Семь жизней одного меня.Тревога.

Семь жизней одного меня.

Тревога.

Не успел я прийти домой после обычного дня и переодеться, как за окном противно загудел сигнал тревоги. Пришлось снова напяливать на себя всю положенную амуницию: нижнее белье, свитер, ватный комбинезон, меховой бушлат, валенки и шапку-ушанку. Рукавицы у меня всегда с собой – болтаются на прочной тесемке, так что из не потерять. Дожевывая последний бутерброт, бросаю жене, чтобы меня не ждала: сейчас около восьми часов, так что все закончится не раньше трех ночи.

В эскадрильской будке рассаживаемся по плотнее, перебрасываемся невеселыми шуточками, мол, давно не виделись. Вроде, все в сборе, поехали. Можно расслабиться и подремать минут двадцать, пока тихоходный газон довезет до стоянки самолетов. Но спать не хочется. Как и у всех, сидящих в машине сознание сосредоточено на очень конкретных мыслях и ощущениях. Хорошо, что не очень холодно. Привыкнув к здешнему климату, минус тридцать за мороз всерьез не считаешь.
В прошлую тревогу, когда было за сорок с сильными порывами ветра, пришлось просить жену заранее сделать из старых шерстяных колготок маску с прорезями для глаз, по-теперешнему - «балаклаву». Правда, пользы от этого приспособления было мало: от влаги маска заиндевела и только раздражала.

Ну, вот и все. Приехали. Теперь и вовсе нужно быть на чеку. Ведь все действия по подготовке самолета к вылету нужно провести в темноте.
И ладно бы еще темнота, но к ней добавляется сначала треск движков в тепловых пушках: одна, другая, третья – и вот уже весь аэродром ревет чудовищным, постепенно все нарастающим гулом, в котором уже не различишь рокот двигателей твоего самолета, ни даже собственный голос, как бы ты не старался перекричать тысячеголосую армаду.

Как-то во время тревоги на моего приятеля Колю Сергеева, стоявшего под самолетом начал выливаться керосин из переполненного бака. Оказалось, что топливозаправщик все лил и лил керосин и никто не обращал на это внимания. В керосине были какие-то ядовитые присадки и Коля потом долго облазил, как будто пересидел на солнце. И это в конце октября.
Еще более жуткий и в то же время анекдотичный случай произошел несколько лет назад. Как-то я обратил внимание, что за соседним столиком в столовой сразу у двух человек не хватает фаланги на указательных пальцах.
Я спросил у Тимохи что бы это значило. В ответ послышалось оглушительное ржание всего нашего стола.
Оказывается, вот так же ночью, во время тревоги техник самолета по сд , в просторечьи «помазок», никак не мог определить, работает ли у него тепловая пушка для прогрева двигателя самолета. В результате, он не нашел лучшего способа проверки, как сунуть указательный палец за кожух, где металлический вентилятор гнал горячий воздух через толстый брезентовый шланг на двигатель.
Разумеется, тут половину пальца ему и отхватило. Что тут было! ЧП! Нарушение техники безопасности! Приехало дивизионное начальство. Стало разбираться в причинах. Ответ держал инженер эскадрильи. На прямой вопрос, как все произошло, он дал такой же прямой ответ: тоже сунул свой палец за кожух. Теперь количество пострадавших удвоилось.

Машина-заправщик, заполнявшая топливный бак нашего самолета уехала и теперь можно было запускать двигатели и с этого борта. Тут лучше держаться в сторонке, чтобы не попасть под бешено вращающиеся лопасти.
Проверка закончена, пилоты остаются в кабине, а нам можно обогреться в каптёрке. Здесь уже полно народа. Истово кричат в углу игроки в нарды: «Га-ша!».
Можно немного подремать одним глазом, переминаясь с ноги на ногу, но расслабляться еще рано.
Вошедший в каптерку инженер эскадрильи громко командует: «Отбой!». Это для летчиков отбой, а для «технарей» работа продолжается.
Когда мы приходим на стоянку самолета, пилотов уже и след простыл, один Юра Цхе терпеливо дожидается. И все начинается в обратной последовательности: слить топливо, зачехлить самолет, выключить освещение, отвезти аккумуляторы на стоянку.

Проходит еще часа полтора. Наконец, рассаживаемся в машину и мы. В летнее время сейчас бы уже светало, а сейчас до рассвета еще далеко.
Я сижу в холодной раскачивающейся на каждом ухабе машине и в полудреме высчитываю, сколько еще «тревог» мне предстоит провести до «дембеля».
Завтра в девять утра мы снова встретимся в этой будке по пути на аэродром.