ОГНЕННЫЙ ШАР

1.
Всё. Жизнь закончилась. Нет больше ничего. Вакуум. Понятие времени для меня исчезло. Остались только какие-то сумбурные обрывки воспоминаний – не о чём-то конкретном, а ка-кое-то месиво из отголосков звуков, переливающихся лохмотьев света, непонятных осколков переживаний – пустых и никчёмных…
Будущего – нет. Настоящее? Не знаю. То, что происходит сейчас со мной – разве это можно назвать настоящим?! Прошлое? Прошлое… Если бы оно сейчас что-то значило для того, что происходит со мной, а то ведь…
Нет, оно всё-таки когда-то было. Если бы его не было вовсе, то всё, что прежде звалось мной, вообще должно было бы рассыпаться на атомы, рассеяться в пустоте, ничего не оставив после себя…
Всё-таки оно было, прошлое. И никуда не исчезло хотя бы для того, чтобы за что-то заце-питься остатками сознания. Если ничего другого для меня больше не существует, то пусть хоть это…
И ещё - этот ослепительный огненный шар, который потрескивает и непрерывно растёт, захватывая всё вокруг в свою жадную орбиту, приподнимает меня и кружит, проникая в тело своими острыми и покалывающими лучами… Этот шар – единственное, что помню из прошлого, потому что он перешёл в настоящее, чтобы остаться в нём и заменить собою вселенную. Надолго ли? Не знаю, но кроме него нет ничего больше в моём настоящем.
Шар не исчезает, он всегда напротив меня, во мне, и я даже пытаюсь с ним как-то общаться, но не словами, а мыслями, ведь он их наверняка чувствует. Только ничего не отвечает, хотя я догадываюсь, что он вслушивается в мысли… Шар уже сроднился со мной, стал моим вторым «я»… А было ли когда-то первое «я»? Не знаю, я уже ни в чём не уверен… Но мы – я и шар – пока существуем. Хоть это и не очень утешает…
Я почти непрерывно думаю о времени, потому что ни о чём другом думать не могу. Что это такое? Когда будущее неожиданно отсекается от твоего существа, словно ножом гильотины от уже бесчувственного тела, сразу перестаёт существовать и прошлое. Начинаешь вдруг понимать его никчемность и бесполезность для настоящего… А настоящее – оно быстротечно, иллюзорно и не подчиняется никаким измерениям. И даже перекликается с небытием, когда ты не можешь даже наблюдать за собой как бы со стороны. И тогда уже нет разницы – мгновенье или грядущая вечность - ни того, ни другого не существует! Ничего не происходит, потому что и происходить нечему. Всё погружается – нет, не во вселенский мрак – его тоже больше не существует! – во вселенское «ничто»…
И над всем этим уже изрядно надоевший огненный шар. Он был всегда, он есть и будет. Как универсальный заменитель всего. Ничего уже не нужно мне, ведь шар не оставил выбора – он повсюду. А что нужно огню? У него есть хоть какие-то желания?
Нет для меня ни дня, ни ночи. Может, они где-то и есть, и я фиксирую их краем сознания, но стараюсь не замечать. Только сейчас я понял, что окружающее существует до тех пор, пока существуешь ты. А когда тебя нет, то нет ничего вокруг. Не для чего ему существовать…
Хуже, когда остаётся какая-то твоя неприкаянная частица – трепещущая и страдающая, – и ты уже не можешь исчезнуть до конца, раствориться без следа в этой спокойной и неподвижной пустоте. Она не даёт твоему пока ещё не угасшему сознанию перешагнуть какую-то долгожданную грань, за которой ещё более долгожданное «ничто».
Нет ни одного человека, который сознательно стремился бы к смерти. Даже в самой безвы-ходной ситуации всегда есть какая-то крохотная надежда. И она держит человека на плаву, не давая бесследно исчезнуть…
Но что делать, если я ещё не исчез, а надежды уже нет?!

2.
Я обрубок. Всё, что осталось от меня после теракта, это изуродованное туловище с единст-венной правой рукой, которой я изредка пытаюсь шевелить.
Огненный шар, полыхнувший в автобусе, когда я ехал куда-то, отсёк для меня всё. Я даже не понял, как это произошло. Не хочу сейчас ни о чём вспоминать – ни о цели поездки, ни о том, как это произошло, - всё осталось там, далеко-далеко, за пределами, очерченными этим неожиданно полыхнувшим огнём.
Сперва внутри этого шара мне было плохо, всё болело – особенно тело, разорванное и искорёженное, без ног и одной руки. Я пытался подогнуть несуществующие колени, шевелил оторванными пальцами, и мне от этого становилось чуть легче. Меня душили бинты, и марлевые повязки не давали векам раскрыться, но мозг – единственное, что уберегла ободранная черепная коробка, словно какое-то совершенно чужое существо, поселившееся во мне, шептал: борись, борись за остатки жизни, которые пока не вытекли из тебя вместе с кровью, потому что нужно победить боль. Но кому – нужно? Едва я выпадал из забытья и снова оказывался среди этих остатков жизни, боль приходила ко мне…
Я осматривался вокруг себя невидящими глазами и недоумевал: почему я так хорошо вижу окружающее? И даже то, чего раньше не видел.
Я видел липкую и сладкую патоку сожаления, которую приносили те, кто навещал меня. Ложью и брезгливостью тянуло от неё… На меня накатывались чёрные и тяжёлые волны горя от моих родных, и это жгло сильнее огненного шара… Упруго и тоскливо секли моё тело солёные розги казённых сожалений каких-то официальных чиновников, по долгу службы посещавших жертв теракта. Холодными и душными волнами окатывало меня дежурное внимание врачей и медсестёр.
Я даже видел, как в воздухе висит какая-то злая коричневая масса, которая, оказывается, всегда была во мне, но лишь сейчас сумела вырваться наружу. Что это такое? Неужели это моя суть, моё настоящее «я»? Оно раньше дремало где-то в глубине, выжидало момента, нисколько не сомневаясь, что он настанет, и получится вот так, как сейчас…
А потом снова появлялся этот ослепительно потрескивающий шар. Иногда сквозь него проглядывали обломки автобусных кресел, битые стёкла окон, чьи-то перекошенные от боли лица. Потом всё исчезало, и полыхал чистый ослепительный огонь – белый и невинный, радостно разрастающийся и поглощающий пространство и даже коричневую шевелящуюся массу моей боли.
Сперва я смертельно боялся его, как боятся на первых порах нарастающего безумия, а потом успокоился и даже привык к нему. Мы, наверное, даже подружились. Своим необычным сиянием он успокаивал меня и не давал впасть в отчаяние до конца, а я каждый раз ждал его с нетерпением и улыбался ему сквозь повязки, стягивающие лицо. Шар ласково потрескивал своими огненными сполохами, словно говорил:
- Мы теперь с тобой неразлучны, так уж получилось. Лучше нам жить в согласии.
- Но ты лишил меня всего! – беззвучно кричал я ему. – Где моё тело? Где моё будущее? Ка-кое может быть после этого согласие?!
- Я дал тебе больше, чем отнял, - усмехался шар. – Ты получил возможность видеть такие вещи, которые никогда не увидел бы, находясь по ту сторону. А сейчас видишь…
- Ты хоть поинтересовался, хочу ли я этого? – Из моих глаз, наверное, текли слёзы, и мне больше не хотелось, чтобы этот шар приходил ко мне и мучил меня.
- А кому интересно знать, хочешь ли ты этого или нет? – С сухим треском шар рассыпался, и на его месте оставалась лишь гнойная жижа боли, которая так никуда и не исчезала всё это время.
И снова наступало беспамятство, дававшее хоть какую-то передышку до новой встречи с шаром.

3.
- Скоро снимут бинты, - однажды сказал шар, - и ты начнёшь медленно возвращаться в то, что осталось от твоего тела. Но, признайся, тебе уже не очень хочется этого, правда?
Я промолчал, потому что он и в самом деле был в чём-то прав, этот мерзкий огненный клу-бок, единственный, кого я воспринимал всё это время. Ни с кем другим я общаться не хотел. Да и не мог. Он прав – стоит ли существовать среди… собственных развалин?!
- Ты вернёшься, - продолжал шар, - обязательно вернёшься. Старый мир – тот, который ты знал прежде, - снова откроется для тебя. Но и то, что я показал тебе, никуда не исчезнет. Оно теперь будет существовать с тобой и даже в тебе. Сумеешь ли ты жить сразу в двух мирах? Хватит ли у тебя сил?
- Перестань, - шепчу я, - сожги меня до конца, как ты это сделал с другими. Я больше не хо-чу жить ни в каком из миров. Мне сегодня ближе те, кого уже нет…
- Не тебе выбирать! – грубо обрывает шар. – Кто-то заслужил быстрого конца и ушёл, не по-чувствовав боли и даже не осознав, что произошло. Но это нужно было заслужить! Кому-то вы-пала такая участь, как тебе…
- Но почему мне?!
- Догадайся!..
И снова в моих глазах искорёженный металл автобуса, обломки кресел, обезображенные ужасом лица. Только огня не видно. Вместо него грязная и мутная пелена боли, которая уже не режет и не рвёт, а лишь ноет и судорогами пробегает по телу, рассылая горячие и настойчивые уколы-лазутчики во все его уголки…
- Осторожно открываем глазки! – впервые слышу нормальный человеческий голос. – Нам уже лучше, поэтому хватит, уважаемый, бездельничать!
Этот неуместный докторский юмор меня нисколько не веселит. Не очень-то много в нём оптимизма. Что врачам удаётся делать, они делают, но… я уже не хочу сюда. Мне стало более привычным находиться там, где я был всё это время. Ни в одном из этих миров…
- Ну-ка, не сопротивляться!
Я пока не открываю глаза, потому что боюсь увидеть вместо белых халатов свой надоевший огненный шар уже наяву. Хуже от этого зрелища мне не станет, но я уже видел его… раньше, и не хочу видеть опять.
Чувствую, что доктор, снимающий мои повязки, хочет сказать что-то ободряющее, но чем можно ободрить такого обрубка, как я? Сказать, что хорошо выгляжу?
- Какой сегодня денёк замечательный, - доносится до меня, - вы только поглядите в окно!
С трудом разлепляю веки и различаю людей, окруживших меня.
- Вот и отлично! – Чьи-то руки мелькают возле моего лица, и я даже чувствую лёгкое при-косновение пальцев к своим щекам. – Давайте, уважаемый, условимся: я буду задавать вопросы, а вы, если не согласны, поведёте глазами из стороны в сторону, если согласны, опустите веки. Договорились?
Я сразу же закрываю глаза, но тут же слышу:
- Э-э, нет! Я вас ещё ни о чём не спрашивал! Ну-ка, открываем глазки! Скажите, вы меня видите?
Пытаюсь что-то произнести и только сейчас чувствую, как какая-то неудобная пластиковая трубка торчит из моего рта.
- Нет-нет, говорить ничего не надо, отвечайте взглядом!
Ну, что они хотят от меня? Какая им разница, вижу ли я кого-нибудь или нет? Может, я этого не хочу!.. Понимаю, это их работа – спасать меня, но… позволит ли им огненный шар? Как им дать понять, чтобы оставили меня в покое?!
- Пока не получается? Ничего страшного, потом получится. – Чьё-то лицо склоняется надо мной, и я даже слышу лёгкий запах табака. – Мы ещё с вами поболтаем. А сейчас отдохните… Кстати, к вам пришёл посетитель. Вернее, посетительница.
Наверное, на моём лице, впервые освобождённом от повязок, написано удивление.
- Это очень интересная посетительница, - доктор с удовольствием начинает рассказывать. - Маленькая девочка, которая была вместе с вами в том автобусе. Во время… э-э, взрыва она ока-залась за вашей спиной, и это уберегло её. Вы спасли ей жизнь… Она со своими родителями приходит к вам уже в третий раз, но только сегодня, когда вам стало легче, мы решили пустить её к вам. Она хочет поблагодарить вас… Вы не против?

4.
Когда-то в прежней жизни я писал книжки. Хорошие или плохие – не мне решать, но, когда я их писал, то каждого из своих героев как бы примерял на себя: смог бы я поступить так, как он? Если герой был положительный, мою душу наполняло стремление быть правдивым, благородным и самоотверженным, любящим справедливость и ненавидящим ложь и лицемерие. Ели герой был негодяем, то вместе с ним я становился подлым и двуличным, лживым и нечистым на руку. Кем мне только ни приходилось быть вместе со своими героями!
Не был я в своих фантазиях лишь калекой – абсолютно беспомощным и ни на что не спо-собным.
Сейчас ко мне войдёт девочка, которую я спас от смерти. Каким она воспримет меня? Не могу даже представить. И одновременно – могу…
Не хочу, чтобы она видела обрубок, который остался от меня! Зачем ей это? Разве ей мало того, что она уже видела во время теракта?! Хочет поблагодарить за своё спасение? Может быть, лучше, чтобы в её душе осталось чувство благодарности к какому-то абстрактному человеку, заслонившему её от смерти?.. Будьте же, люди, милосердными и не подмешивайте в эту благодарность ядовитые семена чужих страданий и боли! Я не хочу жалости, не хочу детского ужаса!
Не хочу… Но кому сказать об этом?
Где ты, злосчастный огненный шар? Ты был со мной всегда, когда мне было плохо, а сейчас мне совсем невыносимо – почему тебя нет? Неужели тебе мало того, что я стал жалким и убогим, тебе хочется уничтожить меня окончательно, показав во всей беспомощности этой девочке?!
Если раньше мне просто не хотелось жить и казалось, что проще будет там, среди погибших моих попутчиков в том автобусе, то теперь ты хочешь лишить меня покоя повсюду – даже среди них, среди мёртвых! Тело моё почти уничтожено, но зачем ещё терзать и душу?! Ты, огненный шар, уже опалил её своим белым ослепительным дыханьем, зачем же продолжаешь мучить и дальше? Оставь мне хоть крохотный шанс избежать нового кошмара…
Я пытаюсь шевелиться в своих бинтах, и кровать слабо скрипит подо мной. Пластиковая трубка больно упирается в нёбо, и я начинаю задыхаться. Что-то влажное и горячее течёт по подбородку - кровь или слёзы?
Никого нет сейчас в моей палате, никого… Но кто мне нужен? Ведь скоро придёт девочка… Не приходи, родная, не перешагивай порог этой комнаты, пожалей себя и меня! Нам не так много времени отпущено на этом свете, чтобы ещё тратить его на чужую боль и сострадание. Тебе и так уже было суждено заглянуть в глаза смерти, но зачем в них заглядывать ещё раз?!
Различаю лишь белый потолок и замершее на нём солнечное пятнышко от лучика из окна. Нет, это совсем не пятно – это отражение укрывшегося где-то у потолка огненного шара, кото-рый никак не хочет покидать меня и наверняка выжидает удобный момент, чтобы нанести но-вый удар, ещё больнее предыдущих.
Ну, для чего ему это? Он уже сказал мне как-то «догадайся» - догадайся, почему тебе выпала такая участь. Ты писал книжки, пробовал быть судьёй людям, о которых писал, - легко ли тебе это удавалось? Не мучила ли тебя совесть, когда ты заставлял их делать то, что было необходимо по сюжету? Не страшно ли быть вершителем судеб? Или ты считаешь, что мысль бесплотна, а придуманная боль не болит – и за это не нужно ни перед кем держать ответ? На твоих руках нет крови, совесть твоя чиста, ведь ты вроде бы никого не обидел, не унизил, не причинил страданий… Но так ли это? Ты уже начал догадываться о причинах происходящего или ещё нет?..
Тёплая влажная детская ладошка ложится на мой лоб. Я цепенею и сжимаюсь в комок.
- Здравствуйте, это я к вам пришла. Вы меня помните?..

5.
Пытаюсь разглядеть девочку, и она внимательно разглядывает меня. Какого она роста? Ка-кие у неё волосы? Есть ли с ней кто-то? Ничего различить не могу, вижу лишь глаза, в которых, на удивление, нет страха – одно любопытство.
Ну, милая, давай, благодари меня, ведь ты пришла за этим, и уходи поскорее. Тебе же под-сказали взрослые, что нужно говорить в подобных случаях. Говори и уходи, потому что не нужно тебе долго находиться здесь, в этой атмосфере боли и страдания. И ещё – дышать этим воздухом, в котором совсем недавно плавал огненный шар…
- Ты его тоже знаешь? – слышу тоненький детский голосок.
- Кого? – шепчу испуганно и чувствую, что девочка слышит меня.
- Шар. Он приходил ко мне, и мы с ним играли. И сейчас приходит… А ты? Ты с ним игра-ешь? Он приходит к тебе?
- Приходит… - Я опять стараюсь разглядеть лицо девочки, но вижу только глаза, глядящие на меня не по-детски серьёзно и внимательно.
- Я рассказывала маме и папе, но они про шар ничего не знают. Их тогда не было в автобусе, ведь мы ехали с бабушкой.
- Бабушка знает про шар?
- Не знаю. Её больше нет. Шар забрал её с собой.
Я молчу и пытаюсь вспомнить старушку с внучкой в автобусе, но в памяти лишь искорёженные куски металла, битые стёкла и… ненавистный шар.
- Шар играет с тобой? – повторяет вопрос девочка.
- Нет. Он только… - но рассказывать девочке о том, как шар меня мучит, не хочу. Незачем ей знать об этом.
- Когда он приходит, - продолжает девочка, - мне сперва становится чуточку больно, но только там, где раньше были ранки от стёкол… Ну, от тех, которые вылетели из окон в автобу-се… Мы с ним играем в догонялки. Когда он догоняет меня, я всегда прячусь куда-нибудь, и он меня не трогает. А когда я догоняю его, он поднимается так высоко, что я его не могу достать…
- Хорошо, что ты не можешь его достать…
- Нет! – обижается девочка. – Я его обязательно достану. И ты мне должен помочь! Только ты – ведь никто другой его не видит.
- Как я тебе помогу? Посмотри на меня! – В моей груди что-то холодеет, и мне становится страшно. – Я даже пошевелиться не могу…
- А вот и нет! Это тебе кажется, что не можешь. – Голос девочки неожиданно крепнет и раз-носится по палате неприятным скрежетом рвущегося металла. – Ты сейчас встанешь, и мы с тобой, наконец, догоним этот шар!
Повожу глазами из стороны в сторону и вдруг вижу, как солнечное пятно на потолке начи-нает пузыриться, вырастает и подрагивает белой гигантской расплавленной каплей. Капля растёт и, раскалившись до ослепительного сияния, начинает привычно потрескивать и брызгать искорками.
- Ну, вставай! – Девочка нетерпеливо протягивает руку. – Я жду! Мы ждём…
И тут со мной происходит что-то невероятное. Я снова возвращаюсь в своё старое тело – целое и невредимое, надоевшие бинты и повязки остаются грязным комком на кровати, а я взлетаю легко и невесомо навстречу сияющему шару, в который уже успела превратиться капля.
- Куда ты без меня? – доносится слабый голос девочки.
Я протягиваю руку и чувствую в руке её влажную тёплую ладошку. Вместе с ней мы подни-маемся всё выше и выше – и нет над нами уже больничного потолка, - пока не растворяемся в безумном и ослепительном шаре…
А он ещё некоторое время висит в воздухе, потрескивая и переливаясь всеми цветами радуги, потом бесшумно лопается и пропадает уже навсегда…