Семь жизней одного меня. В парткоме 1.

Меня утвердили заместителем секретаря парткома Института на бюро Калиновского райкома партии в день дураков, 1 апреля 1980 года.

Честно говоря, у меня и мысли не было делать карьеру по партийной линии. И удивился, когда узнал, что меня включили в резерв на заместителя секретаря парткома. Позже я спрашивал у Немировской, как это произошло. Она не стала преувеличивать своей роли. Просто предложила Позднякову обратить на меня внимание, когда я был еще кандидатом в члены КПСС. Поздняков принял несколько неожиданное решение, назначив меня руководителем агитколлектива и был удивлен, как спокойно и без авралов я выполнил эту, непростую работу. Вот тогда и возникла у него мысль включить меня в резерв.

Прежде, чем принять предложение работать в парткоме, я довольно долго раздумывал. С одной стороны, у меня не плохо все получалось на инженерной работе. Но, с другой – в ближайшие годы меня опять ожидали многочисленные командировки, которые могли растянуться на годы. А у нас в семье было уже двое детей и больной тесть, и помощи ждать было не откуда. И было бы большой несправедливостью оставлять всех на одну жену, мою любимою, пусть даже самую ответственную из всех мам на свете. А кроме того, работая уже в двух почтовых «ящиках» с частыми поездками по командировкам, я видел, как изменяются люди, отвыкают от жен, сходятся с другими женщинами, а то и вовсе спиваются. Здесь же я, по крайней мере, ночевать буду всегда дома.

Партком находился в одном из самых старых зданий института. В двухэтажном здании на первом этаже были какие-то мастерские. Приставная лестница вела со двора, на котором вдоль всего здания росли роскошные кусты сирени, на второй этаж, где в длинном коридоре располагались все общественные организации: партком, профком, комитет комсомола, кабинет партучета и парткабинет с библиотекой.
За дверью с табличкой «Партком» находилась приемная, где сидели секретарь и машинистка, а слева и справа были кабинеты секретаря парткома и заместителя по организационной работе, то есть мой. Техническим секретарем была Марина Георгиевна, невысокая полная, бедовая женщина лет пятидесяти, сохранившая манеру поведения еще со времен своей комсомольской юности. Она сразу взяла на до мной шефство.

В партийной организации нашего Института стояло на учете больше тысячи коммунистов, следовательно, во главе парторганизации стоял партком с правами райкома. Правда, эти права состояли только в том, что здесь самостоятельно велся учет и прием в КПСС, однако разнарядка на кандидатов в члены партии все равно ежегодно спускалась из райкома. Секретарь парткома, его зам. по оргработе, технический секретарь, зав. партучетом и зав. парткабинетом числились на работе в райкоме, а должность зама по иделологии была в Институте общественной. Мой предшественник, Еланов Александр Константинович, пережил на своей должности несколько секретарей, ожидая, пока уйдет на пенсию председатель профкома. Это была единственная должность, на которую он соглашался перейти.

Со мной он обошелся весьма холодно, дав понять, что на его помощь рассчитывать не стоит. Правда, постарался облечь отказ в дипломатическую формулу: мол, все равно, отношения между людьми мне придется устанавливать самостоятельно. В заключение протянул папку с пустыми корочками вместо протоколов заседаний парткомов, которые он перестал оформлять при новом секретаре, и пустым голосом сообщил что теперь это моя обязанность.

Но главным разочарованием для меня было отсутствие в кабинете секретаря парткома Георгия Юлиановича, который стал заместителем директора Института по кадрам. А что же Полбецкий, новый секретарь? Сейчас, по прошествии многих лет, мне кажется, я могу беспристрастно судить и о нем, и о той роли, которые играл партком в жизни Института. Он был не плохим человеком, если, конечно, эта характеристика «не плохой человек» применима к должности секретаря парткома и, вообще к любой другой должности. Но этот, в общем то добрый и не глупый человек, обладал теми уязвимыми слабостями, которыми умело пользовались окружающие его люди. Я не знаю, злоупотреблял ли он спиртным до прихода в партком, скорее всего, нет, и, значит, это могло быть «заслугой» Еланова – втянуть своего начальника в бесконечные застолья, и увидев его слабость, постоянно ею пользоваться. Во всяком случае, уже с первых дней в парткоме я почувствовал их постоянные хождения друг к другу, и характерные жесты, и перемигивания, а потом совместные уходы еще до окончания рабочего дня в какие-то компании, куда меня, разумеется, не приглашали. А на следующий день следы излишеств на лице Евланова и характерный запах, и неизменный звонок от моего начальника: - Понимаешь, Гена, у меня мама приболела. И его отсутствие на работе в течение одного-двух дней.

Вообще, пьянство в среде партийных чиновников среднего и низового звена было, по-видимому, вполне рядовым явлением, и существовало даже оправдание: для снятия стресса. Я могу подтвердить, что, действительно, работники парткомов и райкомов существовали в условиях постоянного прессинга со стороны вышестоящего руководства, а тем паче, для наиболее мыслящих, понимания бесчеловечности и бесполезности предпринимаемых усилий.

Когда я пришел на работу в партком, там еще были свежи воспоминания о внезапной смерти от инфаркта курирующего нас в райкоме инструктора, выходца, кстати, из нашего Института, и друга Еланова - Мокшанцева. Злые языки прозрачно намекали, что виной всему был алкоголь.

Да что тут мелочиться: разве не из среды партийных работников вышел Борис Ельцин, наш первый президент, и, как знать, может и не наделал бы он столько бед для страны, будь он почаще в здравом уме и твердой памяти.

Я старался не замечать этих странной болезненности почтенной мамы моего начальника, тем более, что работы на меня навалилось масса, а посоветоваться зачастую было не с кем.
О Марине Григорьевне я уже упоминал. Против более тесного общения с Немировской меня предупреждал и Еланов и сам Полбецкий, намекая на ее принадлежность к «пятой колонне», что сама Инна Ипполитовна всегда категорически отрицала. Но дело было даже не в ее принадлежности, просто в делах организационных она, действительно, помочь не могла.

И тут я нашел союзников там, где в общем не ожидал - секретарей первичных организаций Института. Помню разговор наедине с одним из них, секретарем парторганизации первого отделения, Павлом Петровичем, между прочим, генерал-лейтенантом в отставке: - Гена, голубчик, вы позволите мне , старику, вас так называть? Вы с нами не деликатничайте. Большинство из нас еще старые вояки и не такое видали. Говорите так, как оно есть и что требуют от нас в райкоме, а мы уж вместе подумаем, что можно сделать и как рядовых
коммунистов не сильно шокировать. Был среди секретарей первичных организаций и бывший инструктор Калиновского райкома – Смирнов, словом, люди подобрались опытные.

Такое понимание было тем более кстати, потому что практически всю работу с первичными организациями пришлось вести мне, как, впрочем, и многое другое, о чем я еще только догадывался. Был в небольшом коллективе парткома еще один человек, который с самого начала меня поддерживал: зав. партучетом Лидия Дмитриевна Разуваева, которая так шпыняла меня во время прохождения кандидатского стажа. Но была и явная неприязнь со стороны машинистки Лиды, противной белобрысой девицы с почти бесцветными бровями и ресницами. Была ли этому причина в романтических чувствах к бывшему начальнику, то ли она явно почувствовала, что работы у нее прибавилось. Ведь кроме печатания текущих протоколов, я стал нагружать ее старыми протоколами, доставшимися мне от Еланова. Во всяком случае, она открыто выражала свое недовольство, а однажды, в самое неподходящее время и вовсе устроила забастовку.

Я должен сделать небольшое отступление и остановиться на взаимоотношениях Инны Ипполитовны с секретарями парткомов. До Позднякова секретарем парткома был теперешний зам. директора по режиму, затем два срока был Георгий Юлианович, с которым у нее были особенно теплые отношения. А вот с Полбецким отношения, по-видимому, оставляли желать лучшего, возможно, вследствие влияния на него Евланова с его антисемитским настроем.

Однако все секретари парткомов читали доклады, написанные исключительно Немировской. Между тем, приближалось 22 апреля, юбилейная дата со дня рождения вождя пролетариата, и в Институте готовилось торжественное заседание, на котором по традиции должен был выступить с докладом секретарь парткома.
О значении докладов ко всякого рода торжественным заседаниям нужно сказать особо. Пожалуй, это были своего рода сеансы психотерапии, в которых нуждались многие довольно пожилые уже люди - партийно-хозяйственный актив Института. Впрочем, так было и во всей нашей огромной стране. Сам процесс написания первого доклада, к которому я имел непосредственное отношение, поразил меня до глубины души.

Наш партийно-профсоюзный актив начал праздновать еще накануне, и я почти с ужасом ожидал на следующее утро звонка от Полбецкого, с печальными известиями о здоровье его многострадальной мамы. «Неужели, он отважится пропустить такое ответственное мероприятие? Может быть, и не будет обычного звонка?», - сомневался я до самого последнего момента, но видно, здоровье мамы было важнее и звонок прозвучал. Это означало, что кроме привычных уже забот по оформлению и заполнению зала, на меня ложились хлопоты по подготовке доклада и кандидатуре выступающего. Проводя совещание секретарей, я лихорадочно думал, кем бы заменить отсутствующего секретаря парткома.

И тут меня осенило: просить Позднякова. Конечно, сделать это могла только Инна Ипполитовна. Я понесся к ней и коротко объяснил сложившуюся ситуацию. Как ни привыкла Немировская к странностям теперешнего секретаря, но, видимо, этот фортель впечатлил и ее. Тем не менее, она согласилась с моими доводами, довольно быстро уговорила Позднякова, и этот вопрос был решен. Оставался доклад.
Я надеялся, что теперь с ним все будет в порядке, но доклада … не было. Вернее, Инна Ипполитовна пребывала в состоянии его написания, но делала она это так медленно, так часто отвлекалась по мелочам на посторонние разговоры, что я начал всерьез опасаться за его
дальнейшую судьбу. Кроме того, возникло еще непредвиденное обстоятельство. Машинистка просто не печатала. С утра она пришла во взвинченном состоянии, а когда я сказал, что нужно будет оперативно напечатать доклад и начал подносить ей по листочку, та, очевидно, узнав каракули Немировской, попросту встала в ступор, разревелась и печатала со скоростью черепахи. В итоге, напечатать доклад не удалось. Да и самого доклада в законченном виде еще не было. Когда я открыл торжественное заседание и огласил фамилию докладчика, зале раздался приглушенный шумок.

На счастье, все обошлось без срывов. Поздняков, прекрасно знакомый с почерком Немировской, читал почти без запинки, и даже не прерывался, когда она подносила ему последние листочки из доклада, который она дописывала прямо за сценой. Доклад понравился, а затем состоялся концерт. Из известных актеров я запомнил Шалевича, который, будучи явно «под шафе», читал отрывок из спектакля о Ленине.