Sol atrum

- Да, мама, - успокоившись, сказала она.
- Я напугала тебя, Медея, - мягко сказала женщина. – Но ведь ты знаешь : для того, чтобы позвать бессмертного, нужно отпустить свою душу – без этого нельзя. И ты должна быть готова к тому, что однажды твоя душа… Не вернётся в тело…
- Что это значит? – излишне резко спросила Медея.
Она больше не казалась ни испуганной, ни взволнованной. Даже сердце почти не стучало в груди. Слова матери, казалось, даже не задели её: она всё также спокойно и внимательно смотрела в голубые материнские глаза.
- Ты и без меня это понимаешь, Медея. – Скитания души – хуже смерти. Мне не хочется, чтобы ты и впредь играла с огнём.
Девочка чуть прищурилась.
- Бессмертные обычно являются людям без предупреждения. Их не нужно звать. Но ты… Отчего ты не хочешь меня видеть? – спросила она.
Женщина шагнула к Медее, но девочка резко отшатнулась, уклоняясь от ласково протянутой к ней руки.
- Не нужно, мама. Прошу, ответь на мой вопрос.
На секунду Медее показалось, что в глазах матери блеснули слёзы.
- Медея…
- Да, мама?
- Медея, ты не понимаешь… Тебе только двенадцать лет… Ты ещё очень мала.
Девочка гордо вскинула голову, и в её тёмных глазах зажёгся злой огонь.
- Отчего же? Я очень хорошо понимаю. Ты ненавидишь моего отца за то, что он некогда оставил тебя. Ты ненавидишь меня, Абсирта и Халкиопу, потому что мы его дети. Не слишком ли много в тебе ненависти, мама?
Женщина покачала головой.
- О нет, Медея, нет, я больше не могу ненавидеть. Ненависти давно нет в моей душе. Я пережила её, и теперь у меня осталась только пустота… Да… Во мне, Медея, всё умерло, всё! И лишь в одном ты прав: мне больно тебя видеть. Я не знаю, откуда берётся эта боль. В тебе кровь Ээта, и её в тысячу раз больше, чем моей. Ты очень похожа на того, кто причинил мне столько страданий. Я понимаю, что ты ни в чём не виновата, но ничего не могу с тобой поделать…
Мать покачнулась и закрыла лицо руками. Ветер трепал её длинные волосы, морские волны обволакивали босые ноги, а на грудь капали и убегали в вырез платья крупные искрящиеся слёзы.
Женщина отняла руки от лица и изумлённо посмотрела на дочь.
- Медея… Девочка моя…
- Не надо, мама, - глухо сказала Медея и зашагала взад-вперёд, обхватив себя руками, точно ей внезапно стало холодно. – Ничего больше не надо. Я столько лет ждала от тебя любви – и не дождалась её. Наверное, мне не суждено увидеть в этой жизни ни любви, ни тепла… Я понимаю тебя, мама. Мне жаль тебя… и себя… А ещё сильнее – своё обманутое доверие, свою дочернюю любовь, которая не нашла ответа…
Женщина пристально посмотрела на дочь и молча закрыла лицо руками.
- Почему ты плачешь? – спросила Медея.
Мать вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
- Ты моя дочь, я люблю тебя, и мне больно, что ты этого не понимаешь. Ты ещё очень мала, ты не знаешь. Как можно одновременно любить и ненавидеть, тосковать без человека и погибать с ним… Я не могу тебе этого объяснить… Когда-нибудь ты сама это поймёшь.
Медея неестественно засмеялась. Змеи-браслеты на её руке зазвенели, сверкая рубиновыми глазами. Казалось, они тоже смеются вместе с хозяйкой.
- Нет, мама, нет. Есть любовь, есть ненависть – третьего не дано. И напрасно ты считаешь меня ребёнком. Мне пришлось слишком рано повзрослеть.
- Медея, - начала мать, но внезапно замолчала, увидев предостерегающе выставленную вперёд ладонь девочки.
- Нет, мама, не говори ничего.
Они ещё долго стояли и молчали, глядя на догорающее на Западе солнце. Чайки лениво кружились над водой. У самой кромки воды дочь служанки Иолаи, сидя на корточках, собирала ракушки, оставшиеся после прилива на мелководье. Она внимательно осматривала каждую раковину, вертя её в руках, отбрасывала тусклые и поломанные, и они с негромким плеском падали в воду.
«Всё в жизни похоже на эти ракушки,- внезапно подумала Медея. – Всё должно быть абсолютно гладким и красивым. А вёс остальное нужно бросать… бросать без жалости… Как ракушки в воды Эвксинского понта…
Медея тогда ещё не знала, ЧЕМ ей придётся заплатить за это убеждение, сколько ошибок она из-за него совершит. Ей было известно только одно: она никогда от него не отступится.
Никогда, чего бы ей это не стоило.
- Как Ээт? – негромко спросила мать, нарушая звенящую тишину.
- Отец здоров, - сухо ответила Медея.
- А Абсирт и Халкиопа?
- И они тоже.
- Я юноша Перс, брат Ээта? – со странной улыбкой спросила мать.
Медея напряжённо улыбнулась в ответ, но её глаза настороженно сверкнули.
- Перс – уже почти зрелый муж. Я не хочу говорить о нём. Он злой человек, и когда-нибудь он причинит нам зло. Если уже не причинил…
Мать вздрогнула, но промолчала, глядя вдаль невидящими глазами.
- Мы с тобой теперь совсем чужие, - вдруг сказала она тихо, будто бы самой себе.
Медея машинально гладила пальцем медную змейку браслета, не зная, что на это сказать. Внезапно на дороге, ведущей в город, появилась высокая фигура. Человек приблизился к побережью, и, когда уже можно было различить его лицо, мать слабо вскрикнула и выставила перед собой согнутую в локте руку, словно бы пытаясь от кого-то защититься. Медея вскинула голову, и её сердце тревожно дрогнуло: навстречу ей, глядя под ноги, медленно шёл отец.
Он был высок и очень хорошо сложен: лучший бегун и метатель диска во всей Колхиде. У него было довольно молодое лицо, остроконечная чёрная борода, тёмные курчавые волосы, такой же, как у Медеи, нос с горбинкой и раскосые глаза – два чёрных солнца на загорелом мужественном лице. На нём были длинные царские одежды, затканные пёстрыми узорами. В левой руке он держал посох с искусно вырезанным набалдашником в виде головы хищной птицы. Конец посоха временами с лёгким шорохом касался прибрежного песка.
........................................................................................................................................

Продолжение следует...