Симплиссимус

Симплиссимус



Симплиссимус шел по тротуару, стараясь как можно плотнее прижиматься к стенам домов. Проемы подворотен представляли для него немалые проблемы. Каждый раз он впадал в их черные зевы, опрокидываясь на бок с такой силой, что его скелет в момент соприкосновения с асфальтом трещал как маракасы в руках виртуоза-ударника. Симплиссимус терпеливо сносил эти оказии, так как знал, что обойти все предательские пустоты подворотен он не в силах. Слишком опасно было отлепляться от спасительной тверди стен.
Он шел так уже три или четыре часа. Все было бы ничего, да только ноша Симплиссимуса, и без того объемная, что делало неудобным ее столь длительное кантование, от многочисленных падений стремительно теряла свои привычные формы. Сволочь-продавщица нарочно подсунула ему такую хилую коробку. Из-за этого книги, плотно набитые во все пространство коробки, по истечении часа так и норовили вывалиться из обширных трещин и разрывов.
Поначалу Симплиссимус стойко сносил все неудобства. Мысль о том, что эти книги дадут ему несравнимую ни с чем столь желанную свободу, придавала его истощенным телесам невесть откуда берущуюся энергию. Но что-то подсказывало ему, что эти, невесть откуда берущиеся силы необходимо экономить. А потому Симплиссимус, вжимаясь в изуверски-мучительную фактуру стен домов, сантиметр за сантиметром продвигался к пока еще далекой цели.
Помимо плотно спрессованных томов, придававших вес его ноши тяжесть, сораз-мерную с только что промелькнувшим трамваем, в карманах и за поясом штанов Сим-плиссимуса уместилось почти такое же количество драгоценных произведений человече-ской мысли. Симплиссимус не стенал, не жаловался, ибо сознание того, что все скоро закончится и он обретет желанную свободу мысли, обращали его тело и дух в естество сверхчеловеческое.
А потому он шел, стиснув челюсти в невероятно-последнем усилии, ибо в них были зажаты ручки объемной сумки. Там, в полном порядке, в соответствии с хронологией появления на свет скрижалей мудрого знания, теснилось еще несколько объемных томов этого величайшего из живших когда-либо людей. Ибо знания, заключенные в его произведениях, были бесценными. Они указывали страждущим воли людям цель и давали средство для ее достижения.
Еще вчера Симплиссимус пребывал, как и все, в темноте невежества и страдания. Его угнетало отношение окружавших людей к стремлению просветить этих заблудших. Но одна случайная встреча, как дар судьбы, открыла Симплиссимусу путь к свету и сво-боде. Его благодетель объяснил, что нужно сделать, чтобы стать властелином своей жизни. Указав место, где он совсем недавно обрел свет и истинный разум, подробно объяснил, что нужно сделать и как туда пройти.
Преодолев невероятные трудности, Симплиссимус прибыл в это сакральное место, почему-то называемое людишками «Книжным магазином». Едва справляясь с волнением Симплиссимус объяснил продавщице, что ему нужно. Продавщица, удивленно подняв брови, спросила:
-- Вам упаковать все сразу, или разбить на несколько упаковок?
-- Все-все… Сразу… Вот у меня сумки.
-- Сюда не войдет. Надо еще коробку?
-- Зачем? Я хочу видеть все книги сразу. Вдруг перепутается как-нибудь?
-- Проверите. А потом упакую…
И на протяжении часа Симплиссимус, напряженно вглядываясь в каждую книгу, подаваемую ему продавщицей, с душевным трепетом читал на обложках каждой из них святое имя автора: «Виктор Пелевин». Симплиссимус, не обращая внимания на откро-венно-насмешливые взгляды продавщиц, сосредоточенно укладывал второй комплект всех сочинений этого автора. Так, на всякий случай, если какая-нибудь из них потеряется, у него останется дубликат. Ибо его благодетель строго настрого указал Симплиссимусу на абсолютный и последовательный порядок прочтения всех томов. Только в этом случае он гарантировал постижение света Истины и свободного Разума. Он особенно подчеркнул в завершении своего наставления, что ничто в конце постижения святых текстов не обременит сознание и душу обладателя сих сокровенных тайн. Его посетит полное и незамутненное никакими мирскими заботами состояние нирваны…

-- Ну, что ж, коллега, это далеко не первый случай такого умопомешательства. Этот еще долго продержался. Обычно, хватало двух, от силы трех текстов этого литератора. Причем, неважно, каких.
-- Да, уникальные, по своему, случаи. В моей практике до сих пор такого умопомешательства еще не встречалось.
-- Это понятно. Литератор начал свою деятельность недавно и такого рода заболева-ния никому до сих пор не удавалось связать с таким процессом, как чтение его текстов. Правда, я слышал, кто-то уже сделал докторскую на этом материале.
-- Вполне возможно.

Едва Симплиссимус оказался в своем жилище, он немедленно принялся за разбор принесенных вещественных олицетворений Глубинных парадигм Бытия. Он даже не по-смотрел на стол, где лежали принесенные с соседней помойки аппетитные кусочки раз-нообразнейших яств. Но только стоило ему раскрыть первую по списку книгу Пророка, стоило ему прочитать пару абзацев, как Симплиссимус с отчаянием понял, что ему предстоит труд непомерный, может быть, даже опасный для его неокрепшего разума. В его мозгу вихрем зароились сонмы ассоциаций текстов с протухшей и провонявшей едой с помойки, из которой он питался всю прошлую неделю. Со стоическим хладнокровием Симплиссимус преодолел естественные инстинкты организма, так сказать, его природ-ные позывы и отогнав от себя искусительные мысли о передышке хотя бы на миг от его занятия, продолжил изучение великого Слова Пророка. Он утешил себя всплывшим из глубин подсознания каким-то давнишним знанием, которое придало смысл его нынешне-му труду: «Вначале было Слово и Слово было Бог…». Это укрепило его решимость и Симплиссимус снова погрузился в чтение желанных абзацев. Но искусительные мысли, как некие злые силы так и норовили отождествить непревзойденные перлы мыслей Про-рока с пошлыми, недостойными высочайших образцов Знания, ассоциациями.
«А вот этот абзац напоминает кусочек колбасы, съеденный вчера. Ничего, что он был вонюч, как любовные романы баб-писательниц и после нестерпимо болел живот. Но зато, эти неприятные моменты дали мне всю полноту ощущения жизни. Теперь у меня иммунитет от всего, что я встречу в печатной продукции. Наверное, поначалу так бывает с любой Великой Истиной. От нее остается сильная изжога и долго болит живот! Ничего, что эти симптомы обрушились сейчас на мое тело. Это так идет постижение истины! Хотя от того куска колбасы отказались даже крысы, то, значит, он действительно был окончательным артефактом воплощения Продуктовой Истины. Хорошую пищу все съедят, все охочи до лакомых кусков… А вы попробуйте крайнюю степень превращения того, что питает жизненные силы плоти! Продукты и Слово, Мысль, – вот две стороны Бытия и их следует познать в полной мере. Только тот, кто прошел все стадии, кто изведал все грани их, достоин самого великого Просветления и Нирваны!..».
«А вот этот, что лежит, в куске осклизлой бумаги… Видать по всему, -- это кусочек свиного сала, приятного голубого цвета. Совсем, как у недавно виденного романа автора … как его там… Какая-то птичья фамилия. Он даже не смог ее запомнить, настолько быстро выветрилась из головы. А какое обещающий смысл был заключен в одном названии этого романа! «Голубое сало!». Читалось и мнилось в нем ширь и бескрайняя даль непомерности блаженного забвения! А все на поверку оказалось той самой помойкой, на которой я добыл этот чудный голубой отброс. Этот автор не помог мне достичь нирваны. Уж очень он тщился выдать свои бессвязные и примитивные мысли за нечто философско-значимое в мировой литературной мысли…
Симплиссимус несколько отвлекся. Он тут же вспомнил своего соседа по койке. Тому хватило именно одного названия, чтобы навсегда остаться в блаженной бесконечности забвения. Сжигаемый любопытством Симплиссимус как-то ночью выкрал из-под подушки драгоценную книжонку и начал было проникаться мудрыми канонами печатного стеба. Но после двух страниц с превеликими осторожностью вложил книжонку в дрожащие пальцы соседа, судорожно нашаривающих под подушкой в поисках своего сокровища.
Отдал Симплиссимус соседу книжонку без всякого сожаления и трепета. Дрянной оказалась эта книжонка, как раз по уму его бедолаги-дебила… «Голубое сало»… Ну ведь надо же! Так умно и тонко использовать яркий образ, скрыв за этим нечто непотребное!

…4 января.

Нинь хао, сухой мотылек.
Гнилые сутки форберайтена миновали. Устал просить и командовать. Несмотря на то, что почти все "белые жетоны" - сверхсрочники, у них вместо мозга протеиновая пульпа для инкубаций.
Вчера на рассвете приползла гора аппаратуры. Слава Космосу, моя часть встала не в аппаратной, а в B-гидропоник. Не надо будет переодеваться и потеть. В общем - все начинается, рипс нимада. Твой теплый Boris неплохо устроился в этой бетонной чжи-чан. Моя каюта во втором конце. Так что стон биотеплиц не доносится. Это минус-директный звук, всегда раздражавший меня во всех командировках.
Познакомился со всеми. Генетики: Бочвар - краснощекий словообильный русак с дюжиной мармолоновых пластин вокруг губ, Витте - серый немец, Карпенкофф Марта - корпулентная дама с прошлым TEO-амазонки, любит: клон-лошадей, old-gero-techno, аэрослалом и разговоры о М-балансе. Фань Фэй - бодрый шанхаец твоего возраста. Блестяще говорит на старом и новом русском. Видно, что большой чжуаньмыньцзя в генинже хорошо ходит (коэффициент L-гармонии походки более 60 единиц по шкале Шнайдера). С ним говорили о засилии китайских блокбастеров. Ему плевать на тудин, конечно.
Медики: Андрей Романович, Наталья Бок. Белые клон-крысы из вонючего GENMEO. Общаться с ними - тяжелый фарш. Зато термодинамик Агвидор Харитон - симпатичный, плюс-директный шаонянь. Он потомок академика Харитона, который делал для Сталина H-bomb. В наш бетонный анус его занесла не жажда денег (как твоего мягкого друга), а SEX-БЭНХУЙ: он, solidный мультисексер со стажем, расстался с двумя своими нежными поршнями и с горя напросился в командировку.
Кто в этой дыре зарядит его дуплетом? Не сверхсрочники же, рипс лаовай. Сам любит: полуспортивные флаеры пятого поколения, Гималаи, пожилых мужчин-математиков, вишневые сигары и шахматы. Сыграем вечером.
Все военные, включая операторов, - тотально неинтересны. Жилистые амплифаеры. Они пользуют старый русмат, который я не перевариваю даже под северным соусом.
И!
О г. Полковнике - инф. по умолчан. - как шутил мой пок. папаша.
Это весь шаншуйхуа - спросишь ты? И я кивну, рипс нимада.
Вот мы и дождались с тобой, козленок в шоколаде. Ты все пугал меня: "Mit meinem BOBO muss ich scheiden".
Тебе, как нежной сволочи, будет легче пережить это. Достаточно любой хорошо вымытой руке коснуться твоих плавников, - топ-директ, хуайдань, плюс-позит, сяотоу! Рука дающего вана не оскудеет, а твоя перламутровая сперма протея не загустеет.
К сожалению, я устроен по-другому и моя LM не расположена к протеизму.
Я целокупен.
И горжусь этим, рипс.

Симплиссимус отчетливо вспомнил, где он видел такое начало текста, как в этом абзаце. Очень древний автор словами своего персонажа также начинал многие абзацы. И звали этого персонажа… м-м-м… Да! «Поприщин, Аксентий Иванов». А вписывал он перед своими абзацами совсем уже несуразные числа, например: «Мартобря 86 числа. Между днем и ночью».
Симплиссимус подумал: «У автора «Голубого сала» дело до того не дошло, чтобы путать так числа, но и прочитать-то удалось всего несколько страниц, да, две, кажется, и после этого мне сделалось дурно! Может, дальше этот прозаик придет к знакам высшего счисления календаря…».
Симплиссимус никак не мог понять, что бы мог значить такой текст! Неужели вдруг поменялась вся Цивилизация, а он об этом не узнал? И что касаемо текста того древнего автора. Насколько мог вспомнить Симплиссимус, то произведение он прочитал все-таки до конца и даже не без удовольствия! Но чтобы осилить «Г. с.», нужны были, видимо, несколько другие возможности человеческого разумения. Нет, этот текст никак не годился для постижения высоких истин Нирваны. Симплиссимус сразу же еще тогда, взяв в руки мерзкую книжонку, инстинктом почуял что-то неладное в тексте, так красиво озаглавленном – «Голубое сало»…

Правда, не все любят погружаться в столь, скажем, низменные глубины человеческого озарения. Симплиссимус припомнил, как один его друг искренне восхищался текстами современных авторов. Не всех, конечно, а тех, кто в постижении совершенства в своем творчестве стремился достичь вершин простоты изложения своих мыслей.
… «Нет, ты только посмотри! Какая чистая, изумительная простота заключена в этих произведениях! Они словно созданы как образцы гениальных сценариев. Ничего лишне-го! Нет тебе ни этих дурацких, сушащих мозги описательностей, подробных психологических экскурсов по характерам и душам персонажей, ни обрыдших обоснований их поступков, ни жутко-мерзких отражений внутренних переживаний в явлениях природы! В общем – ни единого намека на все эти красоты так называемой художественной прозы!
Нет! Эти тексты так просты и емки, как ведро! Что туда сознание читателя впихнет своим видением, что туда кинет режиссер, то и становится шедевром для них самих! Для достижения такой гармонии авторы должны только намечать в своих контейнерах-ведрах лишь канву, внешний абрис своих задумок. Вот это я называю настоящей литературой! Чтобы не свихивать мозги и без того не обремененных интеллектом читателей! Трах, бах – и извольте получить!».
Симплиссимуса его рассуждения пугали! Как же так?! Где же тогда экзистенция? Мощь мысли и безудержный ее полет в никуда? Чем можно так занять свое воображение, чтобы достичь столь сладостного мига отключения от серого и убогого Бытия.
Иногда, в моменты душевной усталости его посещали видения какой-то жизни, еще до избрания им пути «просветления». Симплиссимус понимал это только тогда, когда около него возникало некая знакомое лицо Оно принадлежало женщине. Кто она была – Симплиссимус точно сказать не мог, кому оно принадлежало. Всплывало слово «жена», но и это слово терялось в темной дали остатков прошлого. От сознания своего бессилия избавиться от таких обременительных останков, Симплиссимус начинал плакать, – что-то грустное вдруг начинало щемить сердце и оно тяжелым камнем опускалось куда-то вниз, туда, где черная тьма поглощало измученный от бесконечной борьбы его разум …
И все же, случались и минуты истинных озарений, несомненно посылаемых незри-мой ипостасью Всемудрейшего Воплощения Истинного Знания – Пророка. «Котелок у него варит», – услышал Симплиссимус однажды от сидевших за домино соседских мужиков мнение на свой счет, в котором слышалась изрядная доля уважения к его запредельной учености. «Котелок варит – вот оно что!» – пронеслась ликующая мысль. Именно это он должен был сделать с самого начала. Превратить сухие, исполненные жалкого подобия сияющих Откровений строки книг в удобоваримый продукт. Он смолол тщательным образом первые тома сочинений, достал огромный чан, соорудив под ним очаг посреди комнаты и после двенадцатичасовой процедуры варения измельченных в порошок книг принялся жадно поглощать варево истинной Мудрости и Знания! Жаль, что мерзкие ничтожности в лице соседей прервали процесс причащение к чуду благодати пророческого Знания. Прибывшие по их наущению ангелы в белом пригласили его на собеседование к наместнику Пророка в одном из его многочисленных святилищ. Причастив Симплиссимуса разговором и некоторым количеством жидкости, введенной при помощи шприца, наместник при этом внушил ему бесполезность такого метода изучения великих откровений, как познание их через желудок!
Но, несмотря на временные препоны в изучении творений Господина всея Мудрости, все же некоторые знания Симплиссимус сумел втиснуть в столь недостойное хранилище их, как его мозги. Господи, великий Пророк, воплощение логики и разума! Как созвучны были душе Симплиссимуса эти строки. Все неважно, не имеет значения по сравнению с глубиной прозрения Пророка, возвестившего мудрость на замутненных ничем кристальных знаков, которые он назвал Семеркой, Числами. Вложив эту непревзойденную мудрость в деяния отрока, Пророк тем самым показал, что и зрелому мужу под силу превозмочь сие ослепительное Знание.
Симплиссимус был несказанно доволен, что смог, по своевременному вмешатель-ству судьбы в лице его благодетеля, обрести столь ценные фолианты. И по мере изучения драгоценных крупиц текстов, описанных далее, Симплиссимус все больше проникался светом Высокой Истины чисел. Он завидовал отроку. Он сам желал быть на его месте, чтобы чрез себя пропускать мудрую благодать пророческого откровения… Он не решился назвать имя Пророка всуе, благоговея при одной мысли о его, Симплиссимуса причастности Вечной Благодати Истинного Знания. Он еще раз вчитался в текст великого писания Учителя:

…Идея заключить с семеркой пакт созрела у Степы Михайлова тогда, когда он начинал понемногу читать и задумываться о различиях между полами. Первые формы этого альянса были примитивными. Степа рисовал семерки разного вида на разные случаи жизни. Например, большая и пустотелая, во всю страницу, защищала от тех ребят, которые были старше и сильнее. Четыре заостренные семерки, расположенные по углам листа, должны были остановить буйных соседей по палате, которые имели привычку подкрадываться во время тихого часа, чтобы ударить подушкой по голове или положить прямо перед носом какую-нибудь гадость. Однако несколько досадных происшествий, от которых семерки должны были защитить, показали, что этот метод не подходит.
Симплиссимус усердно вчитывался, трактуя и комментируя вслух каждую строчку. Он чувствовал, что что-то ускользает от его понимания в постижение этих великих текстов, тем самым не раскрывая для него полного величия Глубин Истинного Знания. Это его расстроило и наполнило весь череп колокольным звоном. Их удары становились все мощнее и чаще. Подбежавшие люди-ангелы в белом, едва успели отнять Симплиссимуса от стены, стоя у которой он ударами головой об ее поверхность усердно пытался вбить в свою глупую башку еще хоть одну крупицу вожделенного Знания во всесжигающем желании проникнуть в великую тайну мудрости, заключенную в текстах Пророка…

– Понимаете, коллега, этот вид заболевания нельзя отнести чисто к психическим явлениям. Уж больно факторы, определяющие граничное состояние пишущей братии схоже с проявлением сумеречного подсознания. К тому же, эти креативщики не отличаются необходимым интеллектом, чтобы реализовывать свои амбиции в этой области человече-ской деятельности. Положение ухудшает и то обстоятельство, что те, кто пользуется плодами их трудов, сами стоят на интеллектуальной лестнице много ниже, особенно это касается их протеже и издателей.
– Простите, но это уже банальность! Сколько в последнее время встречалось случаев, когда замаскированные под официально разрешенную деятельность печатные органы, выдают столь дикие по своему содержанию продукцию, что диву даешься! …
Почему нам, людям призванным оберегать общества от индивидуумов, носителей скрытой угрозы причинения телесного вреда, в этом дана зеленая улица, а в том, что повреждает сам разум, способность человека трезво оценивать плоды своей деятельности, любое вмешательство в такой род деятельности запрещено законом. И даже преследуется, как покушение на свободу слова, проще – преследование за инакомыслие. А то, что это инакомыслие уничтожает саму возможность творческого, да и вообще какого бы то ни было мышления, абсолютно никем не отслеживается! Боюсь, это приведет к вырождению нации еще при нашей жизни, вот попомните мои слова!
– Целиком и полностью согласен с вами, коллега! Действительно, вырисовывается слишком мрачная картина! В подтверждение ваших слов взгляните на это!

Привет, mon petit.
яжелый мальчик мой, нежная сволочь, божественный и мерзкий топ-директ. Вспоминать тебя – адское дело, рипс лаовай, это тяжело в прямом смысле слова.
И опасно: для снов, для L-гармонии, для протоплазмы, для скандхи, для моего V 2.
Еще в Сиднее, когда садился в траффик, начал вспоминать. Твои ребра, светящиеся сквозь кожу, твое родимое пятно «монах», твое безвкусное tatoo-pro, твои серые волосы, твои тайные цзинцзи, твой грязный шепот; поцелуй меня в ЗВЕЗДЫ.
Но нет.
Это не воспоминание. Это мой временный, творожистый brain-юэши, плюс твой гнойный минус-позит.
Это старая кровь, которая плещет во мне. Моя мутная Хэй Лун Цзян, на илистом берегу которой ты гадишь и мочишься.
Да. Несмотря на врожденный Stolz 6, твоему ДРУГУ тяжело без тебя. Без локтей, гаовань, колец. Без финального крика и заячьего писка:
во ай ни!
Рипс, я высушу тебя. Когда-нибудь? ОК. Топ-директ.
Писать письма в наше время – страшное занятие. Но ты знаком с условиями. Здесь запрещены все средства связи, кроме голубиной почты. Мелькают пакеты в зеленой W-бумаге. Их запечатывают сургучом . Хорошее слово, рипс нимада?
АЭРОСАНИ – тоже неплохое, На них меня жевали шесть часов от Ачинска. Этот дизель ревел как твой клон-файтер. Мы неслись по очень белому снегу.
«Восток-Сибирь большая», – как говорит Фань Мо.
И здесь все по-прежнему, как в V или XX веке. Восточные сибиряки говорят на старом русском с примесью китайского, но больше любят молчать или смеяться. Много якутов. Из Ачинска выехали на рас-свете. Аэросани вел молчаливый «белый жетон», зато штурман-якут в форме мичмана хохотал всю дорогу, как наш фокусник Лао. Типичный представитель своего бодрого, L-гармоничного народа. Якуты здесь предпочитают мягкие зубы, одеваются в живородящую ткань китайского производства и активно проби-руют мультисекс: 3 плюс Каролина, STAROSEX и ESSENSEX.
Рипс-рипс, путe–шественник!
За шесть часов от этого куайхожэнь я узнал, что:
1. Любимое блюдо якутов – оленина в вороньем соку (из живой вороны среднего размера выжима-ется сок, в который кладут оленью вырезку, немного морской соли, ягеля, и все тушится в котле до плюс-директа. Пробируем через 7 месяцев?).
2. Любимая секс-поза якутов – на четырех точках опоры.
3. Любимый сенсор-фильм – «Сон в красном тереме» (с Фэй Та, помнишь ее фиолетовый халат и за-пах, когда она входит с улиткой на руке и ворохом мокрых кувшинок?)…

– Весьма характерный образец так называемой современной остросюжетной прозы одного из признанных нашим обществом писателей! Вчера мы изъяли его книгу у одного из моих больных, впавшего в депрессионный психосоматический приступ шизофрении, спровоцированного чтением этого текста…

Продолжение следует...

Доктор Вэб