Семь жизней одного меня. В Чагане 1.

Семь жизней одного меня.

В Чагане 1.

Вскоре я узнал, что меня, как и Разумного несколькими годами раньше, призывают в армию.
Правда, на работе мне предложили почти беспроигрышный способ уклонения: оставшиеся до 28 лет годы при получении повестки регулярно на 2-3 месяца уезжать в командировку.
Однако теща заявила, что не потерпит в своей семье дезертира, и этот вариант отпал.
Зато у меня было колоссальное преимущество по сравнению, скажем, с тем же Разумным. Жена собиралась приехать ко мне, как только мне удастся найти подходящее жилье.
Недаром говорят: с милой и в шалаше рай. И я понял радость декабристов, к которым приезжали жены. Кстати, на бывшей работе ее так и называли «декабристкой».

А служба у меня проходила в месте, расположенном сосем рядом со ссылкой Достоевского – под Семипалатинском. Я служил электриком на самолете дальней авиации, знаменитом ТУ-95. Они и сейчас, правда, модифицированные летают в нашей авиации. И, признаться, сердце у меня ёкает, когда я вижу знакомый, поджарый, как у всякого хищника, силуэт.

Вскоре мне дали комнату в двухкомнатной квартире на четвертом этаже типового дома, похожего на дом родителей в Светловодске.
А еще немного погодя я встречал на аэродроме в Семипалатинске свою любимую женушку.

Соседями у нас оказалась симпатичная пара из Воронежа. Жена была заметно беременна, и уже скоро ей предстояло ехать рожать к родителям. А муж, мой товарищ по несчастью, умудрился попасть на службу уже во второй раз. Сначала он отслужил срочную, затем он получил звание «микромайора» - младшего лейтенанта и его призвали во второй раз – уже офицером. Но зато Костя приобрел неоценимые навыки по выживаемости. Практически все два года он проходил при штабе в неофициальной должности художника.

Он и мне предложил: - Если будут спрашивать: имеет ли кто из вас практический опыт монтажа электронных схем - ты соглашайся. В любом случае работа в теплом помещении лучше, чем таскание чехлов на морозе.
Я так и сделал. Но прежде, чем отправиться в штаб полка, меня, как и всех вновь прибывших двухгодичников, распределили по самолетам. Меня назначили электриком на самолет №48. Я сначала не придал этому факту большого значения и с чистой совестью принялся оборудовать летный класс.

Для начала мне нужно было расположить по стендам все навигационное оборудование самолета и соединить его проводами.
Эта работа мне была хорошо знакома, и мой начальник инженер полка майор Козлов прямо не мог нарадоваться как быстро продвигается дело.
Когда работа была закончена, и летчики могли приступать к обучению, для меня придумали новое задание.

Нужно было сделать макет самолета, моделирующий порядок запуска двигателей и работу шасси.
Я чистосердечно признался, что рисовать я не умею и мне выделили в напарники еще одного умельца – двухметрового капитана, с огромными ручищами лет сорока от роду, который почти сразу признался, что для того, чтобы не идти на самолет, он согласен выполнять любые причуды начальства. Позже он рассказал мне причину такого отношения к авиации: однажды, когда он служил на ТУ-16 в части, расположенной в Белой Церкви, самолет, который он выпустил, попал в грозу и перевернулся прямо над аэродромом у всех на глазах. Весь технический экипаж потом долго «мурыжили» особисты, до тех пор, пока не нашли виновного – метеоролога, который выдал для летчиков неправильный воздушный эшелон.

После этого у моего капитана, тогда еще, кажется, даже лейтенанта, случилась какая-то нервная болезнь, которая, впрочем, проявлялась только на аэродроме. А во всем остальном это был совершенно нормальный человек. Он умел мастерить все, за исключением электрических схем, которых он даже, кажется, побаивался. Одним словом, мы очень даже подходили друг другу. Пока мой капитан мастерил стенд, обтягивал его тканью и рисовал самолет, я обдумывал из чего же мне делать электрическую схему. Ту-95 был моим ровесником, и разумеется, никаких полупроводников в нем не применялось. Зато Козлов притащил для меня солидную панель с установленной на ней доброй сотней реле. Это был выход: я решил построить всю временную схему на этих допотопных релюшках.

В итоге все получилось очень неплохо. У нарисованного масляными красками на стенде Ту-95 были сделаны из легкой фанеры лопасти, там, где должны были оканчиваться двигатели. А снизу торчали, очень похожие на настоящие, шасси, для которых наш капитан использовал колеса от игрушечной машинки своего сынишки. Отдельно находилась настоящая приборная панель. С помощью тумблеров по очереди, как настоящие, запускались, постепенно ускоряясь, двигатели и раскручивались лопасти. Другие тумблеры выпускали и убирали шасси.

Это было довольно интересно, но мой «48» все это время был без постоянного электрика. И вот однажды, после проверки дивизионной комиссии на нем обнаружили целую сотню неисправностей. После обеда прибежал испуганный Козлов и потащил меня на самолет. Здесь, совершенно ошалевший от полученной взбучки, инженер эскадрильи сунул мне лист бумаги с перечнем неисправностей и приказал все устранить сегодня же.
- Пока не сделаешь, домой не уйдешь, - сказал он крайне недовольным тоном потому, что такая же участь ожидала и его самого.

Стоял чудесный зимний день. Против обыкновения, было безветренно, и почти тепло – всего каких-то минус двадцать.
Вот тут-то мне и пригодились рукавицы, сшитые по моему заказу любимой женушкой. Сверху они были из синего вельвета, а снизу меховые - из старой шапки. Но главное - они соединялись между собой продетой под меховой бушлат тесемкой. Я мог в любой момент сбросить их, выполнить на морозе какую-нибудь тонкую работу, а потом, почти не глядя, снова надеть.
В результате такого ноу-хау у меня были всегда теплые и сухие руки. А в тот день им пришлось, как следует потрудиться.

Я набросился на самолет с таким ожесточением, как будто от того, как я справлюсь, зависела вся моя жизнь. Мне и в голову не приходило попросить о помощи или о снисхождении. Неисправностей было много, но они в основном были мелкие: там лампочку заменить, там провод заизолировать. Осложнял работу мороз, при котором из-за спешки я то и дело до крови рассаживал пальцы. Но тут я решил не церемониться и каждую ссадину просто заматывал синей изолентой.

Не прерываясь ни на минуту, я почти закончил работу к половине четвертого ночи. Несмотря на мороз, мне было жарко, и усталости я не чувствовал.
Напоследок инженер выдал мне штырек от рапа – силовой розетки в брюхе самолета - и, глядя на меня с некоторой иронией - он уже почувствовал, что скоро он все-таки будет дома – предупредил: - Смотри не сорви резьбу. Этот штырь последний. Если что, нужно будет ехать на склад в дивизию. Можно себе представить, какими словами он меня встретил, когда через пять минут я предъявил ему злополучный штырь: медный, размером с указательный палец, с крупной резьбой, которую я, в крайнем ожесточении, умудрился сорвать.
Потом мы тряслись на дежурной машине на склад, получили нужную запчасть, которую я закрутил уже с соблюдением всех предосторожностей.

Когда я уже под утро вернулся домой, жена, конечно, не спала. Я в двух словах описал ей происшедшее. Она взглянула на мои руки, которые были сплошь почти коричневыми от запекшейся крови, и с бесформенными сосисками вместо пальцев - не выдержала и тихо заплакала. Тем не менее, она быстро нагрела воду в тазу, развела марганцовку и велела опустить в розовый раствор обе руки – чтобы не было заражения.

На следующее утро в девять часов я со своей эскадрильей отправился на самолет. И в классе, как ни заманивал меня майор Козлов, больше не появлялся.
От своего бывшего напарника-капитана я вскоре узнал, что наш стенд очень понравился высокому начальству и его фотографию даже отправили в Москву в музей авиации.
А для меня началась настоящая служба. Правда, мне не пришлось ловить на себе снисходительные взгляды сослуживцев: - Мол, что с него взять, двухгодюшник, да у него руки не оттуда растут!
Я - то показал, что руки у меня на своем месте, но это совсем не означало, что испытания для меня закончились.