Жизнь не без чудес

Все переживали блокаду одинаково, но каждый страдал в ней по-своему.
Мать, деревенская женщина, в отличие от мудрого горсовета, догадалась, что война неизбежно доберется до города, и заранее насушила наволочку сухарей и мешок картошки. Сухари сушить было не безопасно. Сосед обещал донести на мать за то, что сеет панику. Но женщина не опустила руки и высушила продукты.
В конце июня 1941 года мне удалось посадить маму с шестилетней дочерью Сашенькой на поезд. В городе началась эвакуация населения. Пожилая женщина не хотела уезжать и спросила:
– А ты сама? И как быть с моим любимым котом Тимом?
– Я возьму с собой Ричарда? – Саша тоже вопросительно смотрела на меня. Она привела полгода назад в дом от подружки годовалую собаку с рукавичку размером и очень полюбила мохнатое маленько чудо, назвала Ричардом за звонкий лай и защиту юной хозяйки.
– Я остаюсь в городе для работе на военном заводе. Вы же знаете, что я военнообязанная. Ричард и Тим останутся со мной, будут напоминать мне о вас. Да и нельзя им с вами, самим бы выбраться отсюда. И не оставите же вы меня совсем одну? Договорились?
Мой муж ушел на фронт в первый день войны.
После отъезда мамы с Сашенькой, стала ждать от них весточки. Но шли дни, а письма не приходили. По городу ходили разговоры о разбомбленных эшелонах. О муже тоже ничего не слышала. В памяти осталась его прощальная улыбка и торопливый поцелуй перед посадкой в вагоны.
С восемнадцатого июля ввели карточки. Пока давали восемьсот грамм хлеба, не задумаясь, делилась со своими питомцами. Город стало не узнать. Везде защитные сетки, зенитки, заколоченные досками памятники, перекрашенные купола.
Второго сентября норму хлеба урезали до шестисот грамм, восьмого числа город блокировали немецкие войска. Город бомбили и обстреливали. Сразу не стало продуктов в магазинах. В октябре на помощь врагу пришли злющие морозы. В квартире едва теплились батареи. Поэтому спали втроем в одной постели под несколькими одеялами. В ногах устраивались Ричард и Тим. Я стала экономить на питании, потому что моей карточки явно не хватало на всех. Очень выручали сушенные мамой продукты. Я со вздохом наблюдала, как наволочка и мешок худеют на глазах, как и мои милые подопечные. Мурзик стойко переносил недоедание, редко мяучил добавки, а Ричард вообще молчал. Он съедал, что давала и уходил к входной двери. Все надеялся, что вернется хозяйка Саша.
Год пережили сносно. Работа отнимала много времени, приходила к ночи, чтобы накормить собаку с котом и вместе забыться до утра полуголодным сном.
На следующую зиму стал донимать сосед. Тот самый, что грозил сообщить кому следует о сушенном хлебе. Он требовал отдать ему или кота, или собаку на питание.
– Нечего хлеб скармливать. Это теперь стратегический запас! – было видно сразу, что старый мужчина ополоумел от голода на иждивенческой карточке.
Что делать я не знала, впадала в панику, что животное выкрадет безумный сосед. И что потом скажу я Саше и маме? А прокормить себя и животных становилось труднее. Соседу помочь тоже не могла. Мурзика и Ричарда надежно закрывала на два замка в квартире. Сосед все же подловил меня на лестнице, засунул руку в сумку и выхватил суточную пайку хлеба. Он не жевал хлеб, а глотал кусками, дико наблюдая за мной, как голодный хищный зверь. Я заплакала и пошла домой.
В этот раз легли спать на пустой желудок. У кота от недоедания клочьями лезла шерсть. Ричард не выглядел уже рукавичкой с глазами, а походил на шерстяную тряпочку без ножек и глазок.
Мне показалось, что кот стал странно поглядывать на собачку. Я напугалась, что приду однажды с работы и не найду любимую собачку доченьки. Кот выглядел сильнее Ричарда.
Теперь я уходила на завод и закрывала в чулане Мурзика. Но однажды, вернувшись, не нашла кота на месте. В испуге я кинулась в спальню. Мои животные, свернувшись калачиками, тесно прижались и мирно спали, согревая себя. Я разрыдалась и попросила прощение у любимца моей мамы, что плохо подумала о нем. Животные, похоже, чувствовали лихое время и выживали вместе с людьми.
В этот день, заглаживая вину, я сварила побольше супа из последнего сушеного хлеба и остатков картофеля. Вволю накормила Мурзика и Ричарда, поела сама. В эту ночь спали глубоко и спокойно, как в мирное время.
К Новому 1943 году директор решил собрать людей в заводском красном уголке. Он изыскал для подарка где-то хлеб, по кусочку вареной рыбы и настоящий чай. По этому случаю впервые за блокаду поставили елку и украсили ее.
Я решила сделать людям подарок, предупредила начальство и через неубранные торосы снега на улицах с трудом принесла его в хозяйственной сумке. Изможденные люди сидели за столами перед тарелками с едой, ждали директора. Он не долго томил людей, коротко отчитался о делах на заводе и фронте, предложил приступить к чаепитию. Люди заулыбались, аккуратно съедали бутерброд и запивали с наслаждением сладким чаем.
Через полчаса директор махнул мне рукой. Я расчистила возле себя место и вытащила на свет Мурзика и Ричарда. Я водрузила животных на стол и дала им по кусочку рыбы с хлебом.
– Какое чудо! – закричали люди. – Ничего прекраснее мы не видели за последние два года. Все подходили и тянулись к животным, чтобы погладить. Кот и собачка не обращали внимания и лакомились угощением. Впервые я почувствовала, что мы победили в этой войне и выстояли блокаду. Так любить животных могли только сильные и великие люди.
Домой я летела, как на крыльях, отказалась от сопровождения милиционера.
Через четыре недели произошло очередное чудо. Блокадное кольцо было прорвано, в город завезли продукты, страшный голод отступил. Мы выжили втроем. Потом Мурзик, как в мирное время, намывался лапкой, и в тот день пришло письмо от мамы с Сашей. Еще одно произошло чудо. От мужа не было пока ничего. Но я надеялась на чудо.