Цыганский камень часть 2

ГЛАВА 2


Владимир стоял у парапета Москва-реки и смотрел в мутную рябь на проплывающий мимо мусор. Солнце не показывалось уже третий день, моросил мелкий, противный, холодный дождь. Все вокруг казалось серым и безнадежным… Безнадежным…
Вспомнилось, как они с Ириной катались на лодке вот по этой самой реке, и река не казалась тогда такой грязной и унылой. Напротив, солнечные блики играли на веслах, и Ирина, прикрываясь зонтиком от солнца тоже светилась, то ли от солнца, то ли от счастья, что наконец-то они вместе.
Ему было тогда ужасно радостно осознавать, что он – молодой офицер N-ского пехотного полка Его Императорского Величества. А впереди – радужные перспективы продвижения по службе. Служба тогда целиком занимала его жизнь.
Вначале это был Одесский кадетский корпус, затем военное училище в Таганроге. Владимиру удалось дослужиться до поручика. В этом звании его и застала революция, а, вернее, переворот.
Он тогда рвался на фронт, как и многие его товарищи, не принявшие перемен. Тем более, что перемены эти не сулили ничего хорошего.
В ноябре тысяча девятьсот семнадцатого в Новочеркасске был сформирован юнкерский батальон. Владимир был одним из командиров этого батальона.
Кадеты-мальчики – подчиненные его батальона – будто не понимали, что их везут на смерть. Красуясь своей выправкой и новенькой офицерской формой, как завороженные, с ясными, горящими глазами, рвались в бой.
Смерть застала его мальчишек в конце ноября под Нахичеванью, где они, выстроившись в полный рост, пошли в атаку на позиции красных. В этом бою легли почти все его кадеты.
Владимиру тогда повезло, он был даже не ранен. Чудом добравшись до Москвы, он как матерый волк забился в свою нору – в свой дом на Сивцевом вражке. Несколько дней подряд пил водку, доводя себя почти до беспамятства. Да и правильно, потому что память возвращала ему его мертвых кадетов, и видеть их было страшно.
Прошедшие с тех пор три года лишь притупили память, но так и не смогли избавить его от воспоминаний.
Владимир потерял себя. Невозможность приспособиться к этой новой жизни раздражала его. Все было чуждо ему в этой новой реальности. Перебиваясь случайными заработками, после работы он стремился домой и, закрывшись у себя в комнате, не хотел никого видеть. Кроме Ирины. Ирина оставалась для него тем самым, ради чего еще стоило жить.
Она была из хорошей, интеллигентной семьи, получила образование, но работала сейчас обыкновенной машинисткой на каком-то рабфаке.
Сегодня он ждал Ирину в своей комнате: надо уговорить ее, уговорить уехать куда-нибудь в глушь, в провинцию, чтобы не видеть этих марширующих в общем экстазе пионеров, с их тупыми речевками и дурами пионервожатыми. А от «чугунных» морд комиссаров его тошнило, их кожанки, казалось, пахли трупами, и ему становилось дурно.
Заскрипело плетеное кресло отца в другой комнате. Сегодня он опять чувствовал себя неважно. У отца были больны легкие. Он был уже немолод.
В той – прошлой – жизни отец работал чиновником в городской управе, звезд с неба не хватал, но при этом продвигался по служебной лестнице. Переворот в России ударил и его, о работе можно было забыть, все полетело к черту. А недавняя смерть от тифа его жены Елены совсем скрутила старика, и он не на шутку разболелся.
- Владимир, подойди ко мне, - послышалось из комнаты. Отец сидел в своем любимом плетеном кресле, завернувшись в клетчатый плед. Обилие банок и склянок на маленьком столике возле него говорило само за себя: старик болел. – Послушай, Володя, ты знаешь, что твой дядя Алексей никогда не разделял ни наших взглядов, ни убеждений. Мне всегда было нелегко с ним. Я, на правах старшего брата, пытался внушить ему…, - отец закашлялся. - Но убедить его в чем либо невозможно, он всегда был хамоватым драчуном, отстаивающим свое мнение только кулаками. Всегда стремился к наживе и обогащению. Вот и сейчас он с ними, с большевиками, не потому что разделяет их взгляды, а только из корыстных побуждений. Он неоднократно говорил мне, что на большевиках можно сделать неплохие деньги: сколько разбито и разрушено семей, сколько людей голодают и продают за бесценок свои украшения, да и, порой, произведения искусства. И вот в этом хаосе, в этой неразберихе он хочет устроить свою счастливую жизнь… - Отец снова закашлял. - В нашей семье всегда жила эта нелепая легенда о якобы спрятанных где-то сокровищах моего деда. Как ты знаешь, твой дед – мой отец – имел свое дело, у него был большой магазин в Петербурге, и если бы не революция… А вот насчет моего деда история темная. Говорил мне как-то отец, что дед мой был не совсем чист на руку, да и чистотой души так же не отличался. Не беден был, скорее, наоборот. Где-то в Тульской области развернул свое дело: было у него несколько лавок. Богат был купец Анохин… Правда, откуда состояние то у него взялось – неизвестно. Но дело не в этом. – Отец откашлялся и продолжал. – Брат мой Алексей настоятельно требовал от меня при наших встречах открыть ему место, где лежит, якобы, карта с точным указанием места клада. Он утверждал, что отец наш больше любил меня, а не его, и перед смертью рассказал мне об этом месте. Я уже устал убеждать его, что нет этого места, что все это лишь легенда. Но он не верит…. – Помолчав немного и пожевав губами, отец вдруг сказал: - И правильно делает...


ГЛАВА 3


… Село было, пожалуй, большое – около ста домов. Да и место красивое, светлое. Небольшое озеро в центре поселения, и куда ни глянь – леса да луга. Новенькая церковь на пригорке дополняла благостную картину.
Частенько здесь устраивались конские ярмарки. Коней привозили со всей округи и дальше. Эти дни ярмарок для местных крестьян были, поистине, праздниками. Возможность продать что-либо со своего огорода, да и квас местный тоже славился, брага да медовуха – все шло в ход.
Кони… Ах, каких коней в эти дни здесь только не было: на любой вкус! Храпели, широко раздувая ноздри, блестя начищенными боками.
Между конями сновали местные девки, продававшие квас: за спиной бочонок с квасом, на поясе деревянный черпак и деревянная же кружка. Коробейники со всякой всячиной тоже были тут Шумела конская ярмарка.
Степан уже полгода жил в этом селе. Работал при церкви да и ночевал в ней же, заодно и сторожил. И то верно: сколько можно было бродить по земле русской, надо было где-то и корни пускать. О прошлом вспоминать не хотелось, да и что о нем вспоминать – что было, то прошло.
А вспоминать было что. Повезло ему тогда бежать с уральской каторги. Это еще полдела: а документы, а деньги? Но удача благоволила ему, появились и деньжата, да немалые. Ну а паспорт он себе справил за пару золотых монет у одного дьячка. Долго он уговаривал этого пьяненького плешивого дьячка, все подливая и подливая ему горькую. Упирался дьячок, боязливо ему, видите ли, было: а вдруг признают, что тогда – каторга, Сибирь… «Да не бойся ты, Никодим, - говорил ему Степан, - выпишешь бумагу, а завтра поутру ноги здесь моей не будет, никто и не узнает». Но больше слов всяких на дьяка подействовали два золотых червонца – деньги немалые. Сдался дьяк. Вот и стал Степан Лукин – Степаном Анохиным, да еще и, якобы, дьячковым сыном.
На каторгу Степка Лукин – сын сапожника – попал по собственной глупости. Застал он молодую жену свою Марьяну с сыном местного кузнеца на сеновале. Что ударило тогда ему в голову – кровь или еще что-то – неизвестно, но только подвернулся топор под руку, вот и зарубил он этим топором полюбовника. Да и Марьянку сучку заодно. На этом жизнь его тогдашняя, только-только начинавшаяся, и закончилась. Далее все как в тумане: год на каторге под Оренбургом, потом побег.
Уже совсем оголодавший и изможденный, отчаявшийся, недалеко от Чусовой встретил казачка на лошади. Казачок упитанный да шустрый, видать по всему, сзади за седло мешок увесистый прилажен. Рассказал ему тогда все Степан, кто он и откуда, даже слезу пустил. Пожалел его казак: «Не горюй, Степка, хочешь, поедем вместе. Под Мценском у меня зазноба моя живет, устроимся, и тебе дело найдем». Поговорили, накормил его добрый человек, на ночлег устроились. А как только захрапел казачок, Степка его ножичком и порешил. Мешок у казачка неспроста тяжелым был, развязал Степка, заглянул и понял, что начинается у него теперь жизнь другая.
Поскитался еще какое-то время, на коне да с такими деньгами везде было хорошо. Ну а после того, как документы себе выправил, совсем вольно стало. И вот как-то незаметно добрался он до этого села в Тульской губернии. Большую часть золота закопал в овраге под липой, но камень редкостный в шкатулочке деревянной носил всегда с собой. И все бы ничего, но в последнее время тяготить стал его камень – тяжелым стал, как будто, да горячим.
Раньше, бывало, перед тем как ко сну отойти в своей церковной каморке, достанет Степан камушек из-за пазухи да любуется: камень дивный, света голубоватого, огранен искусно. Но недавно ночью скрипнула дверь в каморке, и вошел туда мужик на цыгана похожий. Хотел вскочить Степка, да не смог, сковало руки-ноги будто. А цыган и говорит: «Камень, сей, на крови людской. Да и много еще крови прольется, если не избавишься от него». Хотел уж Степан перекреститься, глядь – а цыгана и след простыл.
Проснулся Степка с тяжелой головой: и приснится же такое. За работами разными все вроде забылось. Прошел день, другой, а на третий – опять тот же цыган, избавься, говорит, от камня, и все. Понял Степан, что не отстанет он теперь. Но избавляться от камушка он не собирался, другое дело схоронить где-нибудь до поры до времени. Схоронить, но где? Долго думал Степан, несколько дней ходил сам не свой и, наконец, придумал.
Дождавшись однажды когда последний служка ушел из церкви, и наступила ночь, Степан вышел из своей каморки. В церкви стоял полумрак, только несколько свечей горели на алтаре. Прихватив лопату, Степка направился к месту, которое он присмотрел заранее.
Выкопав неглубокую яму, он достал шкатулку и завернул ее в кусок мешковины. Положив сверток в яму, хотел уже было засыпать, но вдруг услышал шаги за спиной: в нескольких шагах от него стоял батюшка Михаил со свечой в руке. Моментально взмокший Степан повернулся к отцу Михаилу.
- А что это, сын мой, ты тут ночью копаешь? – батюшка подошел к яме.
- Да вот, батюшка, смотри, что я нашел, - сказал Степан.
Отец Михаил поднял свечу выше и наклонился к яме. Сверкнувший в тусклом пламени свечи нож вошел в левый бок отца Михаила прямо в сердце…