Роман "Симулянты" часть I глава 15

Глава 15

«Вечный огонь преисподней»



Если послушать всезнающих зэков, судящих обо всем с безапелляционной категоричностью, как римский центурион в достославную не «нашу» эру, то живший на переломе прошлого и позапрошлого века Ульянов (Ленин) был таким же обиженным, как и наш попутчик «Лелик», а погоняло у него было Лена, и вполне возможно, что произошло это бесславное определение будущего вождя мирового пролетариата в отдельный от порядочного люда и поближе к параше угол, не где-нибудь, а на первом Казанском Централе, где он, по утверждению все тех же, не терпящих возражений источников, тоже в свое время сидел, и куда мы тогда только еще прибыли. И, видимо, что-то там «накосорезил». А иначе как же? Ведь не за одну же рыжую козлиную бородку и женоподобную пухлую внешность, обошлись с ним по всей строгости арестантской жизни дотошные до выяснения всех первопричин произошедшего и не склонные к применению крайних мер урки. Конечно, можно сказать, что все это было не так и попытаться выгородить Ильича, по прошествии стольких лет, под каким-нибудь веским обоснованием, но только, вряд ли, это удастся. Потому как один сомнительный эпизод из его биографии, не одно десятилетие старательно скрываемый историками марксизма-ленинизма и недавно обнародованный пронырами журналистами, опять же сведет все разговоры об этом на нет и оставит покоящегося в гранитном дворце под ультрафиолетовыми лампами Ильича под вечным сомнением. И, если уж на то пошло, то дело, по-моему, даже не в том, что вдруг неожиданно всплыло, что в разливовском шалаше он, находясь, как это звучит на фене, в «бегах», ночевал бок о бок с верным соратником по партии, а заодно и по весьма и весьма сомнительным связям с немецким генштабом Зиновьевым, а в том, что он натворил, в дальнейшем, увлекшись кровавым террором с царской семьей и прочим безвинно умерщвленным инакомыслящим людом, не по желавшим подвергать Россию-матушку такому дикому, причём, даже не робингудовскому эксперименту по социальному переустройству общества. Тот хоть отнимал у богатых и отдавал бедным, а этот, вообще, непонятно кому – на словах государству, а на деле, как у уголовников, в воровской общаг! Это же уму не постижимо, чтобы, мол, ради благих задач столь жестокую резню учинить, когда отец шел на сына, а брат на брата. И за что в него как мне сдается, не стрелять, как Каплан, в свое время, надо было бы, а книгами какого-нибудь великого моралиста, вот хотя бы того же Достоевского, как в школьные годы, по лысой башке взять со всей силы да и треснуть, тогда, глядишь, он что-нибудь да понял. Хотя, едва ли, ибо, по существу, это было бы ничем не лучшим ответом на насилие насилием, что, как мы уже имели возможность убедиться на бесславном большевистском примере да, и на действиях самих же, по отношению к нему зэков, приводит только к плачевным результатам. Впрочем, я опять отвлекся.



Тюрьма, как тюрьма, ничего особенного, в общем. Только округлые формы заостренных на макушках, как отточенные карандаши, башен, делали ее похожей на монастырь или старинную крепость. Внутри же, все было как везде – сплошные лабиринты. После весьма поверхностного досмотра, производивший его, подзывая каждого из нас поочередно, добродушного вида, лысоватый и с брюшком, надзиратель, указал нам на дверь туалета, за которой мы могли наконец-то, как люди, в нормальных условиях и не торопясь справить любую хоть малую, хоть большую нужду и умыться. А то и пошалить, пользуясь избытком времени, оставив, солидарно с другими побывавшими там до нас в несметном количестве и не дружащими с законом Васями и Петями, свой собственный индивидуальный автограф, накарябанный чем-нибудь острым, на одной из стен, с желтеющей и шелушащейся, на уровне глаз и выше белоснежного кафеля, побелкой. А что еще? Других вариантов нет! Ну не придаваться же нам от нечего делать, предположим, онанизму, на воспоминаниях о слабом поле и подстать невоздержанным, за что не возьмись, малолеткам. И с которыми, к слову сказать, «Лелика» оставлять было бы прямо-таки страшно. Так что ему, выходит, очень даже повезло, что их тогда там с нами не было.



А потом тот же самый пожилой надзиратель, что и занимался нами прежде, убедившись в том, что мы уже привели себя в порядок и слоняемся по коридору, в ожидании дальнейших распоряжений, отвел нас, коротким путем, вглубь незнакомого нам помещения и рассадил по разным «превраткам». А точнее, меня с Димкой в одну, а Колю отдельно, - и, должно быть, уже успев расспросить последнего, кто он есть по арестантской жизни. При этом, с простотой, которая, как известно, зачастую бывает согласно, поговорке, хуже воровства, уведомил нас о том, что нам там придется просидеть до утра на голом бетоне, не имея доступа ни к санузлу, ни к электричеству.



Короче, возражать было бесполезно, а ориентироваться приходилось по обстановке, и хорошо хоть мы с «Бешеным псом», полоскаясь в умывальнике, догадались запастись питьевой водой, набрав ее в довольно вместительные пластмассовые бутылки красного цвета с зеленой откидывающейся и отворачивающейся крышкой безошибочно узнаваемые, как из-под кетчупа, а в дальнейшем, освободившиеся у нас из-под крепкого чая, заваренного перед этапом и выпитого еще в поезде. Вот и слушай после этого подлых зэков, которые по всем «превраткам» рассказывают, что, якобы, казанская братва с порога тюрьмы встречает транзитчиков традиционно заваренным чифиром. Может они и про Ильича мне тоже наврали? А я ведь им, как последний идиот поверил!



Как бы там ни было на самом деле, опускать руки из-за этого, естественно, не следовало и, будучи уже запертыми на замок, мы с ним, первым делом тщательно обследовали предоставленное нам тюремщиками для ночлега помещение и, не без огорчения, конечно, убедились в том, что оно было глухим, и в нем отсутствовала всякая связь, как с внешним, так и с внутренним миром, а из этого неизбежно следовало, что, в плане выживания, рассчитывать, кроме самих себя, нам уже было больше не на кого.



На единственном окне плотно приваренный, толщенной с танковую броню, стальной щит и тройной ряд решеток, обитая железом дверь, «шуба» на стенах, два выступающих по внутренним сторонам от них бетонных лежака, тусклая лампочка в углублении над входом – вот и все удобства, которые были предоставлены нам заботливым демократическим режимом после длительного путешествия. Ну, ничего, нам не привыкать, особо-то мы, надо сказать, и не расстроились, сноровисто принявшись кипятить воду для чая в имевшимся у нас литровом «кругале», тотчас соорудив костерок из скрученной в «дровину» и подожженный спичками туалетной бумаги. Соответственно, как в охотничьей делянке, никем там для нас заботливо не приготовленными, а, как и все остальные, необходимые в хозяйстве, бытовые мелочи, наряду со сменными вещами, предусмотрительно припасенные и прихваченные в дорогу. «Все свое ношу с собой», вот он неизменный лозунг любого зэка, блуждающего по НовоГУЛАГовским пересылкам, что, гонимое ветром, степное растение – «перекати поле». Это мы уже давно для себя уяснили.

Однако же, как не старайся, а все равно всего не предусмотришь и об элементарной «открывашке» нам только мечтать приходилось. В поезде ее хоть можно было у конвоира спросить, а тут, при наличии выполняющих схожие функции надзирателей, как в заброшенных катакомбах, ори не ори, все одно никого не дозовешься. Нечего было даже и пытаться.



Зато «Бешеный пес» научил меня добираться до содержимого консервной банки без использования каких бы то ни было механических приспособлений, начиная от специального ножа и заканчивая примитивной заточкой, а точнее, просто положив ее плашмя на бетонный пол, и с минуту интенсивно потерев упертой в нее ступнею. Даже разуваться для этого не нужно. А я ведь и не предполагал раньше, что это происходит так быстро. Как пить дать, что на воле, никто из моих знакомых, ну ни за что бы до этого не додумался, окажись он, в приближенных к тем, в которых содержались мы тогда условиях, допустим, в каком-нибудь еще не заселенном квартиросъемщиками, новострое. Наверняка, так бы и лег спать, при наличии такого, легкодоступного рациона, голодным. Хотя бетонный пол, скорее всего, имеется в любом подъезде. Освобожусь, обязательно обучу этому методу всех своих ближайших, по дому соседей, на случай ареста, войны или экономического кризиса, той же разрухи. И много еще чему, из теории выживания, полезному. Пусть, мол, не расслабляются и не забывают, что у нас самая уникальная страна во всем мире, и она, как стоящее в поле дерево, прямо таки притягивает искрящиеся, в грозовые дни, по небу молнии. Вот, много вы найдете на свободе людей, которые, лиши их привычных прогрессивных достижений, не спасуют перед первыми же трудностями. Едва ли. Зато зэки, как повествуют книги отечественных и зарубежных авторов и, если вдруг кому-то будет не достаточно моих правдивейших заверений, ни чета им, не пропадут нигде, помести их, хоть в самое пекло планеты или же в ее ледниковый холод. Одно не пойму, на кой черт мне-то все это было нужно? Жил бы и жил себе по-своему, грешил бы и грешил по мелкому, да только не судьба, видно. Так и пришлось тогда жрать вместе с одним из этих непревзойденных вундеркиндов, бдительно охраняемого сообщества отверженных, подпорченную кильку, и запивать ее противным «лабазным» чаем в прикуску с отдающей уксусом конфетой-«подушечкой», а потом увалиться спать на постеленные, на бетон одеяла и фуфайки, которыми не плохо хоть нам с ним подфартило разжиться, «чисто из проявленного участия», у таких же, как и мы сами, бедолаг-урок в Сызранской тюрьме перед этапом.



И ладно бы хоть поспать ещё как следует дали, а то ведь я и глаз не успел сомкнуть, как нас уже подняли и зачем-то перевели в другую, прячущуюся в лабиринте переходов, «превратку», где предложили спозаранку на завтрак постную кашу сечку и спитой чай, но мы и оттого и от другого отказались, взявшись (так как нам уже перебили сон) опять варить на «дровине» чифир. А если вдруг аппетит с него разгуляется, то нам, мол, как мы решили, и одной хлебной пайки, утолить голод, пока что хватит. Исключительно по шансону: «А сечку жрите мусора сами…»



А часам к десяти утра, видимо, по одному с Москвой местному, казанскому времени, мы уже знакомились с татарской братвой в камере номер семь, так называемом карантине для строгого режима, расположенном на первом этаже трехэтажного здания старой, по всему той, еще дореволюционной постройки, и куда нас с «Бешеным псом», может быть, и зря, конечно, как это полагается и после полубессонной ночи, определили пришедшие ни свет ни заря на работу оперативники, ибо обмен был явно не равнозначный и на душе оставался такой осадок как будто нас в очередной раз обдурили. Так получив доступ к воде, канализации и электричеству, мы тотчас столкнулись с тем, что всякий раз добираться до них приходилось буквально шагая по головам – столько там постоянно содержалось в ожидании распределения по другим камерам или же, как мы с Димкой на экспертизу, приводимого и уводимого народу. Как во время войны на переполненном вокзале, когда билетов в кассах нет, проходящие поезда чрезвычайно редки, но все одно все жаждут побыстрее уехать. Итак, изо дня в день, по неделе и больше. Ну о чем можно поговорить с такими людьми, когда они непрерывно думая о своем, связанном с арестом, несчастье, слушают тебя в пол-уха, глядят вполглаза, а то и вообще как бы отсутствуют, лишь машинально кивая головой при общем обмене впечатлениями на предмет условий содержания и арестантской взаимовыручки, сравнительно с теми местами лишения свободы откуда ты прибыл, а где-нибудь через час, столкнувшись лоб в лоб с тобой в этой сплошной, словно вышедшей фаршем из мясорубки, биомассе, вероятнее всего, тебя уже и не узнают, а имени твоего, и подавно, не вспомнят. Будь мы с «Бешеным псом», предположим, ворами в законе, тогда, согласно их зачастую конъюнктурным представлениям о величии мира, другое дело, но, как это чаще всего у нас в родном отечестве происходит, по недоразумению подвергаемая репрессиям даже не криминальная ровня, вполне объяснимо, что никакого особого интереса мы у них не вызывали. Поговорили – и ладно! «А может и хорошо, что так», задумывался я частенько, а то ведь чернь, как явствует из мировой истории, никогда же не была по-настоящему преданна и благодарна. Все только в угоду моменту. Христос, уж на что был мессия, и того «под всеобщий одобрямс, - по выражению какого-то из современных сатириков, - в конечном итоге, и предали и распяли». Каждый, конечно, решает сам за себя и, потому я уж не берусь говорить за Димку, но мне категорически не хотелось посмертной славы, пусть даже и самого иногда пробивало на правозащитные проповеди, - впрочем, об этом чуть позже.

Не в лучшем положении, видимо, оказался и выведенный тем же утром, почти одновременно с нами, из соседней «превратки» «Лелик», ибо, если уж тюрьма перенаселена, (хоть это, наверное, и не самое точное слово), то это, как правило, отражается на каждом ее обитателе, причем не зависимо от криминальной масти, - и «обиженные», следовательно, тут не исключение. Деньги и политические мотивы, разумеется, тоже играют свою роль, но сейчас-то мы пишем о простых людях.



И, как его отделили в который раз от нас, поместив, так сказать, «к своим», толи в первую, толи во вторую камеру, - теперь уж, по прошествии лет, я точно не помню, - то больше мы уже нигде там с ним не пересекались. Ибо даже в известный «час пик», когда весь Централ, поэтапно, минут на сорок выводится и распределяется по разным прогулочным дворикам и есть шанс, придерживаясь здешних метких словечек, «словиться» где-нибудь по пути, как-то: вне корпуса или же в коридоре, то и с таким совпадением как то нам не подфартило. И в силу всего этого, немудрено, что я на время о нем забыл. И не то, чтобы его жизненная драма совсем уж меня не заинтересовала и сам он как человек, потерявший свое лицо и скатившийся на самое дно арестантской жизни, не заслуживал сочувствия и внимания, а просто из-за постоянного засилья целого букета отвлекающих факторов, ну не до него мне как-то тогда было. И все тут! Да что там до него, пусть и обитавшего со мною в стенах одного учреждения, но все таки на отдельной, разграниченной территории, когда с моим непосредственным сокамерником «Бешеным псом» в том, круглосуточно кишащем человеческом муравейнике, обозначаемом как камера номер семь – «карантин», и то, мы чуть было не потеряли друг друга из вида. Ибо с первых же дней приноровились спать и бодрствовать в разное время суток – я днем, а он ночью. И не потому, что нам так хотелось, а просто к этому вынуждали, диктующие свою волю, суровые жизненные обстоятельства, а именно: ну, понаворила там «заботливая» администрация, на сорока квадратных метрах и при трехметровой высоте потолков, в пять ярусов нар, но все одно же тем самым проблему с нехваткой спальных мест не решила и всех нуждающихся ими не обеспечила, вот и приходилось выходя из положения отдыхать строго поочередно. Словом, права наши как всегда нарушались и вместо десяти человек, как это положено по всем международным нормам (с учетом обеспечения четырьмя квадратными метрами жилой площади каждого задержанного) нас там размещалось, с каким-то неукоснительным постоянством аж, под добрую сотню. Да и температура воздуха, по шкале Цельсия, в помещении достигала приблизительно той же самой, что и число заключенных отметки, то есть по градусу на каждого, и как мы еще заживо не сварились там прямо не знаю, ибо пот лил с нас градом и вещи пропитывались им моментально, что попавшие под непрерывный тропический ливень, или в вечно кипящий котел преисподней. Вот она самая настоящая прожаровка! И казалось бы, кровососущие насекомые, эти неизменные спутники всех тюрем, должны были бы тогда в этой губительной для всего живого атмосфере, разом погибнуть, будучи занесенными от куда-то, но, однако же, ничего подобного не происходило, и они, видимо, давно приспособившись, плодились там питаясь нашей арестантской кровью, в неимоверных количествах – что вши, что клопы. И вывести их было ничем решительно невозможно, каким бы ты ни был сам уникальным чистюлей, ибо численно они, нас людей, значительно превосходили и бегали сметая все на своем пути, что стада, напуганных пожаром, бизонов, по девственным американским прериям, каких теперь уж, конечно же и со спутника, не сыщешь, но хорошо знакомых каждому читателю по книгам Фенимора Купера и прочих, снискавших себе мировую славу на этой тематике, авторов.



Дело шло к зиме и оба из двух имевшихся в камере окон, видимо, во избежание сквозняков и в связи с близким расположением от них спальных мест, были плотно завешаны, запихнутыми по краям внутренней решетки, одеялами и, как-то уж так повелось, что для проветривания помещения, никогда не снимавшимися. Ибо кому это было нужно, да и спящие сразу бы завозмущались, продрогнув до последней косточки, будто приводимые в чувство под ледяным душем в вытрезвителе. «Жар костей не ломит», частенько успокаивали себя многие этой, с тяжелым вздохом, произносимой вслух расхожей мудростью, тем самым, как бы мирясь с создавшимся непростым положением. Да и мне самому, ничего не оставалось как следовать их примеру, ибо известно же, что один в поле не воин, а со своим самоваром в чужой калашный ряд не ходят. Единственное спасение в свежем воздухе! Пусть доступном по сорок минут в сутки на заплеванном и прокуренном дворике, но все же! а иначе и сам не заметишь, как откажутся работать зараженные туберкулезом легкие, ибо что не говори, а среда там для размножения палочек Коха, была более чем идеальная. Понимая это, я то прогулочным моционом никогда не пренебрегал, а вот «Бешеный пес», в отличии от меня, редкий день не халтурил и, как тут не отметить, что еще и поэтому мы с ним практически не виделись, рискуя как-нибудь при встрече просто напросто не узнать друг друга.



Видимо, дело уже шло именно к этому. Но тут как-то под вечер среди толкущихся у электрических розеток сокамерников, собирающихся с помощью воткнутых в них кипятильников довести до нужной стадии приготовленную под чай в больших и маленьких, алюминиевых и эмалированных кружках воду, я вдруг мимоходом разглядел знакомые, явно обросшие уже не трехдневной стильной щетиной черты, бесспорно принадлежащие моему земляку Димке. Как же я обрадовался, как же я обрадовался, не выразить словами.



- Привет, дружище! – от избытка чувств, похлопывал я его по плечу весьма энергично, - А я-то думал, что ты давно уже на экспертизу «отчалил».



- А это ты, Ветер, - узнал он меня, как мне показалось, не сразу - Куда там… все еще здесь… «купца» будешь?



- А как же!

- Тогда присоединяйся.



И вполне объяснимо, что сильно настрадавшись от духовного одиночества, я сделался по родственному сентиментален и излишне откровенен и, в процессе совместного чаепития, посветил его в наши с Серегой Платоновым планы по введению врачей в заблуждение относительно как его так и моих умственных способностей. Отчасти уже, кстати, как описывалось до этого, весьма успешно реализованные на амбулаторном психиатрическом освидетельствовании и, стало быть, настоятельно требовавшие своего дальнейшего воплощения в стационарных условиях, как самое, по нашему с ним обоюдному мнению, эффективное средство противостояния следственному и судебному произволу, который мало того, что незаслуженно, как мы считали, заключил нас под стражу, но и обрекал, в дальнейшем, судя по всему, на довольно продолжительный лагерный срок, согласно статьям уголовного кодекса, которые нам тогда вменяли (Да простит меня читатель, за некоторое занудство!)



Это была с моей стороны естественная потребность живого человека поделиться с близкой душой своими горестями. Некоторые, в таких случаях, как я помню из хрестоматийного чеховского рассказа, разговаривают с лошадью. Мне же оставалось только надеяться, что я не докатился тогда до подобного абсурда. Да и «Бешеного пса», как то не хочется сравнивать с той «гривотрясной» животиной. В этом отношении, мы с ним, несомненно, были друг для друга настоящей находкой, ибо хоть и говорят, что спасение утопающих дело рук самих утопающих, но и взаимовыручка тоже никогда не помешает. Пусть и морального только толка. Да и время за оживленной дружеской беседой всегда бежит быстрее, - оно же известно. Есть же такая сказка про лягушонка продолжавшего упорно барахтаться в кувшине с молоком и в конце концов сбившего его в масло и выбравшегося наружу, в то время как, попавший вместе с ним туда товарищ по несчастью, отказавшись от борьбы, немедленно утонул. А ведь могли бы остаться живыми оба, да и добиться положительного результата намного быстрее. Действуй, они тандемом. Поучительная, в общем, история.



Да и хорош я был бы фрукт, если бы, со своим свежеиспеченным другом, не посчитал нужным поделиться, могущими быть и ему полезными, наработками. Нет уж, пусть пользуется – я не жадный! – решил я и, думается, правильно сделал.



Ибо на утро (а мы проболтали всю ночь) его увезли.



А меня безо всяких видимых причин и не посвящая в истинные причины оставили там, в тюремном карантине, еще на какое-то, неопределенное время, приведя, тем самым, в полнейшее недоумение: почему сложилось именно так, если мы с Димкой приехали в казанскую тюрьму дней десять тому назад одним этапом и из этого, как бы само собою разумеющимся образом следовало, что и в республиканскую психиатрическую клинику, мы тоже должны были бы отбыть вместе; но, однако же, этого не случилось.



Сокамерники, из числа татарстанцев, которым я в двух словах объяснил свою ситуацию и которые, как я рассчитывал, должны были быть более сведущи, чем я, в этих административных «заморочках», так как они все как один являлись завсегдатаями этого учреждения и, стало быть, таких, как я, этапников держащих путь через него на обследование в «дурку» (и, соответственно; уже пройдя его обратно) повидали на своем веку не мало, были убеждены в том, что это произошло из-за того, что у меня в том самом, по их словам, 18 отделении республиканской психиатрической клиники, куда я и ожидал день ото дня своего распределения, содержался подельник, (если еще не забыл, конечно, читатель – Сергей Платонов) определенный туда ранее, и психиатры, выходит, не желая, по тем либо иным соображениям, чтобы мы с ним там, встречались, специально тянули время до его выписки. Но я все равно, принимая во внимание эти соображения, терялся в догадках. Так продолжалось еще две недели и грозило уже перерасти в фобию, причем в ее самую тяжелую и запущенную форму, с которой даже врачам с мировым именем ни за что было бы уже не справиться, так что мне тогда и «косить» под дурака для избежание незаслуженного осуждения было бы, разумеется, не нужно, ибо тут уже и так все бы стало предельно ясно, всем, включая и моих товарищей по несчастью и сподвижников по симуляции – Серегу и Димку, которые бы ко всему прочему, вероятно, навсегда тогда потеряли в моем лице надежного партнера по упорному отстаиванию своих прав и свобод, вопреки навязыванию нам властями очередного 37-го года, потому как мне это было бы уже, как и все вокруг, глубоко безразлично и выходит не нужно, но тут вдруг боженька, видимо, надо мною, - возможно, из сочувствия к нашей общей, коллективной задаче, - смилостивился и мне наконец-то надзиратели велели укладывать манатки и отправляться на экспертизу.



- Давай, давай… конвой уже ждет, - буквально выгоняли они меня из камеры, - А то, гляди «воронок» без тебя уедет (ну это уж они, конечно, загибали!)



Другими словами, при подходе с юмором, это была обычная писательская командировка для сбора материала к написанию второй части книги, в которой все хорошо, вот только ее названию пришлось придать обратную последовательность букв, дабы не отходить от смысла и соблюсти, при этом, определенные приличия, пусть даже и кому-то, в свете последних, бескомплексных литературных тенденций, это и покажется совсем уж излишним. Ну да – что уж тут рассусоливать – читайте!