Остоженка. Февраль

Под шипенье трубы патефона,
шебуршали в ночи тополя.
Охмуряла вдова Гершензона,
«племенного самца – кобеля».

Под скрипучее скерцо дивана –
возложила себя неглиже.
Через дырки от орденских планок
просочилась поближе к душе.

Снег колючий царапает крышу,
и дрожит как струна миокард.
Сердце воина рёбра колышет -
но Хранит, как всегда, Бодигард.

Принимая роскошное тело,
пожилой генерал ФСБ
меж оргазмами блюл своё дело…
Твёрдо помня присягу (без «Б»).

И, как будто случайно при этом,
обронил, что в «гнезде глухаря»,
в Филадельфии, прячась от света –
беглый химик дрочи́т втихаря.

Под Кремлём гнутся белые ели –
словно тянутся долу припасть.
Город болен февральским похмельем…
Подвела Гершензоншу матчасть.

Старый лис, съел икру и севрюгу.
Штоф прибрал - и мадам расколол…
Над Москвою поющая вьюга.
У Моссада сегодня прокол…

Генерал снял жучка с телефона –
добивая, морально, врага…

… Под слезу городского шансона,
Белый Ангел роняет снега.