Семь жизней одного меня. Чубчик.

Семь жизней одного меня.

Чубчик.

Ну, а в последний раз стать предметом внимания всей эскадрильи мне довелось уже в последнюю весну моей службы в авиации.
Весна в том году в казахской степи выдалась поздняя и холодная. Хмурые тучи заходили то с одной, то с другой стороны и без устали утюжили стылую землю косыми дождями.
Зато отзываясь на это своеобразное приветствие, буйно разрослись всевозможные травы, которые в обычную пору должны были уже пасть под испепеляющими лучами солнца.

Такая погода отнюдь не придавала мне бодрости, потому, что я в очередной раз остался в одиночестве: Иринка, как и большинство жен моих товарищей по несчастью – «двухгодичников» – уехала в Москву устраиваться на работу по специальности, чего она, естественно, не могла сделать здесь, в крохотном городке в далекой степи.
Столица встретила ее необычным теплом. Она писала, как в конце апреля расцветают вишни у нас под окнами в двухкомнатной малогабаритной квартирке на первом этаже «хрущевской» пятиэтажки.

Я решил не сдаваться подступающей хандре, и для начала привести в порядок свою буйную шевелюру, которая успела значительно отрасти со времени отъезда жены.
Дело в том, что уход за моими волосами добровольно на себя взяла моя женушка, и тогда, в армии, и после возвращения из нее.
В то время даже профессиональные парикмахеры предпочитали пользоваться нехитрым приспособлением в виде расчески, состоящей из двух половинок, между которыми зажималось лезвие безопасной бритвы.

Я решил, что смогу без труда срезать часть волос за ушами и на затылке, где они особенно разрослись эдакими легкомысленными завитушками.
Недолго думая, я смочил волосы, обмотал шею простынкой, как это обычно делала Иринка, и, стоя перед единственным зеркалом в шкафу, провел расческой по левой половине волос, потом по правой. Повторив процедуру, начал сравнивать результат. Мне показалось, что слева волос оказалось больше, чем справа. Я подрезал слева. Теперь выходило, что нужно подкорректировать справой стороны.

Задним числом я понимаю, что происходящее сильно напоминало известную сказку о хитрой лисице и двух глупых медвежатах, которым она взялась разделить поровну на двоих одну головку сыра. Только в моем случае я был и лисицей, и глупыми медвежатами и, заодно, самой головкой сыра.

Думаю, прошло уже часа полтора, когда ко мне в дверь позвонил мой тезка Москалев, с которым мы ехали в эти казахстанские дали уже почти два года назад.
Тезка, как и я, отправил жену с маленькой дочкой в Москву и теперь маялся в свободное время, совершенно не представляя, чем себя занять.
При виде меня, вернее моей головы, обычно сдержанный Москалев неприлично заржал и предложил, пока не поздно отправиться в парикмахерскую.

Но это был слишком простой вариант и мне он, безусловно, не подходил.
Выбрали более сложный.
Еще час над моей головой колдовал тезка, после чего в порыве откровенности предложил мне прическу под «ноль». Но я наотрез отказался от этой заманчивой перспективы, которая «светила» мне уже во второй раз в жизни. Сошлись на чубчике, который получался из остатков волос, еще сохранившихся на буйной моей головушке.

А на утро, на построении эскадрильи, наш замполит «Колокольчик» велел мне выйти из строя и снять шапку.
При виде моего крохотного чубчика на иссине-лысой голове, народ дружно заржал.
А «Колокольчик» и не думал шутить.
Он разразился пространной речью о моральном облике советского офицера. И о том примере, котором подает своим внешним видом «двухгодичник», то есть я, некоторым кадровым офицерам, чей вид, подчас, позорит их высокое звание.
Словом, нес свою обычную словесную чепуху, за, что, собственно, и заслужил свое прозвище - «Колокольчик».