Семь жизней одного меня. Майдан в Укропии.

Я начинал писать свой роман в клипах, когда в Киеве разворачивался очередной Майдан. С экрана телевизора звучали вести одна тревожнее другой, и Майдан смрадным дымом заволакивали горящие покрышки.

Я вспоминал, как в конце первого курса института я договорился с бывшей своей одноклассницей, Шишиной Лясей, которая училась в Киеве, поехать к родителям на первомайские праздники по Днепру на "Ракете". Я в первый раз летел на самолете «Ту-104» до Борисполя, а потом мы встретились и целую ночь прогуляли по праздничному весеннему Крещатику и по Владимирской Горке. Я вспоминал как чудесно пахли уже расцветшие на газонах лиловые и розовые гиацинты.

Но я также буквально физически чувствовал жирный запах горящей резины во время тех трагических событий почти через полсотни лет.

У нас с женой не было двух мнений относительно происходящего на Украине.

У нее отец был украинцем, а у меня - мама. Иринка проводила на Ворскле, где отец купил небольшой домик в Новых Санжарах, все летние каникулы, а я вообще вырос на Украине.

И мы ее любили, как любят люди свою юность.

Но мы хорошо видели, как раз за разом, приезжая в Светловодск, то к моему отцу, то к сестре, как все более чужими становятся здесь люди, и вместе с национализмом, крепнет неприятие всего русского. Так продолжалось не один год.

Тогда мы не задавались вопросом, почему так происходит, просто чувствовали, что что-то не так. Так просто не должно и не могло быть.

Правление Януковича выглядело и совершенно карикатурным.

В своем стремлении «сосать двух маток» - и Россию, и Запад, он переплюнул всех прочих президентов. Было противно смотреть, как мечется между двух огней этот огромного роста, но жалкий и слабовольный человек.

Формальным поводом для начала протестов стало обвинение в коррупции.
И это было правдой, но правдой было и то, что по всей Украине поднимает голову крайний национализм. Как из всех щелей вылезают недобитые бандеровцы, против которых предупреждал еще мой отец.

Последний раз мы были в селе у сестры в 2009 году. Но мы непрерывно следили за событиями по телевизору, и, в общем-то, верили нашей пропаганде, хотя ее непоследовательность и нагнетание напряженности порой переходили через край.

События мелькали с калейдоскопической быстротой и вот уже приходили какие-то тревожные вести из Запорожья. А я опять вспоминал, как уже после института и после службы в армии я поехал в этот город в командировку и встретился там с моим единственным школьным другом Колей Селиным.

После переворота Янукович отправился в Харьков, где, по слухам, должно было состояться совещание депутатов всех русскоговорящих областей востока и юга Украины и должны были приниматься судьбоносные решения.

Но и эта украинская элита была уже достаточно заражена русофобией и не в меньшей степени коррумпирована, чем центральная власть.

Против переворота выступили только Крым и Донбасс. Но в Крыму был русский флот, а на Донбассе России не было. И это не могло не сказаться на последующих событиях.

Начиналась Крымская весна и мы, как и большинство людей в России, и радовались, когда Крым стал снова русским.

Мне было что вспомнить о наших поездках в Крым, когда он был уже украинским, но по-прежнему советским. И мы, как и большинство советских людей, не видели большой разницы в том, кому он принадлежит.

Но как оказалось, разница была и просто огромная.

Похоже, не все у нас, у России, выходило так, как хотелось, и вот уже заполыхал в огне русский Донбасс. А помощь все не шла и не шла.

Как опытный в прошлом аппаратчик и пропагандист, я понимал сложность международной обстановки, но очень хотелось надеяться на лучшее.

И я вспоминал свою единственную поездку в Донбасс, в Докучаевск, где однажды целый месяц провела у брата тогда уже покойного тестя наша маленькая дочка. Я приехал забирать ее, кажется, в августе. Хорошо помню городок, весь прогретый солнцем, его приветливых улыбчивых людей и играющих детей на тихих улочках.

Мы ехали обратно в купейном вагоне, и все утро, насколько хватало глаз, вокруг был урбанистический пейзаж, и дымы от бесконечных заводов.

Если в начале лета наступление украинских войск походило на плохо разыгранный фарс, то к осени вояки ожесточились и угрожали сломить сопротивление.

Неужели так все и закончится? - думал я, и со мною, уверен, большинство русских.

Приход гуманитарной колонны из России и первый разгром укропов почти совпали по времени.

И тут мне почти приснилась история про Сказочный Огород.

Меня по-настоящему захватила возможность моделировать реальные политические события разных стран на грядках выдуманного мною Огорода.
Аналогом России стала Гороховая грядка, Америки – Фасолевая и так далее.
Только про Украину ничего придумывать не нужно было: они и так были укропами.

Проводя параллель между странами и грядками, я не сразу мог сообразить, что должно было служить аналогом денег в моем Сказочном Огороде.

Решение пришло неожиданно: навоз. Конечно же! Ведь деньги, это действительно «навоз». А для овощей еще и жизненно необходимое удобрение.

Так наглядно проявилось родство душ коллаборационистов - либералов постсоветской России с частью элиты гороховой грядки, жаждущей утех цивилизации (навоза) на просторах Фасолии.

Как водится, мне будто кто-то нашептывал историю о том, «как горох с фасолью воевал», а я наутро «визуализировал» ее и, смеясь, обсуждал с Иринкой каламбуры и забавные неологизмы. Так я придумал первые эпизоды и закончил их расстрелом деда Витаминыча.
Я и сам не понял, что это у меня получилось: сказка или не сказка?

На мой озвученный в «Самиздате» рассказ опубликовали больше двух десятков отзывов. Из этих неожиданно горячих споров по поводу моей сказки я понял, что это, как будто, и не сказка, во всяком случае, не для детей.

Прошло довольно много времени, прежде чем я понял, что еще рано «хоронить» моего героя – деда Витаминыча - и он еще «повоюет».

События у нас, и в Европе, казалось, так и просились то ли на страницы сказки, то ли некоего политического памфлета. Я назвал свою сказку «Хрониками из жизни Сказочного Огорода».

Мне доставляли истинное удовольствие некоторые овощные «герои» и я даже и не заметил, как количество эпизодов моей «хроники» приблизилось к четырем десяткам.

Тогда я решил волевым порядком их прекратить и отпустил деда Витаминыча восвояси.