Его нашли под временным мостом В навале леса после наводненья, Нагого, с синим вздувшимся лицом, С гримасою совсем не наслажденья. Когда его тащило по камням Бурлящим и пенящимся потоком, Он был уже не здесь, а где-то там, В том светлом мире, не таком жестоком, Как наш, грозящий жизни каждый день, Стихией иль осознанною волей… Его нашли в октябрь

В чёрном смокинге

| | Категория: Юмор
С началом осени, когда уже спадает летняя жара в солнечном Крыму, и наступает тёплый бархатный сезон, приезжает сюда, как на побывку, вот уже в течение многих лет для поправки своего здоровья и развлеченья, Анатолий Анисимович. И лет ему уже не мало – шестьдесят шесть – пенсионер. И отдыхал он здесь, набирался здоровья и сил, желая будто, запастись ими впрок, с тех пор как вышел на пенсию, месяца по три. А на пенсию он вышел в пятьдесят пять лет, работал на железной дороге – водил маневровые поезда. Приезжал он с Украины – с Днепропетровска. Был две тысячи девятый год, и Крым был тогда ещё Украинским. Приезжали сюда и его приятели, и знакомые, те, кто имел такую возможность и желание, а иные и необходимость по состоянию здоровья, чтобы, как-то поддержать его, замедлить его разрушение и утрату. Кто-то чуть раньше, кто-то чуть позже прибывали сюда, некоторые из них были такие же пенсионеры, как он. Но большинство из них, были, ещё только предпенсионного возраста. От сезона до следующего сезона, на протяжении многих лет уже, он встречался с ними и проводил своё свободное время в этом курортном городке. Они все были с разных городов Украины и России.

В этом году Анисимыч, как-то, ещё больше оплошал, с раздражением жаловался, что ноги стали сильно болеть, и тяжело стало ему ходить, и аденома стала ещё больше мучить его, даже до того, что по ночам плохо спал. А ещё позднее, ближе к семидесяти, жаловался уже и на сердце. Устало оно за многие лета его жизни неустанно работать. И, такие удручающие обстоятельства всё больше наводили его на такие, весьма невесёлые думы, и вынудили его, принять, не очень-то желанное им, решение, требующее немалого напряжения воли – как-то поменьше, чем в прошлые годы былой удали, пить алкогольных напитков – вина и водки, вместе со своими приятелями. Обладавшими большим здоровьем, а значит и большими возможностями в этом непростом деле. К тому же, многие из них были и моложе его, а это уже, пусть временный, но весьма существенный бонус.

Ну, а развлекались как, и проводили своё свободное время на отдыхе? Это обыкновенно было, что с утра, и ближе к обеду, по мере приближения, всё более, осенних календарных дней, все собирались на пляже, купались, грелись и загорали, на уже, не жарящем солнце. Прошлые годы, когда были моложе, частенько винца попивали для поднятия тонуса и настроения, но с этого года, уже, как-то пореже они стали с употреблением винца, – по состарились, и былого тонуса, того настроения и удали, заметно поубавилось. Уже давно прошло то счастливое время – пора их жизни, когда выражают все устремления, мечты и желания в этой поре у молодых людей, уже сложившейся поговоркой, что в такую пору их жизни, их не интересует ни что более чем, водка, лодка и молодка. – Теперь же, наступила другая пора их жизни, унылая пора всё большего разочарованья и увяданья. Ну, а, по вечерам, что б унять наступающую скуку, уже, без особого энтузиазма, многие, даже, большинство из них, шли в какой-либо санаторий на танцы и дискотеки. С целью, по большей части (не просто так), отыскать себе временную (на время своей побывки здесь) спутницу, чтобы, как им казалось, ещё более скрасить таким знакомством, своё время провождения. А возможно, даже, и внести разнообразие в жизнь своей временной спутнице.

Но были среди них и такие, что категорически отвергали такое время провождение, как танцы, хотя большинство из них были холостяки. Обычно в таких случаях они, кисло улыбнувшись, равнодушно говорили примерно такое, если, кто-то из приятелей настойчиво их звал туда, что это всё было в далёком прошлом, и теперь, это им, в столь почтенном возрасте, ни к чему. Да пустое это всё – для большей убедительности подытоживая свой отказ, дополняя его такой фразой, чтоб поскорее отстали от них. И вообще, желали, как бы навсегда устранится от этой, очень не любимой ими темы. Стояли твёрдо на своём, не поддаваясь никаким уговорам, вовлечь их туда. Ну, прямо так, непоколебимо твёрдо, будто их пытались вовлечь в какое-то преступное сообщество. Чем давали повод некоторым острякам из их компании, подшучивать над ними. Видимо, с наступлением злодейки старости, перегорели всем этим и окончательно бесповоротно зачерствели, и утратили всякий интерес к таким развлечениям. Души прекрасные порывы уже давно не посещали их. С возрастом овладела ими эмоциональная тупость, и уже никак не отпускала, были безразличны до всяких утех.

Анисимыч, напротив, относился к той категории лиц, которые охотно и всегда ходили на танцы, не обращая внимания на свой довольно преклонный возраст. Какого-то другого, более интересного для себя время провождения он не находил. Правда теперь, из своих столь серьёзных физических недомоганий, в этом году он почти не танцевал, а просто, как зритель сидел больше на скамеечках, придирчиво рассматривая танцующих в зале, или на танцплощадке в санаторном парке. Его душа в отличие, от его ставшего немощным, тела, ну, прямо рвалась туда, жаждала его участия, но никак, уже, не могла приказать его немощному, увядающему телу, чтобы ворваться туда, как в былые более юные годы, скажем, лет пять или десять назад. Когда он был активным, деятельным участником танцевальных вечеров, был неистощимого оптимизма, много остроумно шутил. По возможности, даже, бывало, играл там, на вечерах, на гармошке или баяне. Но это было в прошлом; теперь же, не смотря на свои столь серьёзные недомогания, он всё же, очень желал познакомиться с какой либо женщиной, так же, как в прошлые годы, когда был моложе.

Уезжал домой он обычно поздно, уже в первых числах декабря, поэтому всегда привозил тёплую одежду. В качестве утеплённой куртки, он всегда носил такой, плотный чёрный (легендарный) морской бушлат. Он у него остался (сохранился) с той далёкой поры, когда ещё молодым, четыре года служил на флоте. Говорил, что он его хорошо согревает. Уже где-то с ноября месяца, когда вечера становятся холодными, он, утеплившись этим своим морским, чёрным бушлатом, смело гулял допоздна, не боясь озябнуть, по набережной или в парке. И, уже всегда в нём приходил на танцевальные вечера.

В один из дней, как обычно, вечером, Анисимыч с компанией своих дружков пришли на танцы в санаторий «Славутич». Он решил, что на этот раз надо как-то действовать, и не откладывать больше на потом до следующих вечеров, чтобы познакомиться, с той, уже высмотренной им ранее на этих танцевальных вечерах, женщиной. Сам, долго в неуверенности колеблясь, ну прямо, как эквилибрист на канате, всё никак не решался, видимо, предполагал про себя, что стар, и неуклюже будет выглядеть в танце, если пригласит её танцевать. Чем даст повод для насмешек таким же острякам, как сам. Поэтому, попросил своего, наиболее близкого приятеля, что немного моложе его был, шестидесяти одного или шестидесяти двух лет, Кольку с Подольска. Доверив ему столь деликатную просьбу, состоящую в том, чтобы тот, познакомившись с ней, которую, вот уже несколько танцевальных вечеров с вожделением наблюдал он, так и не решившись подойти, и сказал бы ей, что она нравится вот тому, и указал бы ей на него, сидящего на скамеечках в зале. Приходя на танцы, он теперь с завистью и тоской смотрел на тех, кто моложе были его, так стремительно и уверенно, а иные виртуозно передвигались в танце, совершенно не испытывающие той немощи и недомоганий, как он. Но у судьбы для себя, уже счастья не просил, не до жиру было.

С сожалением и горечью он вспоминал теперь былую удаль свою, как когда-то, когда ему было лет пятьдесят – пятьдесят пять, он со своим дружком (иногда и без него) Сашей из Старого Оскола – тот был ещё моложе его, на целых десять лет, и был ещё резвее его; они, тогда, не зная теперешней устали и немощи, целыми ночами засиживались (ну, и залёживались, конечно) в санаторных номерах у женщин, осаждая их непреклонные сердца, добиваясь их расположения. И не один курортный сезон длились такие амурные их похождения. Анисимыч был тогда весьма смекалистым малым, чтобы произвести наибольшее впечатление на своих знакомых незнакомок, обозначить свою высокую значимость в их глазах и слишком не растратиться, они угощали их дешёвым вином, разлитым в бутылки с фирменными этикетками, указывающими на высокую стоимость его. – Настолько проворен и находчив он был в самых разных обстоятельствах, и такие их проделки всегда оставались никем не замеченными и не распознаваемыми. Так весело и увлекательно проказничали по молодости лет. Как неустанны и неугомонны были тогда, такими неутомимыми и везде сущими ловеласами были тогда. Теперь же всё это кончилось, с большой грустью и досадой только вспоминалось ему, каким-то далёким туманным миражом.

Ну, а на теперешнем танцевальном вечере, было так и сделано. По просьбе Анисимыча, Колька пригласил её, ту самую, на которую пал его выбор, на танец. В неспешном, медленном ритме танца он, выполняя просьбу Анисимыча, повёл задушевную беседу с ней; и узнал, что она с Харькова, отдыхает здесь по путёвке, разведена, имеет взрослую дочь, и то, что ей пятьдесят два года. Затем, так незаметно, постепенно, чтоб не переполошить, не спугнуть незнакомку раньше времени, он перешёл к нужной ему теме, разговору о том, что она вовсе не ему, а вот тому нравится, и начал ей объяснять, как увидеть того, кому она нравится. Анисимыч сидел и украдкой, в надежде на успех, посматривал в их сторону. Это не так просто в полутёмном зале рассмотреть того, не зная кого. Колька терпеливо объяснял ей, чтобы правильно сориентировать её, говорил, вот такая-то, там, на скамеечке сидит женщина, на вид лет сорока, одета во что-то необычное – во всё белое, видимо, отчаянно желает всё же, не утрачивает пока, надежды, отыскать или выловить здесь своего единственного и неповторимого. Этим она заметно выделена и различима среди других; и, от неё – объясняет ей далее Колька, через два человека вправо, уже сидит вот тот, он, которого и необходимо рассмотреть.

Во время танца, до его окончания, переместившись туда ближе, она внимательно и придирчиво рассмотрела указанного ей… . И, так, иронично презрительно, разочарованно говорит – это тот, что в чёрном смокинге, что ли? Ну, да, тот самый – несколько смутившись, ответил ей Колька. Она видимо, полагала, и была заинтригована тем, что увидит там того, который, в её воображении вот уже, много лет, под музыку её сакраментальной мечты приходит к ней по ночам. И выражение на её лице стало таким кислым вдруг, будто её угостили слишком кислым яблоком. После окончания танца, она обиженно ушла куда-то дальше в зал и украдкой, сердито всё посматривала в их сторону. Видимо, образ мужчины её мечты, не имел ни малейшего сходства с этим образом реального, сидящего на стуле, уже престарелого мужчины в чёрном, морском бушлате, которого она теперь, так безрадостно, апатично рассматривала. Будто её этим сильно обидели, что попросили обратить на него внимание. Видимо подумалось ей, что, набравшись наглости, этот нахал, надумал подбираться к ней; нет, не во сне, а наяву, – возмутительно и только.

И не показался вовсе, он ей, в каких-то, возможных, её романтических грёзах и мечтах, воплотившихся, в повидавшего много всего интересного в этой жизни. Неким загадочным, старым морским волком, явившимся прямо со страниц увлекательных романов о морских путешественниках. Увы, не те времена пришли; теперь, во времена глубоко въевшегося в души воинствующего цинизма, хамства и эгоизма, бушлаты и защитны гимнастёрки, уже никого с ума не сводят, и морские волки, уже, вовсе не входу, не будят воображение. Развращённые души грезят иными ценностями по ночам. Когда Колька всё рассказал Анисимычу, и то, как насмешливо она назвала его морской бушлат чёрным смокингом. Анисимыч злобно ответил, – ну, ты понял, какая су…ра, и прочими матерными словами разразился в её адрес.

Ну, развлекались ещё и тем, что собирались иногда у Анисимыча в его просторной комнате, распивали вино и слушали, как на гармошке он, что-то задушевное, щемящее душу играл. Вальс «на сопках Маньчжурии», например. Несколько раз, повторяя его, чтобы слушатели пережили ещё и ещё раз то, создаваемое им, настроение, сравнимое с тем, неподдельным настроением при созерцании какой либо святыни. Такой, и торжественный и глубоко печальный, как реквием. Грустное напоминание о кратковременной как мираж, подавшей большие надежды на что-то лучшее, эпохе, сверкнувшей такой ослепительной молнией, и навсегда погасшей. В нём, как сожаление об этой утрате, Российской мечты. Прошло более ста лет с тех пор, – означенных в этом произведении событий, и теперешние поколения не слышат этого. И всякие задушевные разговоры, воспоминания; и кого-то когда провожали, отъезжающего с отдыха в родные края – домой, тоже собирались нередко у него. Так незаметно наступил декабрь, закончилось время и его побывки. Облачившись в свой военный, морской, «легендарный» бушлат, показавшийся кому-то «чёрным смокингом». Анисимыч отбыл к себе домой, в свой «любимый» город, до следующего года – курортного сезона.

P. S. Пять лет спустя, две тысячи четырнадцатый год. Крым перешёл в состав России. Такого события никто никак не мог ожидать тогда. С Украины в этом году мало кто приехал в Крым, не приехал и Анисимыч. Невзирая ни на что, приехал Саша с Киева; бесстрашен, сочувственно и уважительно говорили некоторые о нём. Он был на много моложе Анисимыча – на целых шестнадцать лет. Особенно уважительно относился к нему. Обнаружив, что здесь всё нормально, жизнь идёт своим обычным чередом. И никак не желая, допустить такого, чтобы Анисимыч, поддавшись панике и нелепым слухам, и не поехал из-за этого в Крым, лишив себя такого удовольствия; он, чтобы утешить и ободрить его, придать ему большей решительности и уверенности, поколебленной всякими вздорными слухами, не имеющими отношения к действительности, умышленно распускаемыми спецслужбами Украины. Он возбуждённо, с волнением, стараясь переубедить его, участливо звонит ему, и уверяет, и успокаивает его, старательно всё объясняет и разъясняет ему, что здесь всё нормально, спокойно и мирно, и как обычно можно отдыхать, ничего не опасаясь.

Анисимыч выслушал его, и так тревожно, с опаской, чувствуя будто, приближение большой беды, по телефону отвечает ему – Саша, что ты говоришь, у нас в городе говорят, что цены там страшно поднялись. Молоко джанкойское стоит втрое, и более, дороже нашего, да ладно это, у нас говорят, что казаки ходят по пляжу и набережной, документы проверяют, если, что не так, шашками головы рубят. Услышав такое, совершенно невозможное и нелепое, Саша ему в ответ, ещё более возбуждённо, стараясь изо всех сил переубедить его, кричит в телефон – Анисимыч, ты не верь, казаки шашками никому головы не рубят. А молоко…? Анисимыч, зачем тебе джанкойское молоко? Ты не пьёшь молоко, ты пьёшь вино! Ну, а если, что подорожало, то вовсе, не в три раза, ну, может быть в полтора. И, ещё, разговаривали с Колькой, что с Донецка, так у него здесь есть приятель – казак Петя, ты знаешь его, так вот, этот казак Петя, говорил, что казакам не было такого приказа рубить головы. Так, что давай, собирайся и приезжай, не верь, что там у вас говорят, здесь всё нормально. Ну, всё, конец связи, ждём.

Однако, не в этот год, ни в последующие годы Анисимыч не приехал, так же, как и многие другие с Украины, кроме бесстрашного Саши с Киева, не пропустившего ни одного года до сих пор. Ну и ещё пару человек с Харькова, всё же, приехали тогда в Крым, из многих наших знакомых. Видимо, тамошняя пропаганда сильно запугала население, внушила им жуткие настроения. Совсем скоро, уже в две тысячи шестнадцатом году, наскучавшись однообразием жизни дома, и убедившись, что все его опасения были напрасны, он всё же, засобирался приехать в Крым, был в приподнятом настроении, в предвкушении возобновления прерванных встреч с друзьями и приятелями, оповестил об этом Сашу с Киева и Кольку с Донецка. Но, смерть опередила его; – на семьдесят четвёртом году жизни в конце лета, этим годом Анисимыч отошёл в мир иной. Об этом узнал Колька с Донецка, ему позвонила дочь Анисимыча.

А в две тысячи восемнадцатом году, летом, отпраздновав своё шестидесятилетие, разбило параличом (инсульт) самого, «легендарного» казака Петю. Колька с Донецка навещал его в больнице, говорил: – лежит, говорить не может, только мычит и безумно смотрит в потолок, пытается, будто, в каком-то мучительном напряжении, отыскать там ответ – разгадку сакраментальной тайны этой смрадной жизни.

Своё Спасибо, еще не выражали.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 0
     (голосов: 0)
  •  Просмотров: 99 | Напечатать | Комментарии: 0
Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.