ЭЗОТЕРИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ. Повесть (Продолжение)

8.

В немом оцепенении наблюдал, как забирались одежда, книги, рукоделье…. И ее гордо-победное горцевание прочь – н а в с е г д а.
И прекрасно! И замечательно! Так и должно рвать все – без мучительных объяснений, сразу.

И облегчение.
Да здравствует свобода!...
И лишь утром, осознав, что ее б о л ь ш е н е т и н е б у д е т никогда, уразумел свершившееся. Это конец.
Абсолютный. Тотальный. С книгой. С работой. С нескладной жизнью. С л ю б о в ь ю, которая оправдывала все.

Пространство внутри и вокруг заполнилось гарью. Душа парализована. Воля, желания, мысли, речь – умерли. Денно-нощно валялся распятый, объятый тоской, без сна, сил, позыва встать, напрячься, что-то делать. В сознание все глубже проникала ледяная зыбь саморазрушения.
Нет, так нельзя. Невозможно. Надо что-то делать? Что-что-что? Остановить самораспад, собрать себя, разрываемого на части – и к ней. В ее дом. И сюда ее. И вновь вместе, вдвоем существовать, дышать, б ы т ь.
Ведь такое уже случалось. Почему не выйдет еще раз?! Немедленно к ней.

…Дверь отворила сама. Мрачная. Загадочно томная. А, это – ты? Отступила вглубь коридора.
Вошел. Стоит вопросительно-чужая.
Ты зачем?
За тобой.
Невозможно. К прошлому возврата нет. У меня все новое.
Новое что?
Я – сама. Я не та, которую ты знал. То была не я. Теперь я настоящая. Теперь я,..- запнулась.
Кто? Что?
Ты… не сможешь понять, поверить. Не готов… Но мне все равно. – Улыбка-оскал: я – и н о п л а н е т я н к а…
???!!!...

Да-да. Можешь улыбаться. Я догадывалась, смутно ощущала. Теперь знаю наверняка.
Это тебе сказал заезжий маг?!
И да, и нет. Это я чувствовала всегда. Он помог осознать, и поверить. Кстати, он здесь, в доме…
??????!!!!!!

Зловеще-сладкий смех: нет, не телесно. Ментально. Я и он – одно. Он от неба, я от земли. Он – от Бога. Он – Сын его и Сам Бог, Бог-сын. Теперь я с ним. Ты здесь чужой. Уходи. И не приходи больше никогда.
Любимая! Что с тобой! Ты больна. Ты бредишь!
Я не «любимая». Я – Мария. Он дал мне это имя. От Духа. Забудь «любимую». И больше не приходи. Ты здесь чужой. Ты мешаешь нам. Космос гибнет, задыхается, отравленный миазмами Земли. Нужно чистить его. Ты прервал наш астральный полет на Альфа Центавру. Ее лучами мы очищаем Вселенную. Уходи, уходи, уходи…

Мы??? Кто – мы? Последователи этого мистика-шарлатана? И сколько же их, вас и откуда взялись? И как ты среди них? Когда сумела, успела, обернулась? За три встречи с ним?
Да!
А дом? А сын?
У меня нет дома. Сын вырос. Пусть о себе думает сам. Упадет – подымется. Все. Мне некогда. Он зовет. Слышу голос. Его голос. Уходи.

Но это сумасшествие! Так невозможно. Ты обрекаешь себя! Без моей помощи, без дружбы.!
У меня т а к о й друг!!... Мне больше не нужен никто!!!
И оглушено-раскатно захлопнула, обрывая нить надежды, дребежаще-скрипучую, в шелушащейся краске дверь еще вчера р о д н о г о жилища.
Путь назад домой занял вечность. Путь в ад.

9.
Вновь бессоно-удушье, спертость атмосферы. И неожиданный звонок в дверь. Кто? Если не она, не хочу видеть никого! Открыл. Не верю глазам. На пороге ее сын!...
Не знаю, понимала ли она, что роковое ее предательство нанесло двойной удар: бегство самой лишало еще и сына, исчезнувшего вслед за ней. Ломал голову: что с ним? Где он? Что ест, пьет? Намерен учится, работать? Как будет без меня? Уйдет с ней к магу? Нет! Слишком трудно сходится с людьми. А тут невесть кто – э к с т р а с е н с из Ялты… А вдруг?

И вот передо мной он. Высоченный, с облупленным на солнце носом, шелушливый, тощий, пыльно-грязный.
Дорогой, парняга, с ы н мой! Входи же, входи. Горюю-мучаюсь, а спасение вот оно! В этом брошенке. Нагулянном ею за т а к. И покинутом вот э т а к.
Приобнял его, скрыто-нервного молчуна, самоумника. Как ты? Что-нибудь нужно? Забыл что? Книгу, дискету?..
- Нет. Просто, – он. – А эта д… здесь?
- Ты о маме так? Нельзя. Не смей.
- Устроила загиб… Тащит куда-то. К отцу, говорит, – настоящему… Письма сует от него, ду….
- Прекрати. Она не ду…, даже – через чур не ду!
Он взбешенно: Да не буду я с ней, с этой б..-ю!

Гневно осадил парня. Чтоб не слышал такого! Никогда. Это ты с голодухи… Давай-ка за стол. Питайся…
На душе светает. Впервые за месяц.
Сын – в нее. Весь. Ее черты, походка, стать. Ее глаза, бархатистая кожа, поза, речь… Он рядом – все равно, что рядом она. Вот кому я нужен.

Но ни работе, превратившейся в пытку. Ни книге, черепашьи ползущей на прилавки, ни читателям, замотанным насущно-денежными заботами, ни юридической жене, ни дочери, ни ей. Но нужен ему!
Значит, так и будет.
Я нуждаюсь в нем, – он во мне. Значит, я не один. Жизнь наполнялась смыслом. Заботами-хлопотами о с ы н е. Ожиданием его, тревогой. Где он? Не связался ли с тусовщиками, с дрызг-команией, ширяльщиками-шныряльщиками? И не дал ли себя увести к тому, «настоящему»?

...Это я, четыре года пестовавший парня, не настоящий!? Тогда почему теперь, заявляясь голодным, драным, грязным, вымывшись и наевшись, он судит-рядит с «ненастоящим», куда двинуть – в десятый класс, колледж? А, может, работать?
Решай. Пока определяешься, встаешь на ноги – помогу. И помни: что бы ни было у нас с мамой, с тобой мы в м е с т е. – И длил-тянул разговоры-беседы с ее-моим с ы н о м, страшась его ухода, как утраты самого дорогого…

Нет, родными мы с ним не стали. Но тянулись друг к другу. Он мужал, научался простому, надежному, мужскому делу… Я – выкарабкивался из прострации, на ходу подстраховывая его при сбоях. Ибо с ы н, которому начал уже доверять командовать в мое отсутствие спорт-Клубом, сразил, что называется, наповал.

…О том, чтобы прятать кошелек и не помышлял: деньгами отрока ссужаю по мере надобности. Не сомневался: до запретного, о т ц о в с к о г о, неприкосновенного он ни-ни. Парень честен-тверд и весь разговор. Купюр не перечитывал. Потому не поверил, однажды, не досчитав как-то двух тыщ. Сломал голову, восстанавливая цепочку недавних трат: нет, не выкладывал такой суммы нигде! И снова кошелек – возле книг, на прежнем месте. Пред очи сынули. И – опять нет двух купюр.

Значит, он? Не хотелось верить: да провались они эти тысячи… Но безнаказанность! Но легкие деньги! Но соблазн после моего кошелка забраться в другой, третий! Нет, нужен урок.

…Утро. С ы н за монитором компа. Рядом кошелек, с уже пересчитанными купюрами. Пятиминутная отлучка. По возвращении небрежно, прежде чем сунуть кошелек в карман: т-э-э-кс, посмотрим, какие богачи мы с тобой, браток, на день сегодняшний?… И не досчитываю… целых трех бумажек. Так, друг дорогой, в чем дело?
А что? – он, пунцовея.
А то. Сейчас ты вернешь только что украденное. Те, что своровал раньше, – когда заработаешь честным трудом. Отдашь лично в руки. До тех пор – ты мне н и к т о. Не сын, не пасынок, просто – вор. Ты уходишь отсюда и не появляешься до тех пор, пока не исправишь эту гнусность. Вон!
Не глядя, парень сунул скомканные деньги на стол. И за дверь.

Все!...
Снова один. Внутренне искалеченный, пустой.
Нет, так больше нельзя.

Может, ретироваться к б ы в ш е й? К жене юридической? С повинно-раскаянным объяснением, обоюдным прощением нанесенных
обид, к старо-новому браку по второму кругу?
Позвонил: встретимся?
Только для развода, – она, холодно.

И вот я в с в о е й квартире, собственными мытарствами добытой, своими руками обустроенной. Только дверь чужая – неодолимый металл.
Не имея ключа, жму кнопку звонка.
Открывает тонкая, легкая, кудревзбитая, с бледным, нервно-подрагивающим лицом, в длинном по щиколотку платье с разрезом – ж е н а.
В проеме малой комнаты возникает и исчезает лицо дочери.

Прием на кухне.
Ну, что? – она.
Может, хватит ерундить? – я, вымученно.
Ерундишь ты. Я делаю дело – воспитываю дочь. Что надо?
Нормально жить. Как все.
С тобой?! Никогда. Развод – пожалуйста. Выписываешься и свободен. И – к своей сумасшедшей. Разрисовал в своей книге: она такая и этакая, и умная, и всякая. Обо мне – одни гадости! Дочь прочла – и в клочья: у меня больше нет отца. Вот так! И правильно. И живи со своей «небом посланной», «суженой» и ее левым сыночком!...

Ее больше нет; мы расстались, – я, глотая ком.
Ах, сбежала? Бросила! Вот почему ты здесь. О нас вспомнил. Поздно. Ты нам никто. Развод, только развод! Исковеркал жизнь, бросил в самый трудный момент, занимаешься, невесть чем… и т.д., и т.п.

Выскочил от б ы в ш е й, как из тигриной клетки. Старые, счеты, упреки, как и раньше, незаслуженные, неправедные. И прежде, и сейчас, ни на минуту не забывал и ее и дочь, опекал, ссужал, набивал подгаражный подвал овощами; по первому слову сверлил, вбивал, клеил сыпавшееся, ломавшееся…

Не принято в расчет ничего. Того, что когда-то ушел от глухого непонимания, в дни краха в с е г о, чему искренне служил. Что главным в тот момент было – найти себя, смысл, веру, невозможные в угаре истеричных свар, но лишь – в тиши самоанализа, переосмысления случившегося... И, что уход был не «бегством» от нахлынувших бед, прежде всего, безденежья, но каторжной работой по его одолению с помощью вдоль и поперек политого пОтом, самозахватного огорода, который позволил перестоять лихие 90-е и самому, и, конечно, – им. Будто не было ничего. Не принято в ум даже само собой разумеющееся: покидая дом, высвобождал жилплощадь невестившейся дочери, вскоре заполненный ее молодой семьей. Все забыто.

Перечеркнуто явившейся и канувшей ею.

10.
Снова н е м о й дом. Нет ее, нет с ы н а. Нет ничего. Лишь прежний морок. Надо, надо выбраться из него, разорвать ее цепи, развеять ее магнетизм. Но как ? Чем?

И вдруг предрассветное озарение: С о л о в к и. И кем-то отчетливо произнесенное: «Отправляйтесь в святомученический Соловецкий монастырь, возьмите послушание, исповедуйтесь, причаститесь, и восстаньте…»?
Утром, разыскал паломническую службу: включите в ближайшую группу на Соловки, не туристом – трудником, в работы, под холодные монастырские своды казематов-келий.
Есть таковая. Отправление послезавтра.
Высшая сила на моей стороне. Вечером явился с ы н. В робе. Протянул две бумажки. Первая получка. Простите.
Обнял подростка. Оставил Клуб на его попечение.
И в путь. В соловецкую неизвестность…

…Поезд «Москва-Архангельск». Группа молчаливых, задрапированно-серых женщин в темных платках.
Паломницы?
Плацкарт-купе. Верхняя полка. На нижних – пара сосредоточенных дам. Моя визави – юная, широколицая, с остро-угристым носиком, живыми глазами дева.

Вы с группой? – вопрос мне.
И да и нет. Еду за послушанием, причастием, исцелением.
Знак драпированных «нижних» дамы: «Тссс!» и… купе наполняется молитвой. В недоумении спустился вниз – и мимо других, тоже поющих – к проводнику. Вагон паломников? Пятнадцатеро всего, – он успокаивающе. – Остальные нормальные…

Ладно, хоть остальные… Представил среди поющих ее. Нереально. Зачем петь, если две-три тихие фразы соединяют с Богом! Тоска сковала мозг. Бегом бы отсюда – и к ней. Прочь от этих полутюремных вагонных стен и заунывно-мерного стука бесчувственных колес…

Первая стоянка. Ну, что – назад? Спустился со ступеней вагона. Прохладный гул, вразнос предлагаемые дикоторгом пиво-вобла, огурцы,
солененькие грибочки… Возвращаться в тоску, в кинутость? Нет, вперед, на Соловки...

Станция Кемь. Высадка. Загрузка в помятый автобус. Двухчасовое вечернее плутание по условным дорогам и… вот – Белое море! Во тьме невидное, но слышимое и ощутимое по сыро-прелому аромату водорослей…

Ужин в церковной трапезной. Короткий сон на деревянном топчане и –
скорее туда, к морской стихии, к прибрежным зеленобородым валунам, омываемым приливными волнами. Могуче-величавая страна, сурово-северное море, самодержаец-император Петр… - ощутимо присутствовали в этих мерных водяных накатах.

Явился предводитель группы – сосредоточенный, монашьего лика юнец. Строго-озабоченное наставление: на Остров идем катером, вместе с бичами; в
контакты не вступать. По судну двигаться парно, держаться за поручни. Господь бережет береженого, прочим место… за бортом.

Чудак! Я за бортом уже давно!...…
Плывем Беломорьем. Мечта пацана! Когда-то собирался в мореходку. Готовился, тренировался. Не вышло. А, стань матросом, была бы совсем другая судьба. И не стряслось бы беды, что гонит теперь в никуда …

Крутая волна, туман-холод-сырость. Но не в силах покинуть верхнюю палубу, всматриваюсь вперед. Рядом обнимающиеся хмельнобалделые пары бичей, поодаль юноша-проводник, прикрыв глаза творит молитву; за ним остроносая вагонная попутчица, живые глаза недвижны.


…Вдали Соловецкие острова.
Слева по курсу, потом справа… два, три, дальше еще.
Идем к самому большому. Вон он уже маячит остриями куполов-башен. Наплывает, надвигается.

И… недоумение.
Темные, незлаченые купола! Один – с повинно склоненной маковкой!
Другой – в струпьях, будто запущенный больной… Эх, гордость расейская, веко-вечная!
Причал, шествие мимо могучебулыжных стен, расселение: сестер-паломниц в общежитие, братьев вместе с проводником – на съемную квартиру: пик сезона, гостиницы, как и кельи переполнены… Скрипучий топчан на балконе. Тревожный сон за три тысячи верст от нее, чувство телесного отсутствия…

Утро.
Паломническая трапеза, обязательная молитва до и после. Строгое уведомление проводника о регламенте: ранний подъем, трапезы, экскурсии, вечерняя служба, исповедь, литургия.

Услышанное и увиденное потрясло открывшейся драмой столкновения между гением преображения дикого острова в оазис – и властным своеволием, сделавшим его Голгофой. Безумие большевистских зверств подавляло. Как постыдна и мелочна пред ними моя самовзлелеянная болячка! Сколь нелепа она пред прахом тысяч и тысяч мучеников! Вот уж воистину, где избавляться от нее – на освященной кровью соловецкой земле!

Только кто подскажет, что в прожитом грех, а что нет? Разве по своей вине страдаю?
По ее.
Грешна она, предавшая любовь, и ее погубитель – самозваный «божок», экстрасенс-всевидец, прельститель, искуситель. Греховники они!

А я? Беленький-пушистенький?
Ангелок с крылышками?! А не я ли сеял космо-теорию, учил медитировать, «воспарять» ко Всевышнему, вставать вровень с Ним? Не я ли взирал на заповеди, на «Отче наш» с «вершин» Великого Космоса, который своей гармонией конечно же защитит все и вся? Не я ли оставил семью, встретил ее мистическую, эзотерическую, отдал ей себя безоглядно. И вот унижен, уничтожен ею и ее проповедником, которые, как, конечно же, и обожаемый ими Космос, вне морали. Которым позволено в с е! И я неизбежная жертва той вседозволенности. И болезнь моя – кара за нее… И, может быть, за приверженность понятиям того же внеморального статуса, почерпнутым из источников, которыми когда-то так увлекался… Пусть позже и отвергнутую…

Не за это ли наказан? Об этом и спросить, в этом исповедоваться. Не за тем ли и слало меня сюда Утреннее Озарение? Через беду, самоказнь, отойти от края смысло-бытия?
Сегодня и узнаю.

11.

…Через тяжело-кованую дверь проник внутрь храма. Аромат кадил, огоньки сотен свеч, невнятное пение-молитва – служба, свершаемая по неведомому мне порядку.
Пришел исповедоваться.

Но – где? Как это делается в кишащем людском собрании? У католиков, судя по кино, – через решетчатое оконце сидящему в кабинке служителю. А у православных?

Ни кабин, ни решеток, ни сидений. Но где-то все же э т о свершается! Тайно? Или, наоборот, открыто, прилюдно? Где православная исповедальня?
Метр за метром обозрел церковь.

Пестрая, осеняющая себя крестным знаменем масса народу. Левая и правая ее стороны заметно густо-люднее середины. И обе, похоже, устремлены к алтарю, но, не достигая его, обрываются неподалеку от высоких, скошенных тумб. Над левой нагнулся, почти лег на нее чернобородый молодой священник, перед которым, приблизив губы к самому его уху, – раскрасневшаяся, покаянно-согбенная… моя попутчица из вагона паломников! Лицо слушавшего взволновано, сочувственно-проницательно.

Так вот же оно, то с а м о е. Исповедь! Творится прямо тут, в пяти шагах. В пяти ли? Оглянулся. Конечно, могло ли быть по-другому? Очередь! Протиснулся к ее середине: долгонько ли стоим, православные? Час-два? Удивленный взгляд: кто же время считает к такому батюшке? Всю душу видит… Иные днями ждут…

Днями?! А если уже нет сил? И минута для тебя – год? А вы к тому идите – кивок направо. Там тоже исповедь? А как же. В самом деле?
И точно, справа, тоже над скошенной тумбой две склоненные одна к другой головы. Исповедующий тоже юн, но в отличие от первого, высок, патлато-рыж, холодно-лик. И толпа к нему поменьше. Раз, два, три, девять. Девятнадцать. Буду – двадцатым. Может, и правильнее – к нему, колким взглядом осаживающему? Да, по первоисповеди, – оно, пожалуй, и лучше... Иду к рыже-власому.

Пристроился за полной, покрытой светлым платком дамой и… оцепенел в предчувствии чего-то жуткого, подневольного, наказующего…
Один за другим вставали перед патлато-рыжим исповедники. Иные с бумажками, которые тот, прочтя, брезгливо разрывал и бросал в корзину. Значит, разрешено и письменно? Так, может, и мне?... Но, когда сочинять? А, главное, – о чем и сколько? Нет: или сейчас, или… никогда.

…Светлоплатая дама исповедовалась долго, крестясь, плача, подрагивая плечами, головой. Наконец, преклонив колена и встав с них, отошла.
Теперь мне. Ну, что-то будет!...

...Шагнул к рыжему служителю. Здравствуйте. Хочу исповедаться… Первый раз? – он быстро, без паузы. – Да. Собрался вот, решился… – Нет, раб божий, не буду я тебя исповедовать. – ???!!! Как то есть «н е б у д у»? П-о-ч-е-м-у? – Да не готов ты к исповеди, не постился ведь? И сказать-то ничего не умеешь; начнешь тут грехи свои расписывать, до утра не кончим. Народу, гляди сколько. Покаешься в другой раз, понятно? Не сегодня. Потом. – Когда? Я же не здешний, приходить-уходить. Я к вам столько дней добирался. За тысячу верст. – Турист? – Нет, хочу поработать с монахами. – Ну, завтра и придешь. – Нет, нет сейчас. Мне надо… Мне необходимо! И пощусь я: три месяца уж ни ем нормально, ни пью… – Приспичило ему! – Протяжный вздох, неопределенное то ли задумчивое, то ли отказное колыхание рыжими патлами. И… – Ну, ладно, говори, только без словоблудия, главную суть, коротко...

И путано, нескладно, сбитый с толку ошеломляющим началом принялся бормотать что-то об экстрасенсорике, медитациях, предательстве возлюбленной, сбитой с пути негодяем псевдо-учите… – Так ты еще и прелюбодей! – священник, неожиданно прерывая душеизлияние! – То есть? – Сожительство без брака тягчайшее согрешение. Так нехристи живут. И животные. – А любовь, а воспитание сына, а помощь друг другу, разве не от Бога? – я, удивленно. – Ты сюда спорить пришел? – рыжие патлы негодующе задергались. – От Бога таинство брака, освященное церковью. Остальное – смертный грех. Кайся.

Опустился на колени. Накрытый чем-то с головой, почувствовал на макушке колкие крестообразные тычки. Встал. – Целуй крест.
Все. Исповедь кончена.
Подавленный, разочарованный, плачущий всем нутром своим, покинул храм.
(Продолжение следует)