ПУШКИН И ДОСТОЕВСКИЙ

Достоевский был отъявленным картёжником, притом таким, что проигрывался в пух и прах и потом добирался домой нагишом. А добираться-то приходилось белыми ночами, поэтому он очень стыдился своего непотребного вида и всегда стремился к кому-то завернуть, чтобы там перехватить какую-нибудь рубашонку и штаны и потом при случае вернуть. Правда, такого никогда не случалось, потому что он буквально назавтра проигрывал полученную взаймы одежду, а потом что-нибудь врал знакомым, дескать, его по дороге бандиты ограбили или ещё что-нибудь не менее мрачное и трагическое.
Все об этом уже давно знали, и никто ему ничего в долг не давал. Даже старухи-процентщицы, которых он из-за этого люто ненавидел, но не знал, как им за это отомстить.
Однажды, будучи в полном неглиже, он заглянул на Фонтанку к Пушкину, который не спал всю ночь, так как писал очередную главу «Евгения Онегина», впоследствии, после общения с Достоевским, сожженную в камине.
- Слушай, Саша, тошно мне, хоть руки на себя накладывай, - признался Достоевский, - не могу ничего с собой поделать. Проклятые карты обуревают. Я уже столько задолжал, что напиши ещё десяток романов, всё равно долгов не покрою. И ведь Некрасов-издатель - сука порядочная, романы-то с ходу печатает, а гонораров у него не допросишься. Как, скажи, дальше жить?
- Ты единственный в Петербурге, кто мою Наталью не имел, поэтому я дам тебе дружеский совет, - залился слезами Пушкин, - завязывай ты с картами, а заодно с этими левыми издателями типа Некрасова. Ведь ты же, Федя, писатель с большой буквы Ф, брось пьянки и карты, а то повесишься в «Англетере», как Серёга Есенин, или застрелишься, не дай Б-г, как Маяковский. А оно тебе, скажи, надо?
- Не надо, - согласился Достоевский. – Но без штанов тоже ходить нельзя.
- Я бы тебе отдал свои, - принялся врать Пушкин, - да они у меня последние. Разорился я, понимаешь ли, с изданием журнала. Оттого и романы в стихах писать начал, чтобы новые штаны купить.
- Значит, не дашь штанов?
- Не дам, - сказал Пушкин и поскорее вытолкал Достоевского за дверь.
Тот постоял немного в холодной парадной и отправился домой не солоно хлебавши. По дороге он печально раздумывал о том, какие всё-таки люди чёрствые и бессердечные, даже если они и великие поэты.
Однако проблему нужно было как-то решать – не оставаться же в памяти потомков бродягой голозадым! И решил Достоевский снова отправиться к старухе-процентщице. Не даст денег в долг, решил он про себя, порешу её нахрен, топором голову снесу.
И вдруг ему стало безумно себя жалко. Нет, не буду её убивать, с тяжёлым вздохом решил он, лучше напишу про это роман – пускай ей потом стыдно будет!