Незваный ужин

Я бы их никогда не пригласила... Ох уж мне этот Пашка!
Друзей у него - великое множество - «аки песку морского», выражаясь по-пашкиному: любит мой муж оригинальничать.
И сейчас, глядя на колоритную парочку, еще раз убеждаюсь в этом.
Она - нескладная дылда, в круглых очках. Когда садится, складывается пополам, словно перочинный ножик. Движения лишены изящества и плавности. Представилась: «Серафима» - и сразу же бухнулась в мое любимое кресло. Расположилась весьма вольготно - нога на ногу.
Он - старше ее вдвое. Приземистый, потный бывший брюнет. Волосы - то ли седые, то ли вытравленные перекисью. «Белый, как лунь» - тоже из пашкиного старославянского. «Лаврик» - отрекомендовался, гордо тряхнув головой - волосы при этом зашелестели пересушенной соломой. Показалось?
Пашка улыбается в дверях. Тащу его в кухню на допрос:
- Кто это?
- Спокойно, Анастасия! Друг попросил приютить знакомых на пару часов. Они прилетели только что. А Серега их встретить не успел - дела. Пусть у нас перекантуются. Какие колоритные типажи, посмотри только! Художники, кстати. Все, я убежал - приятного вечера!
Ладно, делать нечего - займусь ужином: надо же накормить незваных гостей. Интересно, что едят художники?

Званый ужин только начинается. Стол с закусками хранит девственность и, пока еще не оскверненную ничьим вмешательством, изящную сервировку. Благоухает бутербродами с копченым лососем. Плачет свежими острыми сырами. Лоснится маслинами.
Гости, терпеливо ожидая приглашения к началу трапезы, ведут светские беседы…

Выражаясь проще, подаю бутерброды с колбасой и сыром, малосольные огурцы и консервированный зеленый горошек. Как говорится, чем богаты, тем и рады - на даче в августе.
Художники уплетают за обе щеки.
Особенно ловко управляется со всем этим изобилием Серафима - если бы, следуя старинным славянским обычаям, я вздумала нанять себе работников, лучшей кандидатуры просто не нашла! Огурцы хрустят, сыры плачут, возвращая стол к первозданной пустоте с огромной скоростью.
Лаврик налегает на коньяк. Лицо его, наливаясь здоровым румянцем, создает поистине художественный контраст с хаотичными прядями блондинистой шевелюры.

Беседа не клеится.
Я люблю живопись и могу разговаривать о ней часами. Решаю начать с Вламинка и постепенно перейти на Ренуара, а там - как карта ляжет.
Воодушевление покидает меня почти сразу. На вопрос: «Не кажется ли вам, что Вламинк в своих работах делает акцент на цвете, пренебрегая порою формой?» я получаю беззаботный встречный вопрос Серафимы: «А кто это?»

Умение вести непринужденную беседу - настоящее искусство. Умный хозяин загодя изучает вкусы и пристрастия гостей, дабы любой из них мог принять участие в общем разговоре…

Нет, эти слова не обо мне! Воображаемые Вламинк с Ренуаром укоризненно качают головами. Я молча таращусь на Серафиму и Лаврика. Они - с сытым благодушием - на меня. В воздухе висит неловкая пауза.
Изнывая от любезности, включаю телевизор - по одному из каналов транслируется концерт.
- Вы любите музыку? - нерешительно спрашиваю я.
Лаврик хмыкает:
- Что вы называете музыкой, Анастасия? Это современное блеяние?
Серафима смеется:
- Лаврик, не дразни хозяйку!
И, обращаясь ко мне, то ли спрашивает, то ли утверждает:
- Мы споем для вас.

Лица их приобретают особую торжественность - внутреннюю, вдохновенную. Они встают рядом.
И поют.
Голоса их звучат слаженно.
Его - бархатный, низкий, глубокий - походит на осеннее дремлющее море: неторопливо накатывает бархатной волной, завораживая и убаюкивая своим звучанием.
Ее - звенящий, нежный, бесстрашно взлетает все выше и выше. И замирает сердце от мысли: вдруг он растворится, растает там, не невообразимой высоте? Но - нет. Набравшись света, он льется вниз теплым сентябрьским дождем, в бархатное море, становясь его частью.
Голоса то переплетаются воедино, то вновь рассыпаются - брызгами, пеной, оставляя изумление и восторг.
Мелодия знакома - до дрожи, до слез на глазах. Что-то неуловимое, детское.
Серафима смотрит мне в глаза - и я вспоминаю.
Старенькая деревенская церквушка. Много людей. Свечи. Незнакомые тревожные запахи. Люди, торжественно поющие эту самую песню - «Милосердия двери…» И бабушка, шепчущая на ухо: «Проси ума у Господа, Настенька! Тебе нынче в школу!» И старая женщина в темной одежде и белом платочке гладит меня по голове. А глаза у нее - добрые и печальные. Как у Серафимы…

…Волшебство прерывается громкими Серегиными аплодисментами.
- Да у вас тут веселье! Привет, мои дорогие! Лаврик, Серафима - как же я рад вас видеть!
Интересно, когда он вошел?
За спиной Сереги вижу дражайшего Пашку. Виновато подмигивает мне.
Серега обнимается с друзьями. Звуки поцелуев, восторженные восклицания Серафимы и басовитый хохот Лаврика звучат завершающим аккордом этого удивительного праздника.
На прощание Лаврик говорит мне:
- Настенька, мы ничего не понимаем ни в живописи, ни в политике, ни еще в чем-нибудь. Единственное, что мы можем - это петь. Вы уж простите нас, если что не так.
Гости удаляются.
Пашка, немного смущаясь, говорит:
- Если что не так, и меня прости! Склоняю смиренно голову свою буйную - они, оказывается, не художники - певчие в церковном хоре. Не слишком сильно тебя утомили?
Я совершено искренне отвечаю:
- Это был самый лучший в моей жизни ужин… Незваный ужин…