Семь жизней одного меня. Паша.

К третьему году службы в исполкоме Паша Фипов заметно округлился в области живота, а щеки его приобрели характерный цвет свежего окорока, до которого, как я успел заметить во время наших совместных походов по магазинам района, он был так охоч.

Встречаться мы с ним стали гораздо реже. Меня одолевала обычная текучка. А Паша без конца заседал в комиссии по развитию кооперативного движения в районе, в которой был заместителем председателя. Аналогичную комиссию в столице, возглавлял, кстати, Лужков.

Общаясь по долгу службы с секретарями пенсионерских организаций, а, зачастую, и беспартийными пенсионерами, а то и вовсе не с пенсионерами – этими звонками и встречами у меня был заполнен едва ли не целый рабочий день, я во все возрастающей степени выслушивал жалобы на беззастенчивое взяточничество, которое процветало в райисполкоме. Больше всего жалоб сходилось на Фипове.

И вот я сижу в его кабинете на втором этаже, а кроме нас с Пашей две девушки из отдела торговли исполкома. Было заметно, что в последнее время Паша совсем разошелся.
- Что, взятки? Конечно, беру. Вернее, мне их сами приносят. И складывают вот в этот, второй ящик моего письменного стола,- он с удовольствием стебался, будучи, видимо, совершенно уверенным в своей безнаказанности. Через минуту он уже забыл об этом разговоре и продолжал нести какую-то чушь, до тех пор, пока не зазвонил прямой телефон на его столе. - Да, Николай Петрович, слушаюсь, Николай Петрович! - он схватил, какую-то бумажку на своем столе и помчался в кабинет председателя исполкома, каковым на тот момент являлся Драч Николай Петрович, бывший секретарь райкома.
Беспредметный разговор с исполкомовскими девицами продолжался, когда прямой телефон зазвонил снова. Я снял трубку. Фипов просил найти какую-то бумажку и продиктовать с нее данные. - А где искать эту бумагу? - спросил я. - Поищи где-нибудь в ящиках стола,- был ответ.

Я посмотрел на столе, затем выдвинул первый ящик, потом второй. Бумага оказалась в этом втором ящике, на который указывал Паша, как на хранилище взяток. Я продиктовал по телефону нужные сведения, я хотел было вернуть бумагу на место, но увидел в этом втором ящике стянутые резинками тугие пачки денег. Они лежали россыпью, и их было не меньше десятка. Я позвал девиц, и они ахнули, увидев, так же, как и я, возможно, впервые в жизни, такую кучу денег. Я положил бумагу, задвинул ящик и вернулся на свое место за общим столом. Вскоре пришел Паша. К нему уже успела вернуться обычная вальяжность. Он с ленцой поблагодарил меня и спросил, где я нашел нужную бумагу. - Да, вот тут,- ответил я,- во втором ящике твоего письменного стола.
Кровь отхлынула от обычно розового Пашиного лица, и оно сделалось уж совсем мертвенно-бледным. На этом все молча разошлись.

Разумеется, я доложил обо всем виденном своему первому секретарю Конееву Василию Федоровичу. Он молча и несколько отстраненно выслушал меня, с таким видом, будто этот вопрос был ему давно знаком и не заслуживал особенного внимания. А ведь речь шла ни больше, ни меньше - о коррупции в исполкоме райсовета. Скорее всего, ему успели доложить еще раньше меня.

Кто? Думаю, тот же Драч. Ведь они были приятелями еще со времен комсомольской юности. Я тоже не собирался пороть горячку. На вопрос Конеева, что я собираюсь делать дальше, я ответил, что хочу вынести на бюро райкома партии вопрос о работе коммунистов исполкома райсовета по развитию кооперативного движения в районе. Как известно, бюро являлось высшим партийным органом в районе. А что я мог предложить еще?

Возражать Конеев не стал, поэтому я с чистой совестью внес этот вопрос в план своей группы на конец января 1990 года, то есть, через два месяца.