Королева красоты (глава)

Село Покровка, в дальнем, забытым Богом и начальством, Подмосковье, было разделено большой глубокой запрудой на шустрой речонке с незатейливым названием «Ручей». На добротной, широченной плотине запросто могли разъехаться две телеги. У крутого берега чернела мельница, с громадным водяным колесом. Это чудо техники соорудили "чокнутые" американские переселенцы, в далёком 1914 году. Сработанная ими мельница исправно служила до времён приснопамятной перестройки, пока её бесхозную и невостребованную не порушили и не растащили падкие на халявину людишки.
Поселение условно разделялось на верхнюю и нижнюю Покровку. В верхней, недалеко от обрыва, высился полуразрушенный Храм. На нём не было ни купола, ни креста, но зато тянулась к небу почти не повреждённая колокольня, без звонницы.

Дом лесника, в нижней Покровке, вернее место, на котором он стоял, считалось гиблым, проклятым. На слегка выступающем пригорке когда-то красовался поповский пятистенок. Батюшку в гражданскую кончили во дворе пьяные солдаты. Красные, белые, зелёные или какие-то иные бандиты, гулявшие по матушке Руси в это смутное время – ни кто уже не помнил. Поселился в его доме приезжий комиссарик. Ходил в потёртой кожанке, постукивая маузером в деревянной кобуре, болтавшейся на царской, офицерской портупее. Новая власть поставила его руководителем первой в волости, не считая «чокнутых сектантов» из Америки, сельскохозяйственной коммуны. Америкосы жили своей тесной общинкой на хуторе Яковлевском и в ряды революционных коммунаров вливаться не собирались. Остатки "басурманской коммуны" порешили в тридцать седьмом, как вражеских засланцев и шпионов.

Комиссар горлопанил на сходах громче всех, затыкая рот неугодным говорунам. Когда же ему пытались заткнуть рот - тряс маузером и палил в небо, делая страшную рожу. Его фамилия стёрлась из памяти, за давностью лет. Но имя, Яшка и мистическая история, связанная с этим комиссаром, навсегда вошла в местные предания, которые передавались из уст в уста, от поколения к поколению, вместе со сказками, легендами и прочим фольклором. Хутор Яковлевский, к слову сказать, с комиссаром никаким боком не был связан, а был назван так Бог весть когда, в честь святого апостола Иакова, брата Господня. Но, тем не менее, он посодействовал, в силу созвучия, сохранить в памяти сельчан имя пламенного большевика и первого председателя колхоза.

В тридцать втором году, уже, будучи председателем колхоза, Яков, чутко держащий нос по ветру, задумал надругаться над Храмом, согласно новому почину объявленному властями.
Причём совершить эту показательную акцию нужно было, по его задумке, публично, при большом стечении народа и в присутствии приглашённого начальства.

Правда Храм был давно разграблен, загажен и стоял без службы со времени убийства батюшки. Вместо Благовеста на колокольне висел безобразный огрызок, оставшийся после попадания пушечного снаряда во время боёв в восемнадцатом. Колокола со звонницы растащили безбожные коммунары. И, тем не менее, в село тянулись верующие со всей округи, и не только. На крытом медью и забранном патиной куполе сиял большой, зеркальный крест. Именно сиял! В солнечные дни это производило неизгладимое впечатление, сравнимое с чудом. Свалить этот крест и прекратить, раздражающее и порочащее его имя, паломничество, стало не только возможным, но и оправданным деянием для ярого безбожника, Яшки – комиссара. Акция была назначена на утверждённый начальством день. Согнать колхозников на Храмовую площадь не составило труда, но, не смотря, ни на уговоры, ни на угрозы и проклятья, найти исполнителей задуманного деяния комиссару не удалось. Только управлять лошадьми согласился цыган из разбитого невдалеке табора, за посуленного рыжего жеребёнка. За день до экзекуции Яшка самолично забрался на верхотуру, с неимоверным трудом, с нескольких попыток обвязал крест корабельным канатом и скинул оба конца на землю.

Пара лошадей, умело запряженных цыганом, тщетно пыталась свалить зеркальное чудо. Баро устрашающе щёлкал нагайкой, что-то шептал на ухо каждому коню, но большего, чем согнуть крест, почти параллельно земле и надломить у основания зеркальное покрытие – не удалось. Начальство по-английски укатило на антантовском Роллс-ройсе и народ, молча, разошёлся по домам. Председатель, залив с горя глаза, залез на крышу храма и с остервенением, под вопли сбежавшихся женщин, расстрелял крест из маузера. Зеркальные брызги, словно небесные слёзы, пролились на поруганную, затоптанную землю, покрыв её, сверкающим всеми цветами радуги, бисером. Почерневший от кощунства крест ещё долго ронял вспыхивающие в прощальном выдохе слёзы.

Яшка неожиданно заболел. Он усыхал на глазах, а потом и вовсе слёг. Подкармливала его и поила водой, приблудная юродивая нищенка, которая собирала по селу какую-то снедь, поданную, Христа ради, сердобольными русскими бабами. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, почти год он корчился от лютой боли и орал до кровавой хрипоты, не в силах подняться с провонявшейся лежанки, где сгнивал заживо. Господь, наконец, дал ему упокоение. В одну из ночей, поповский дом, был поражён молнией. Бывший герой гражданской войны, Яшка – комиссар, сгорел до скрюченной головешки.

В пятьдесят девятом году отец лесника, Пашка, по кличке ХТЗ, построивший дом на пепелище, довершил эту бесовщину. Залившись по уши бражкой, залез на храм, затянул трос на крышу, с помощью верёвки, один конец которой был к нему привязан, поднялся по приставной лестнице на купол и хомутами запасовал трос вокруг основания согнутого, обезображенного креста. А потом своим новеньким ХТЗ-7 сорвал крест вместе с куполом. Доволок до обрыва поруганную святыню и отвалом сбросил в запруду. Зимой тракторист провалился в прорубь у мельницы. Его останки, опознанные родственниками по неубиваемым, ленд-лизовским американским ботинкам, со стёртыми до подмёток каблуками, нашли в кустах на берегу нижнего омута только весной. Проржавевший до дыр остов вытащили турки и сдали в металлолом… В двухтысячном!

Читатель конечно вправе спросить, откуда, мол, взялись турки под Москвой? И куда это рассказчика занесло его больное воображение? Поверьте мне – эта мутная история крепко связана не только сюжетной и жизненной линиями, но также и линиями судеб наших героев. И эти линии, возникнув как бы сами по себе во времени, обозначенном в зачине, тесно переплелись и протянулись, вплоть до сей поры.

(продолжение следует)