Роман "Симулянты" часть I глава 7

Глава 7

«Сердцу не прикажешь»



Кто-то, видимо, проводил лето на турбазе, кто-то на даче, кто-то услаждал слух в обществе приятных девушек на Грушинском фестивале бардовской песни, под Самарой, в районе Федоровского холма. В общем, все изгалялись, как могли, а мы с Серегой Платоновым, этапированные обратно в Сызрань методично тупели, глядя на окрестные деревенские виды из тюремного окна. Ладно, хоть щит железный с него недавно сняли, в рамках гуманизации пенитенциарной системы, а то бы и этого удовольствия у нас не было. Правда, местные жители, из состава вышедших, по выслуге лет, на пенсию, либо не дослужившиеся еще до этого льготного возраста сотрудники изолятора или, как их в старину правильнее называли, надзиратели (которым в незапамятные времена выделили по соседству с трехметровой кирпичной стеной кутузки, по клочку земли со сколоченным на нем из смехотворных материалов – шифера и прессованных опилок – домика на двух хозяев и, используемой под приусадебное хозяйство, клумбой) были этим новшеством весьма и весьма недовольны, так как «постояльцы», некогда изолированного от них объекта, активно внедрялись теперь в их частную жизнь, доподлинно зная, куда и во сколько они уходят и в каком неадекватном состоянии порою возвращаются назад в свое семейное гнездышко. И это еще что, некоторые особенно неугомонные арестанты пытались даже вступить с ними в близкое родство, день и ночь охмуряя их дочерей, торопящихся, в фокусе их непосредственной видимости с учебы домой или наоборот, что собственно без разницы. Либо эффектно выцокивающих каблучками по асфальтовым дорожкам, после танцулек. Словом, страсти вокруг этого накалялись не шуточные. «Не надевать же на девочек паранджу», роптали отчаявшиеся что-либо изменить отцы подрастающих красавиц, в одночасье оказавшиеся, вместе с ними, как на телевизионном реалити-шоу, предметом непрестанного внимания многоокой, развязной публики. Опять же до определенного предела, ибо сами они, разумеется, в сексуальном плане были не в счет – мы же ни какие-нибудь там извращенцы. А выбор, вместе с тем, и, без этих оговорок, представлялся шикарный. Но по мне так симпатичнее других была тугозадая вертлявая Олеська, давно уже, надо сказать, перезнакомившаяся со всеми «охочими» до этого дела обитателями централа, но с которой я по возрастному цензу, вряд ли, мог бы в женихи сгодиться. К тому же, тема «старпера» и Лолиты в мировой литературе, если мне не изменяла память, была давно уже досконально исследована (если не самим Набоковым, то его подражателями), а мне, как отъявленному бумагомарателю, видимо, хотелось «поманьячить» над каким-нибудь более свежем сюжетном раскладе, не размениваясь на всякие банальности. Вот я и ограничивался, не имея пока такового, благостными умиротворенными воздыханиями, соответственно, не переходящими за грань приличия, дабы, упаси Боже, не потревожить эту чистую юную душу, в самом начале ее жизненного пути. Ну, почти что как Дон Кихот Ломанческий, который, возрождая на испанских просторах традиции достославного рыцарства, слагал дебелой крестьянской девушке чудные, чудные элегии, даже не ставя ее в известность об этом. Да и мой вдохновенный попутчик на стезе симулятивного противостояния Серега Платонов, задерживаясь, как и я, частенько и только в своей камере, у окна и обмениваясь со мною, благодаря их близкому расположению, впечатлениями об увиденном, тоже вскоре нашел свою симпатию среди, если, конечно, так будет прилично выразиться, сонмища надзирателевых дочек, в лице наиболее приглянувшейся ему Олеськиной сестры – Юльки, которая, для сведения, была чуть постарше ее, долговязая и светловолосая. Что, естественно, требовало выхода: вот он и отправил ей как-то в огород любовное послание, и не как-нибудь, а по древнему африканскому методу; единственно, с использованием современных, подручных материалов, а именно: с помощью свернутого из старых газет в форме обыкновенной трубки ружья и, слепленного из хозяйственного мыла, валанчика-пульки, который и нес в себе рукописный заряд нежности, устремлявшийся точно в цель, при наличии небольшой сноровки и сконцентрированного усилия легких; и на что я, по отношению к брюнетке Олеське, скорее всего, вряд ли когда бы отважился, по ранее указанным причинам. Однако, и у Сереги все вышло не так гладко, как ему, вероятно, того хотелось бы, ибо посланная им, таким экстравагантным способом, любовная записка была, в тот же день, найдена на помидорной грядке, ее вечно угрюмым папашей, в недавнем прошлом, как я слышал, воспитателем с малолетки, который, прочтя ее, долго потом в исступлении тряс кулаком в направлении сотен высыпавших из тюремных окон уголовных рож, наверняка, консолидировавшихся для него в одну единственную – улыбающуюся и ненавистную. Такие вот дела! Любовная история набирала силу, и, вероятно, могла бы иметь самые что ни на есть непредсказуемые последствия, до которых нынешним, всяким там, теле - и книжным «мыльным операм», что означает, «курить да курить», не получи он как-то по почте письмо от загадочной Елены, которая на двух тетрадных листах объяснялась ему в своем при серьезнейшем чувстве, утверждая при этом, что она является секретарем суда и с первого взгляда воспылала чувством к нему, как только его завели, в феврале месяце, на продление санкции на арест в судейский кабинет. Где она, следовательно, сидела, чуть в сторонке, за письменным столом и фиксировала весь этот процесс. Серега был поражен и очарован и, конечно же, тот час забыл о своем безответном увлечении Юлькой, под воздействием довольно таки определенной заявки на столь многообещающий «амор». А заодно и предыдущем – некой Ольгой, администратором продуктового магазина, которая была его законной женой, но не дождавшись еще выяснения судом степени его вины и, тем более психиатрической вменяемости, по процедуре уголовного преследования, махом развелась с ним и выписала со своей жилплощади; и что не обошлось, как он предполагал, без участия его всесильной тещи, работавшей, кажется, большой начальницей в гор администрации, и о чем он, в свою очередь, «прожужжал мне все уши» по этапу да и теперь, сидя «на киче»* и не довольствуясь одним «голосовым» сообщением, регулярно извещал в «мульках», так как мы по-прежнему, как подельники, содержались по разным камерам, но тем не менее, что уж тут скрывать, всех наших индивидуальных телодвижений и сердечных тайн были в курсе. «Юный Казанова» был настолько сильно заинтригован этим неожиданным обращением к нему таинственной и, несомненно, прекрасной незнакомки, что первоначально, помниться, даже засомневался в его правдивости, полагая, что это какой-то неудачный розыгрыш и предлагая мне, как единственному там близкому ему человеку, выслать по арестантской «дороге», состоящей из многочисленных, натянутых между нашими жилыми помещениями вязочек («коней»), это самое любовное послание, чтобы я, дескать, убедился в его подлинности и составил на этот счет свое мнение, и на что я, хорошенько подумав, по тем же каналам связи, отказавшись его читать, предложил ему не теряться в догадках, а написать очарованной им судебной работнице, по указанному на конверте адресу, ответное письмо и подождать от нее повторных подтверждении серьезности ее намерений, к тому же на все про все, по моим расчетам, должно уйти максимум две недели, и разве же мы ими не располагали? С чем Серега благоразумно согласился и пропал из зоны досягаемости, как абонент – опять же, вынужден уточнить, редкостной в те годы в камерных условиях – сотовой связи, ровно на сутки, похоже, сочиняя ей какую-нибудь эпистолярную арию в том же духе, что сотворила ему и она, тогда как я, тем временем, не находя себе занятия и поостыв не много к вечно мельтешащей под окнами Олеське, принялся просматривать, чудом неиспользованные еще на самокрутки и какие-нибудь прочие повседневные потребности, обрывки старых газет, которые, кстати сказать, были в большом дефиците и редко когда обновлялись, так как администрация СИЗО города Сызрани, в категоричной форме отказывалась принимать от родственников с передачками прессу, при чем ни как не аргументируя свое очевидное самоуправство. А та, что у нас имелась, в основном привозилась самими же заключенными с этапом – оттуда, где режим содержания был чуть послабже, - обычно из ИВС, и где по идеи он должен был бы быть как раз наоборот намного строже. Но, как говориться, каждая метла метет по-своему – и особо-то с этим не поспоришь.



«(…) Нет пожалуй, ни одной такой страны в мире, где бы власти так беспардонно обманывали свой народ, как это делается в России (…) Разве что в какой-нибудь банановой республике, живущей по законам джунглей», - упоенно читал я статью журналиста Вячеслава Костикова в газете «Аргументы и факты», бережно собирая ее по клочкам, как подвергнувшуюся разрушению, реликвию. А отсюда, не имея семи пядей во лбу и природного дара к аналитическому мышлению, не трудно было догадаться, почему заправилы здешнего новогулаговского мирка, так целенаправленно оболванивали нас лишая доступа к какой бы то ни было, не подвергнувшейся цензуре информации, а вместо нее, методично подсовывали нам в специально приспособленное для всевозможных нужд дверное окошко, ту же «кормушку», рафинированную газетенку карательных органов под глумливым названием «Тюрьма и воля». По зэковски «сучка». А то еще вдруг, мол, невзначай прозреем, пока сидим, вот ведь как! Но не взирая, на все это нелегкое для нас из-за отсутствия движений и мыслительной нагрузки, времяпрепровождение (не все же любят в карты резаться и по нарам прыгать) мы с Серегой Платоновым стоически продержались все три летних месяца, ушедших на согласование документов между инстанциями, прежде чем были препровождены в город Казань на стационарное освидетельствование, так как на «пятиминутке» мы повели себя, как и договорились, отчаянно отмалчиваясь, то есть, как надо! и врачи, разумеется, недовольные этим, даже не скрывали своих последовательных шагов «по выведению нас на чистую воду», о чем как помнится, персонально ставили, что его, что меня в известность на прощание в весьма и в весьма неуравновешенной форме. Сдавали, сдавали у них нервы! (А то еще, говорят, не заинтересованные лица – ну – ну!). Психиатры то же мне – один в один психопаты – менты. Но это из области внешних сношений, а в личном плане, ответив прекрасной незнакомке, по имени Елена, которую, к своему великому сожалению, Серега все никак не мог вспомнить, на ее первое письмо, он с нетерпением ждал второго, с подтверждением серьезности ее любовного чувства к нему, но такового, увы, все так и не было и как ему представлялось, исключительно по вине тюремной цензуры, которая его просто напросто, как это звучит на здешнем сленге, «морозит». Поэтому этап, по его словам, путал ему все карты. И в связи с этим, когда ему уже сообщили об отведенном часе на сборы, он меня очень просил перед отъездом, чтобы я захватил это самое буквально, мифическое письмо, если оно вдруг все-таки придет и когда я отправлюсь в Татарию, следом, с тем, чтобы передать ему его уже там, на месте; так ему, стало быть, нетерпелось разобраться в этой чудной загадке; и крича мне об этом во весь голос в «решку»**: что, мол, он свою «хату» уже в известность поставил и что, дескать, корреспонденцию от Лены мне тут же переправят «контролем»***, как только ее получат.



Честно сказать, я думал, что этот неудержимый поток доскональных подробностей никогда уже не кончится. Но он все же милостиво перекрыл его, что сантехник, прорвавшийся водопроводный кран, при чем так же резко, как и обрушил:



Ясность полная…прогон принят, - не щадя голосовых связок, орал я ему в свой черед тюремными словечками, на глазах у вертящей бедрами Олеськи, и, мысленно отмечая для себя: “Значит едем!”- с внезапно нахлынувшим волнением, что даже не удержался и помахал на радостях, высунутой наружу ладошкой, исподволь следящей за нашим разговором, провинциальной приме. Которая, как ни поразительно, но мне ответила - да еще каким расчудесным образом – воздушным поцелуем!



Ой, ты моя маленькая,

Дульсинея Тобосская – “ Засра…кая”,

Тобишь Олеська “Помидорная”,

Надзирателева дочь, – слагал я в уме первые строки, посвященной ей, изумительной элегии, которую как-нибудь на досуге собирался обязательно завершить.



А через неделю и меня назвали на этап, и я принялся спешно укладывать “сидор”***, в который, по мимо “мыльно-рыльных” принадлежностей и “насущного ” **** попали две совершенно замечательные книги из тюремной библиотеки, которые по возвращении – честно, честно ! – я намеревался туда вернуть. А вот какие это были книги, и вернул- ли я их в тюремную библиотеку, как и многие другие, произошедшие с нами в пути, немаловажные подробности, можно будет узнать, выходит, уже в последующих главах, пишущейся так сказать, “на колесах” патриотически-неотложной ( как репортерская «злободневка» и, в тоже время, классически –“нетленное” произведение) поэмы, которая есть шанс, быть может, научит власть придержащих – люд бесправный уважать!



* «Кича» - место заключения.

** «Решка»-тюремное окно (жаргон).

*** «Контроль»-корреспонденция, груз, передаваемый с повышенной требовательностью, и соответствующий записью в специально заведенную тетрадь (“тачковкой”).

**** «Сидор»-сумка.

***** «Насущное»-чай,курево, сладкое.