Семь жизней одного меня. Райком 2.

Я довольно быстро усвоил немудреные, в общем-то правила игры: на заседании бюро хвалить было не принято, а все недочеты в работе института или предприятия нужно было объяснять недостатками партийного руководства. После этого мне не составило труда подготовить еще пару вопросов на бюро с общими отчетами парткомов крупных институтов. Группа НИИ, которую я курироваль, была самой многочисленной в районе. Наверное, мне было бы сложно работать с секретарями парткома, но с большинством из них я был знаком еще работая в парткоме Института.

Поэтому меня воспринимали как равного и даже сочувствовали потому, что аппарат райкома воспринимался как, низшее звено партийного руководства, до крайности бюрократизированное и мелочное, каким, в сущности, он и был. Тем не менее, с некоторыми секретарями у меня складывались вполне дружеские отношения. Кубарев Юрий Александрович, был секретарем парткома того «почтового ящика», в который я пришел на работу молодым специалистом. Он прекрасно знал и Шаргородского и все дела бывшего моего отдела. К тому же и Миша Молотов работал в том же институте до того, как уйти заведующим райкома комсомола. Поэтому Кубарев приходил к нам в «камеру» как к своим людям и не стесняясь выкладывал, что он думает о нашем руководстве. Правда, Иванову он, кажется, уважал, но только ее одну. Он жил совсем близко от меня, на улице Панферова. И после совещаний в райкоме мы иногда возвращались домой вместе. Он был уже довольно пожилой, по тогдашним моим меркам, поэтому я совсем не удивился, когда он перешел на работу в ЦК.

Еще с одним секретарем, секретарем парткома Радиомеханического Института, Леонидом Герасимовым, я близко познакомился на отдыхе в подмосковном санатории «Отрадное». Мне понравился этот умный, резковатый человек, явно холерического темперамента, который вечно куда-то спешил. - Понимаешь, - говорил он мне, - я не могу отдыхать все три недели в санатории. Мне достаточно и половины, а потом я оставляю жену с ребенком на отдыхе, а сам уезжаю в Москву. Ведь нужно так много успеть. К сожалению, он не успел. На скорости за сто он врезался на своем «жигуленке», кажется, на Минском шоссе в неожиданно выехавший с обочины трактор, так, что хоронить Леню пришлось в закрытом гробу.

Я проработал инструктором около полутора лет. Как обычно, под конец назначенного срока я полностью освоился со своими обязанностями, хотя не могу сказать, что на этот раз они стали для меня более приятны, чем в начале. Прошла ноябрьская демонстрация, приближалась отчетно-выборная районная конференция, но о ней, как будто позабыли. А потом все завертелось очень быстро. Еще несколько месяцев назад ушел заведующий отделом Самохин, это был толковый и довольно простой в общении человек. Я бы даже сказал, несколько простоватый для той кампании, которая подбиралась среди руководства райкома. Он перешел куда-то в ВЦСПС, а на его место назначили друга Драча, Атонова, тоже из бывших комсомольцев, высокого, красивого и моложавого. У этих ребят, насколько я могу судить, было одно общее весьма, впрочем, распространенное свойство: они умели красиво представительствовать, и хорошо обучились уходить от конкретной работы. этому, возможно, их и назначали руководителями.

Заместителем заведующего орготделом при Самохине был Вороненко, немного рябой, резковатый, но толковый работник, который явно не мог ужиться с вальяжным новым завом. Его трудоустройство явно затягивалось, а время, оставшееся до конференции, стремительно уходило.Наконец, решилось: Вороненко уходит в горком, а на его место назначают … меня. Я сначала не понял, что через что мне предстояло пройти, и принял это назначение, как знак какого-то доверия. - А почему – я?- спрашивал я у Вороненко, но тому было уже не до меня, в частности, и не до нашего райкома вообще. Он подвел меня к застекленному шкафу за которым стояло множество папок с надписями на торце: - Это тебе руководство к действию,- сказал он,- если нужно узнать, как готовиться к какому-нибудь событию, открой соответствующую папку, и ты найдешь все планы, разнарядки и прочие документы. Соответственно, когда сам проведешь любое из мероприятий, не забудь положить в нужную папку по одному экземпляру каждой бумаги.

С тем он и отбыл, а я открыл папку с названием «Районная партконференция» и буквально обмер: по сравнению с предыдущей конференцией мы отставали уже месяца на полтора. И тут же началась гонка. Сначала Атонов принял в подготовке документов деятельное участие: он собрал весь отдел в выходной, и даже обеспечил питанием, достав через инструктора, курирующего милицию, невиданную мною буженину и еще какие-то деликатесы. Однако вскоре изменил свою позицию, переложив весь процесс подготовки на меня.

Утро понедельника начиналось с совещания у Ивановой. Сидя за большим столом в зале бюро, она, между прочим, редактор издательства «Наука» до перехода на партийную работу, читала наши заготовки документов, буквально слету находила ошибки и нещадно швыряла бумажки прочь от себя второму секретарю. Тот точно так же переправлял их третьему секретарю, Драчу, Драч перекидывал их в орготдел Атонову, а Атонов отшвыривал бумаги мне, сидящему как раз напротив Ивановой в конце стола. Завершив совещание грозными предупреждениями о необходимости ускорить работу и повысить ее качество, нас отпускали и для всех, кроме меня, на этом работа заканчивалась. Я же проводил пятиминутку с инструкторами, просил согласовать кандидатуры в разные органы с парторганизациями, получал фамилии, готовил списки и планы, и, собрав в конце рабочего дня очередной вариант бумаг, садился их редактировать почти до полуночи.

Наутро, придя за час-полтора до начала работы, отдавал печатать новые варианты бумаг в машбюро, чтобы наспех их проверив, отнести на новое совещание к первому секретарю. Временами мне казалось, что я не выдержу напряжения и попросту упаду, где-нибудь на переходе в метро, или у меня расколется от напряжения голова, которая, действительно начинала сильно болеть, особенно к концу рабочего дня. Но неожиданно я нашел способ успокаивать головную боль: для этого нужно было найти место, где можно было расслабиться хотя бы на минуту и посидеть с закрытыми глазами. При этом я мысленно пытался легкими пасами перевести боль сначала к переносице, затем на кончик носа и отправить ее в пространство перед собой. И что удивительно – боль тотчас же унималась.
А скоро и напряжение планерок у Ивановой начало спадать: готовность всех 150 видов документов, необходимых для проведения районной конференции приближалась к 100%.

Свои впечатления о работе в райкоме я, как мог, попытался отразить в баснях, однако и ими делился только с собственной женой.

Басня 1.

Плохие, брат твои дела:
Тебя считают за осла.
Не более, не менее,
Прости за откровение.

Зачем ты впрягся в этот воз?
Ведь знал же сам, что не дорос.
Смотри, как он нагружен-
Здесь конь хороший нужен.

У всех повозки тяжелы,
Но те, другие, не ослы!
Они тебя приметили,
Они тебя приветили,
Без дела не оставили.
Свою поклажу сплавили.

-Наш умный, наш старательный,
Ну, просто замечательный.
Давай тебе поможем-
На воз взберемся тоже-
Нельзя тебя оставить
И сверху легче править.

Живут теперь превесело:
Сидят и ножки свесили.
Потом давай тебя хулить:
- Куда его девалась прыть?
Не знает он дороги,
И слабоваты ноги.

Другой намного форы даст,
Но, к сожаленью, он зубаст.
Такой не жди - не струсит.
Того гляди укусит.
А ты слывешь молчальником,
Ведь наверху начальники.

Плохие, брат, твои дела:
Тебя считают за осла.
Нелестное прозвание,
Но не без основания!