Семь жизней одного меня. На Авиационной.

К концу второго года работы в парткоме я чувствовал себя уже вполне уверенно. Брехова из райкома, наконец, по слухам даже со скандалом, уволили. Новый инструктор, Молотов, попробовал было меня «на зуб», но почувствовал мягкий, но достаточно решительный отпор, счел за лучшее наладить доброжелательные отношения.

Однако, несмотря на то, что раз в месяц я получал здесь зарплату, а однажды даже путевки в подмосковный санаторий, и постоянно приходил на всякого рода совещания и инструкции за себя и за вечно отсутствующего секретаря парткома, в целом к райкому у меня сохранялось настороженной отношение.

В то же время я полностью освоился в парторганизации Института, научился по–деловому общаться с секретарями парторганизаций, и мы стали доверять друг другу. Провел актив по вопросам партийного строительства. Сам подготовил и выступил с докладом, который, по отзыву Немировской отличался хорошим аналитическим анализом. Даже количество партгрупп мне удалось увеличить как раз до того количества, которое я ошибочно назвал пару лет назад.

Долг Еланова по протоколам я к тому времени почти погасил, а своих долгов я не делал никогда ни денежных, ни каких-либо иных. Я нашел для себя особенно интересную категорию коммунистов - ветеранов партии, и, бывало, часами беседовал с ними небольшими группами или по одиночке. Меня по-настоящему увлекла история Института. Я несколько раз ездил в Центральный Архив Советской Армии и читал протоколы предвоенных и военных собраний парторганизации. Записки, которые я делал, должны были со временем превратиться в очерк истории парторганизации Института.

Во взаимоотношениях с Полбецким я интуитивно выбрал тактику параллельного, независимого существования. Какого-либо душевного общения между нами не было, его образ жизни я не принимал, но никогда на эту тему ни с ним, ни с кем-нибудь другим не разговаривал. Я еще однажды столкнусь с ситуацией, когда нужно будет дать оценку бытовому пьянству. Но это будет еще несколько лет спустя. И я не уверен, что эта оценка была правильной.

А потом уже вся страна будет решать верить или не верить, что наш будущий президент - запойный. И не поверит, и в очередной раз ошибется.

Формально Полбецкий был руководителем, но только формально. Он не вникал в мои дела, а я и не слишком настаивал на том, чтобы он был в курсе. А я все больше был вынужден решать вопросы, которые были в компетенции секретаря парткома, но сваливались на меня, поскольку он регулярно отсутствовал с дежурной формулировкой болезнь мамы.

Однажды, в средине февраля, как обычно, я не ушел в конце рабочего дня, а сел писать едва ли не последний «елановский» протокол. Когда, часа через два, я подошел к станции метро, вход преградило оцепление милиции, а вокруг гудели скорые и бегали люди в белых халатах.

Мне удалось выяснить, что на эскалаторе как раз в то время, когда в Институте закончилась работа, произошла страшная авария. Есть многочисленные раненые и даже жертвы. Я старался даже не думать, что могло быть, если бы я ушел с работы со всеми.

Наутро Институт гудел как разбуженный улей. В партком без конца звонили секретари, докладывали о страшных слухах, которые гуляли по подразделениям. Говорили, что на Опытном заводе и у нас, в Институте, где в это время закончились смены, якобы, десятки жертв. Оказалось, авария произошла на крайнем слева эскалаторе. Его лента внезапно ушла вниз и десятки людей попадали в жуткие жернова шестерен. Одна девушка из нашего Института возвращалась с подругой домой. В гуще людей им пришлось разделиться. Она выбрала средний эскалатор, а ее подружка оказалась на крайнем. Девушка видела, как вместе с другими людьми подруга бессильно цеплялась за боковой поручень, а потом навсегда исчезла в страшном провале.

Однако, ни в газетах, ни по телевидению об этой трагедии не было сказано ни слова. Страна еще не научилась смотреть правде в глаза. Мы, вообще, еще многому не научились.

Как назло, в Институте отсутствовало все руководство, а в парткоме, Полбецкого тоже, естественно, не было. Я созвонился с секретарем директора. Александра Ивановна, платиновая, как теперь говорят, блондинка, пожилая, спокойная, была мудрой женщиной. Мы решили выяснить сколько на самом деле погибших. Оказалось, четверо, молодые ребята и девчонки. Это было ужасно, это было много, но не десятки, как твердили паникеры. Я позвонил в райком, сообщил, что мы решили, чтобы пресечь досужие вымыслы, повесить некрологи в подразделениях и в проходной Института. В райкоме было не до меня. Никто мне не перечить не стал. Может быть, это решение покажется сейчас тривиальным. А тогда оно потребовало определенной смелости ведь до времени гласности должна была пройти еще целая пятилетка «пышных похорон».
О том, что принятое решение было верным стало ясно, потому, что все панические разговоры в Институте сразу прекратились.

Я вспомнил этот эпизод еще и потому, что сегодня, 15 июля 2014 года, когда я пишу эти строки, в московском метро произошел трагический случай. Не теракт, а именно случай. По непонятной причине поезд, следовавший возле одной из новых станций, налетел с размаху на бетонную конструкцию. Первый вагон раздавило почти всмятку, два других сошли с рельсов. Весь день по всем каналам - сплошные сводки, в них количество убитых и пострадавших, количество которых с утра постоянно растет. Президент страны, который находится в Бразилии, передал свои соболезнования семьям погибших и пострадавших, а мэр Москвы объявил траур на следующий день.