала. Учёная. Зоолог. Мы тогда жили бедно, в однокомнатной квартире. У неё стол письменный стоял рядом с диваном, на котором мы спали. Она этих сраных барсуков изучала: чё жрут, где гадят, как порятся. Она наблюдала за ними в нашем загороднем заказнике, и записывала дома впечатления. И у неё среди бумаг стояли банки с барсучьим дерьмом. Много маянезных банок с дерьмом: свежим, старым – всевозможным. Я к жене не цеплялся, хотя приятного мало, когда квартира походит на лабораторию по приёму анализов. Пишет – хрен с ней. Что я бандюк, её не смущало. Хату возьму – дома денег прорва. На третью ходку ушёл на зону, моя лярва с доцентом-очкариком спуталась, фуфло подставила козлу, чтобы он её работу о барсуках одобрил. Мне с воли братки сообщили. Задурил, петуха одного запартачил арматуриной, но дело спустили – петух выжил. Вышел я по амнистии, условно досрочно, домой прихожу – жена в ноги. Я спокойный. « Ничего», -- говорю. – «Не бойся». Пошёл за козлом. Тот бледный, трясётся. Думал, я ему печень вырву! Нет. Я из-за их бл-тва обратно на зону идти не хотел, не погуляв. Привёл его домой к себе, усадил их с женой за стол, поставил перед ними железную чашку, глубокую такую, вывалил из банок туда всё барсучье дерьмо, и велел, чтобы они его жрали.
--Ха-ха. Калотерапия, -- Ондатр сожрал очередной кусок шашлыка. – нашёл, чем наказать. Они же на барсуках своих помешаны. Им их дерьмо, что сахар.
--Не скажи, -- не согласился Агей. – Вот если ты на машинах помешан, а к тебе братки нагрянут, и заставят гайки глотать – приятного мало…
--Сожрали они всё до последнего катяка, я плюнул доценту на его лысину, собрал в спортивную сумку своё тряпьё, и ушёл навсегда. – завершил свой рассказ Гордей.
--А с лярвой твоей что стало? – поинтересовался Ондатр.
--Уехала с доцентом куда-то в тайгу, изучать бурундуков.
--Теперь они друг без друга никуда. Вместе миску дерьма съесть – это объединяет, -- влез Агей.
--Ладно, пацаны, хватит о дерьме, а то блевану, -- заключил Ондатр. – Мяса поели, теперь можно б—дей подрать. Поди, соскучились по бабью?
--Петухов в грязные задницы дрючить приятного мало, -- согласился Гордей.
--На зоне Саня Гурилин, культурист бывший, крутым петухом был. Всегда подмытый, анус смазан вазелином, -- оживился Агей. – Я его сначала к себе шестерить взял, у него мускулы – во! А он баран тупой. Накуролесил в простом деле, на меня понты пацаны гнать начали. Я отмазался, а Гурилина запетушил, чтобы знал, как подсерать. Но в рот он плохо брал.
--В рот Вонючка хапал умело, -- сказал Гордей.
--У Вонючки вечно сопли, грязный, рот как ведро помойное, ему вафел ставить западло.
Андрей Андреевич, не смотря на пять выпитых рюмок водки, ошалевал от спокойного говора уголовников и их мерзких жизненных тем.
На поляне, рядом с дымящим углями мангалом, где парилась новая порция шашлыков, стоял маленький автобус с зашторенными окнами. Из открытой двери, на зов шестерившего урки, оттуда вышли три юных шалуньи, обнаженных, с тугими острыми грудями, и молодая, но бывалая женщина постарше. Девкам наврятли было по восемнадцать лет, уж очень молодо они выглядели, а бабе – лет тридцать пять.
--Поля, Оля, Валя и Светлана Николаевна, -- представил их «шестёрка». – Эти, студентки колледжа, а она – их училка по английскому. Все подписались на всё по две сотке каждой.
--Молодец, Кудым… Такое лакомство нарыл. Гений!... Ну, молоденькие, принимайтесь, -- после слов Ондатра, уркаганы вывалили вялые достоинства из плавок. Девки кинулись делать оживляющую терапию.
--Николаевна, сооруди минет писателю!
--Нет, нет! Не надо! – обалдел Андрей Андреевич.
--Ну, тогда пей, старик. Сашка, трахни училку, чтобы не скучала. Мы после молодых, её отшуруем втроём.
Началась оргия.
Андрей Андреевич, чтобы выдержать ужас созерцания всевозможных отвратительных соитий измождённых болезнями и зоной рецедевистов с цветущими юными девушками, не переставая пил водку рюмку за рюмкой. Одно дело писать об этом, выдумывая, чётко не представляя происходящего, и другое дело – смотреть в живую. Но он терпел. Он, уже достаточно опьяневший, теперь был готов(если будет надо!) даже присоединиться, лишь бы Ондатр и его дружки остались довольны, и оплатили издание его книг. Он не допустит, чтобы его девочки, его милые внучки, зарабатывали себе на учёбу и пропитание таким унизительным способом!
Воры, утомившись сексом с молодыми, втроём, смеясь, навалились на Светлану Николаевну, погружая свои орудия, куда только можно. Девки торопливо жрали шашлыки и пили водку, ожидая приказа опять становиться в позу. Ондатр, тяжело обрабатывая учительницу, заметил, что молодежь отлынивает, рыкнул на девок. Тут же две пары рук стали гладить в конец охмелевшего Андрея Андреевича, а третья подруга отдалась Семёнову. Андрей Андреевич, улыбаясь, полулежал в складном кресле. Мягкие руки быстро стянули с него брюки и трусы, уже мяли его «древнее безволие». Стало горячо и приятно – начался минет. И сразу появилась могучая животная сила там, где её очень давно не было! Андрей Андреевич, удивившись, понял, что за минетом последует главное наслаждение – он разглядел, что над ним встала худенькая девушка, которой он раньше не видел. Он уже не мог терпеть. Он, вдруг резко вытянул руки и, сжав её бёдра, потянул её вниз на себя, желая получить давно позабытое наслаждение.
--Нет! Не надо! Прошу вас! Я девственница!
Андрей Андреевич ощутил сладость – свершилось!
Что-то щёлкало и сверкало. Всё плыло перед глазами…
Андрей Андреевич проснулся поздно. Он лежал на диване в своей квартире. Голова раскалывалась от боли. Тело тоже ломило. Член надсадно ныл. Показал он себя. Напился, как свинья, да ещё принял участие в оргии. Не подозревал в себе возможность еще овладевать женщиной. Да-а…
В мозг стукнуло, как гвоздём. Андрей Андреевич дёрнулся, сжал лоб рукой. Боги, боги! На журнальном столике увидел стакан воды и большую таблетку от похмельного синдрома. Перепил с дуру, теперь организм был насквозь отравлен. А ведь ему предстоит сочинять и быстро. Чем быстрее он напишет чёртову книгу о светских шлюхах, тем быстрее получит деньги.
Таблетка плюхнулась в воду, закипела пузырями. Андрей Андреевич жадно осушил стакан с питьём, бессильно рухнул обратно на диван.
Рядом с пустым стаканом на журнальном столике он разглядел три банктоны, каждая по сто долларов. Триста баксов! Ещё!
Андрей Андреевич мигом протрезвел, сел, взял деньги в руки. Триста зелёных. Выходит, скотство на пикнике ему зачли. Да. А эти листы, отпечатанные на компьютере и скреплённые степлером? Он быстро пробежал взглядом. Договор! Договор на издание книги, да не одной, а сразу двух. И сумма! Андрей Андреевич сначала не поверил, думал опечатка, но слова в скобочках точно обозначили сумму гонорара. Немыслимо! Столько за две книги не могут заплатить.
«Выходит, могут», -- Андрей Андреевич опустил голову на подушку. Он совсем не помнил, чем закончился разгул в лесу. До того, как на него взобралась худенькая девчонка помнил, а как вошёл в неё – дальше всё отрезало. Она что-то кричала… Мысли поплыли и снова обрели ясность. Андрей Андреевич тряхнул головой – что водка делает!
Видимо, Сашка привёз его домой и уложил на диван, он же приготовил таблетку от перепоя. Как неудобно перед ним. Да, Семёнов тоже спаривался с этими бедными студентками колледжа и их учительницей.
Потирая лоб, Андрей Андреевич, через силу приподнявшись, дотянулся до телефона – надо позвонить Геннадию, поделиться радостью. Когда он узнает сумму гонорара, вздохнёт с облегчением – половина проблем, связанных с деньгами, отпадёт сама собой. Набирая номер, Андрей Андреевич заметил, что договор Семёнов не подписал, видимо, оставил для ознакомления… Но дело на мази. А эти триста баксов аванс, чтобы сподручнее было заканчивать роман.
В трубке протяжно, и как-то зловеще, тянулись длинные гудки. Сына в его кабинете не было. Какой у него номер сотового? А-а, он так часто менял эти сотовые номера, что Андрей Андреевич не успевал их запоминать.
Андрей Андреевич связался с дежурным.
--Андрей Андреевич, Геннадия нет, -- сообщил Антонов, друг Гены.
--Серёжа, как он появится, передай, чтобы сегодня заехал ко мне или позвонил. А я посплю, мне что-то неможется.
Опустив трубку, Андрей Андреевич секунду размышлял, позвонить к невестке или нет, узнать сотовый номер Геннадия, а заодно спросить, как у Машки дела, но передумал – усталость, опустошение и боль вернули его в горизонтальное положение. Он уткнулся лицом в подушку и уснул.

*****

Анонс: продолжение повести «Неисполнение желаний» смотрите на моей авторской странице.