Уходит старый год, стучится новый, Что принесёт, что он подарит мне? Я подвела итоги, я готова, Плыть дальше вдаль на жизненной волне. Мой прошлый год спокоен был и ровен, Без лишних встрясок и больших потерь, В эквиваленте денежном пусть скромен, Но и нужда не вламывалась в дверь. Дитя моё немного повзрослело - Чуть мудрости житейской обрела,

Расстрельная ночь

| | Категория: Проза
"Если дети совершают преступления, то в первую очередь
повинны их родители и наставники!" В. Шеин.



Глава 1. Буржуйский кот.

К середине марта морозы резко ослабели и запоздавшая весна заторопилась на стылую землю, давя ветрами на залежалые снега. В воздухе запахло особой сыростью, которая бывает когда с мороза в тепло дома заносят промороженное, стиранное белье.
Сугробы, мерзлые и колючие, на глазах оседали рыхлыми массами, чернея под теплыми лучами солнца мелкими крупинками пыли. Нанесенная зимними ветрами земля - вытаивала: от этого, еще вчера блиставший морозной чистотой снег стал грязным, неопрятно перепачканный мусором и навозом.

В мокрых ветвях шумевших под сырым ветром деревьев кричали суетливые галки, радостно приветствуя перемену погоды. По первым проталинам независимо вышагивали большеносые грачи. Они временами останавливались, внимательно вглядывались в подтаявшую землю, долбили ее тяжелыми клювами, не забывая с предосторожностью поглядывать по сторонам блестящими бусинами глаз.

Возле стоявшей посреди двора телеги, звонко переговариваясь суетилась стайка воробьев, выклевывая из разопревшего на солнце конского навоза зернышки овса и ячменя.

К ним, с большой скрытностью, припадая гибким телом к земле, подкрадывался белогрудый кот. Не сводя широко раскрытых глаз с потерявших осторожность пичужек, рыжий сжался в тугую пружину и резко оттолкнувшись от земли взвился в стремительном прыжке.

Сухо и отрывисто, разрывая воздух, хлестким ударом щелкнул винтовочный выстрел. Вслед за выстрелом, на секунду наступила звенящая тишина, после которой взметнулись в небо потревоженные птицы. Черные галки заполошно закрутились в вышине, пролетая пестрым клубком над телегой, под которой бился в судороге окровавленный кот.

Кот дернулся, царапая лапками перемешанный с навозом снег и застыл, уставившись незрячими уже глазами в колесный обод.

- Ну и зачем, ты, Федька, животину сгубил? Не настрелялся еще за войну?

К стрелявшему подходил высокий, худой человек в солдатской шинели. Из - под папахи сурово и осуждающе глядели светлые глаза.

- А чего он птицу зорит? Гад рыжий!

Федька, широкоплечий парень лет двадцати пяти, пряча от подошедшего к нему солдата взгляд, озабоченно передергивал затвор трехлинейки, пытаясь выбросить ставшую на перекос гильзу.

- Так – тварь он, божья! Его дело птицу ловить, а птичье дело – спасаться! Так природой устроено! Для чего нам – то, встревать в дела ихние!

- Нет, дядька Степан! То кот – буржуйский! Разожрался на дармовых харчах и от безделья птицу давит!

- Это люди меж собой грызутся, а животина – она не причем! – не сдавался пожилой солдат.

- Сказано буржуйский кот, стало быть и есть, буржуйский! Всему конец, всему буржуйскому! – Федька, наконец передернул заклинивший затвор. Горячая гильза упала в лужицу, остывая слегка зашипела; - Я эту тварь, кину вон под окно, где хозяева его сидят! Пусть видят, что с ними будет!

Светлые, пшеничного цвета усы молодого солдата шевельнулись, открывая оскалившиеся в недоброй ухмылке крепкие, пожелтевшие от табака зубы.

- Сегодня кота, а завтра – хозяев! К стенке их, в расход!

Федька, сворачивая самокрутку, облизнул краешек газетного лоскута. Большие руки его подрагивали, просыпая крошки крупно нарубленного табака.

- Тебе что кота, что человека убить – все едино! – тихо проговорил Степан; - Молод ты еще, а уже озлобился! Как дальше – то жить будешь?

- А так и буду! – дерзко вскинул потемневшие глаза Федор. Тонкие ноздри его прямого носа хищно шевельнулись, подбородок вызывающе выдвинулся вперед.

Федька закурил, выпуская в воздух плотные клубы белого махорочного дыма.

- Война не вечна! Кончится, потому как рано или поздно все заканчивается! – продолжал Степан; - А ты, видать накрепко к ней прикипел, в утеху себе - жизни изводишь! Не по совести, этак!

- Ты меня не учи! Не я эту войну затеял, и не по своей воле к ней пришел! Я, может, женился бы уже, детишков завел! А вместо этого – зверем стал! Сгорела душа в окопах!

- Человек, он везде, человеком должен быть! И на войне – тоже! - продолжал гнуть свое Степан; - Война, она, тоже работа! Грязная, подлая, а все – работа! По совести ко всему подходить нужно!

Федор, сплевывая попавшие на язык крупинки едкой махорки, пристально смотрел на пожилого солдата. Глаза его начали темнеть от плохо скрываемой, внезапно появившейся ненависти, углублялись, теряясь в черном провале расширившихся зрачков!

- Ты, я погляжу, больно жалостлив стал! Меня сволочишь! А не ты - ли, на неделе, в конвое стоял, когда врагов над яром, в распыл пускали? Или мимо целил? - на широких челюстях Федора, заходили, взбугрились твердым камнем желваки мышц!

- Было дело! – нехотя согласился Степан; - Стрелял как все! А вот только злобы бешеной, собачьей, как у тебя, у меня к убиенным – нет! И крест на мне есть!

Губы Федора мелко задрожали. Черные, незрячие от нахлынувшего бешенства глаза, намертво впились в спокойное, усталое лицо Степана! В уголке губ зашевелился, вскипая желтой пеной, клубочек слюны!

Широко зевая раскрытым ртом, судорожно дергая заросшим светлой щетиной кадыком, Федька натужно и тяжко захрипел сдавленным горлом;

- Крестов, дядька, у меня – побольше твоего! Два Георгия, да три ранения, и контузия от трехдюймового снаряда, в придачу к ним! А тебя, падлу, за такие слова – как контру, в распыл пустить надо! Застрелю! - просипел Федор, сжимая винтовку враз побелевшими руками!

- Кто стрелял? – раздался вдруг громкий командный голос; - Боец Трофимов, почему посторонний человек на твоем посту?

С крыльца высокого, отстроенного на глубоко врытом в землю полуподвальном фундаменте купеческого особняка, грузно спускался широкоплечий человек в кожаной тужурке, черной казачьей кубанке.

Крепко вдавливая шаги в подтаявшие льдинки, он подошел к солдатам и вопрошающе строго уставился в них большими, круглыми глазами.

Степан, при подходе начальника, по въевшейся намертво солдатской привычке вытянулся во фрунт. Федор, как – то сник, нехотя отвел от старого солдата сразу потухшие глаза, уставился взором в затоптанный, перепачканный грязью снег.

- Дозвольте доложить, товарищ комиссар! – спокойно заговорил Трофимов; - Неувязочка вышла! Боец Воробьев – кота углядел, что птиц скрадывал! Ну и пальнул сгоряча, не подумавши! По глупости это, товарищ комиссар, молод еще!

- По глупости, говоришь? – глаза комиссара холодно построжали. Командир прочно, словно влитой в землю, стоял на широко расставленных ногах, заложив большие пальцы рук за солдатский пояс, с которого на правое бедро свисала дощатая кобура маузера. Невысокий и широкий, похожий на квадратную глыбу, комиссар словно нависал над присмиревшими бойцами, давя их пристальным и тяжелым взглядом.

- Что-то ты зачастил с глупостями, боец Воробьев! –голос комиссара звучал тихо и ровно, но от того казался еще жестче; - Ты почему оставил свой пост? Твое место у ворот! Кругом! Шагом марш!

Воробьев нехотя повернулся, и не торопясь, с показной ленцой, пошагал к оставленному посту.

-Распустились! - крикнул ему в спину комиссар; - И тварь убитую, подбери со двора!

Федор, также нехотя, обернулся на окрик, подошел к телеге, взял за хвост убитого кота и пошел в глубину разоренного, когда - то ухоженного, двора.

Проходя мимо дома, солдат все - таки не удержался, и с силой кинул трупик животного в темнеющий провал подвального окна. Кинул, и резко повернувшись, быстро пошел к воротам.

Кот, мелькнув в воздухе, глухо стукнулся своим остывшим телом о каменную кладку проема окна, прижался к мутному его стеклу оскаленной мордой, с примерзшими к ней крупинками окровавленного снега.

Комиссар с Трофимовым стояли неподвижно, осуждающе глядя в спину удаляющегося бойца.

Хлопнула дверь и из подвального помещения выбежала худенькая девочка лет двенадцати, укутанная в старенький, заношенный полушалочек. Она подбежала к углублению окна, стала на коленки, и испуганно взглянув в сторону стоявших мужчин, жалобным голосом позвала;

-Кузя! Кузенька!

Девочка нагнулась ниже, пытаясь достать тонкой ручонкой рыжий комок неживого тела своего любимца.

Степан, с досадой крякнув, подошел к склонившейся девочке и тяжелой рукой, тронул ее за остренькое плечико.

- Будет, дочка! Ему не поможешь! А ты - беги, застудишься еще! – сокрушенно проговорил он, помогая девочке подняться; - Беги к своей мамке, иди милая!

Девчонка глянула на пожилого солдата залитыми слезой глазами, и укутывая в полушалок зареванное лицо, убежала к себе.

- Война, проклятая! – сердито вымолвил комиссар, доставая из кармана короткую, с широкой чашечкой, трубку; - Что с людьми делает!

- И то, правда! – отозвался подошедший Степан; - Из одной войны едва вышли, так в другую ввязались, еще похлеще, чем первая!

Комиссар, набивая табаком трубку, непонимающе обернул к солдату большое, с набухшими мешочками век, лицо. На щеке темнела припухшая вмятина. Видать, прилег вздремнуть на часок, да подкинулся, на звук выстрела.

- Я, про то, товарищ комиссар, что на фронте ясность была! Ты здесь, а там – австриец, враг! Линия была! А сейчас - где фронт, где друг, где враг - и не разберешь! Со своими, расейскими - цокнулись!

- Ты это брось, боец Трофимов! – размягчевший было голос комиссара посуровел и окреп; - Та война, была царем затеяна, для пользы империалистов, а нынче - другое! За свое, рабоче - крестьянское дело, бьемся! И биться будем насмерть, пока не уничтожим всех, кто против власти Советов!

Комиссар сердито попыхивал сопящей трубкой, неприязненно поглядывая на солдата.

- Оно, конечно так! - быстро проговорил вытянувшийся во фрунт Трофимов; - За свое, и жизнь положить не жалко! Только, страшно все это! Душа болит! – тихо прибавил он.

- Панические разговоры ведешь, боец! Не скатись со своей жалостью в контру! Тут так, либо мы – либо нас! Другого не дано! Вся Расея, на дыбы поднялась! Гляди, Трофимов! Коли что, пощады не будет!

- Да я так, товарищ комиссар! – испуганно отшатнулся от набычившегося командира Степан; - Больше по темноте своей, по незнанию! Да и засиделись мы, в городке этом без дела солдатского! Считай, уже с месяц, как контру стережем да за бугор их выводим! Истомились без настоящего дела! Вот и блажь нападает!

- Будет Степан, еще дело! Много дел и боев еще впереди! Со всех сторон сила буржуйская поднялась!

- А все - таки, долго нам здесь еще стоять? – не очень настойчиво спросил Степан.

- Сегодня должен приехать товарищ из ГУБ чека! Вот и решим, как до конца зачистить от врагов город! Да и с этими, тоже разберемся! - кивнул комиссар в сторону подвального окна.

- Не с любопытства я, товарищ комиссар, спрашиваю! Крестьянин я! Уже четвертый год как сохи в руках не держал, ночью детки малые снятся, земля вспаханная! Скорей бы закончить все! А так, я - ничего, служу исправно! Приказывайте!

- То-то! – удовлетворенно проговорил комиссар, выколачивая трубку об поднятые вверх, связанные концами дышла телеги, и по хозяйски зашагал по двору, проверяя расставленные посты…




Глава 2. Арестанты.

В комнате подвала, добротно отстроенного особняка, было полутемно, но сухо и довольно тепло. Неяркий свет проходил через мутные стекла двух оконных проемов, выходивших во двор почти на уровне земли. Дом принадлежал известному в небольшом уездном городке купцу Воскобойникову. Помещение, в котором находилось несколько человек, использовалось по видимому, в складских целях, на что указывали валяющиеся на полу, обрывки ценников на товары и застарелый помет вездесущих мышей.

Обстановка комнаты была скудная. Несколько деревянных скамеек, грубо сколоченный дощатый стол с крестообразными ножками, на котором стоял большой медный чайник с холодной водой, несколько жестяных кружек. В одном из углов была кинута охапка вымолоченной ржаной соломы, стояло ведро для естественных нужд, прикрытое куском плотного картона.

- Печь на кухне затопили! - сказал приземистый, бородатый человек, в теплой суконной поддевке, надетой на мягкую рубаху с цветастым бархатным жилетом; - Стало – быть, и до ужина недалече! Белые, красные - все жрать хотят, особенно если едят чужое!

Бородатый, стоял прислонившись к теплой стене, плотно прижимаясь к ней спиной и широким задом.

- Хорошо, что сюда нас заперли! - продолжал он; - Стряпка через стену! А я, что бы товар в сухости держать, дрова сэкономить, печные колодцы в стену - то и вывел! Если – бы где во дворе держали, давно уж от холода мы околели!

- Да, Иннокентий Павлович! Дом у вас знатно строен! Всем известно! - поддержал беседу человек лет пятидесяти, в добротном сюртуке, с галстуком на мятой, не совсем свежей рубахе.

- На века – деды строились, Виктор Сергеевич! Полста лет дом стоит, и еще двести стоять будет, если не сожгут – энти! – кивнул купец в сторону мутных окон; - С них, гляжу, станется! Двор – то, начисто разорили!

Тот, кого купец назвал Виктором Сергеевичем, сидел на лавке возле стола, облокотившись об него руками. Тонкое, интеллигентное лицо с небольшой ухоженной бородкой и усами, на голове - непокорная шапка вьющихся, полуседых волос. Из - под позолоченной оправы очков внимательно и вдумчиво глядели карие глаза.

Белыми, тонкими пальцами, Виктор Сергеевич достал из лежащей перед ним коробки папиросу, размял ее и с нескрываемым удовольствием закурил, закрыв в блаженстве глаза, слегка откинувшись назад.

- Вот Вы, Виктор Сергеевич, вроде как человек образованный, с понятием, стало быть! Сами - доктор известный, а губите себя отравой непотребной! Как понять такое? Поясните мне, купчишке глупому!

- А вот так и понимайте! - улыбнулся тонкими губами доктор; - Слаб человек, всяко к порокам тянет! Так и я, других лечу да учу, а сам, выходит, поступаю наоборот! А ведь это - ханжеством попахивает! Точно ли я - ханжа, милейший Иннокентий Павлович?

Доктор негромко засмеялся, держа на отлете руку с дымящейся папиросой.

В темном углу комнаты, на лавке сидел худой, молодой человек, зябко запахнувшись в отвороты поношенной студенческой шинели, низко надвинув на лицо фуражку с треснувшим лаковым козырьком.

От звуков смеха доктора, молодой человек вздрогнул и поднял лицо. Длинные, неопрятные волосы его, спускались на залоснившийся ворот шинели. Вытянутое, желтого цвета узкое лицо, лихорадочно блестевшие глаза, резкие и порывистые движения, указывали на его явно неуравновешенный и истерический характер.

Молодой человек огляделся сильно увеличенными толстыми стеклами круглых очков темными глазами, и снова уткнулся длинным носом в ворот шинели, старательно проталкивая свои руки в ее рукава.

- А вы, господин студент, зря этот угол облюбовали! – участливо и дружелюбно посоветовал ему купец; - Сыровато там, лихоманка приключится - спасать вас не кому! Шли бы к нам, печь теплая, места - всем хватит!

Молодой человек выпрямил спину, гордо откинул назад сальные, покрытые перхотью космы волос;

- Сколько раз, вам говорить, сударь! – голос его звучал резко, отрывисто; - Я вам - не студент! Я - идейный борец за всеобщее равенство, и полную свободу личности! И - прошу вас, не мешайте мне! Я - занят!

-Так, так! - добродушно проговорил доктор, попыхивая папиросой; - А позвольте вас спросить, чем же это вы заняты! Штудируете во сне труды ваших учителей - Кропоткина да Бакунина?

- Какое вам до этого дело! - молодой человек вызывающе выставил вперед длинный подбородок; - А чем хуже, скажите мне, мои учителя – ваших Сеченовых да Пироговых?

- А тем, батенька, что мои Сеченовы да Пироговы, как вы изволили их назвать, исцеляют плоть человеческую! А в здоровом теле, как известно и здоровый дух! - добродушно пояснил доктор; - А ваши, своими идеями разрушают и развращают разум людей, а стало быть, и плоть их! Вот так-то, милейший!

-Я - отказываюсь дискутировать с вами! - снова дерзко ответил доктору его оппонент; - Все равно, вам не понять наших высших идей и стремлений!

- Да куда - уж нам, безыдейным, до вас! - с легкой иронией парировал врач; - Ваша цель - святая! Ваша цель, даже не демократия, а - супердемократия! Одним словом - анархия мать порядка!

Анархист ничего не ответил. Он снова съежился в своем темном углу, став похожим на большую и худую, нахохлившуюся птицу.

Купец, с любопытством и непониманием, вслушивался в словесную перепалку доктора с анархистом. Широкий лоб его, под расчесанными надвое умасленными волосами, наморщился, как бывает у человека, силящегося разгадать сложную задачу.

- Мудрено вы толкуете, господин доктор! - проворчал он; - Нам темным, и того что есть - не понять! А тут еще, анархисты - какие то! Кто они такие Виктор Сергеич, белые, красные или кто?

Доктор снова добродушно рассмеялся. Смех у него был хороший, не обидный и доброжелательный.

- Ну, с этим молодым человеком, мне все понятно! Диагноз прост – AS.MENTIS (душевное расстройство). А вам - то это зачем, милейший Иннокентий Павлович? Ваше дело торговое, к чему вам политика?

- Вы, что- то про меня сказали? - встрепенулся анархист.

- Так это, батенька, вас - мало касается! Так, белиберда иностранная! - небрежно отмахнулся от него доктор, а сам внимательно и вдумчиво всмотрелся в заволновавшегося купца.

- А затем, господин доктор, что голова кругом идет! И то, кого сейчас только нет! И социалисты, и демократы, большевики эти, да еще зеленые и красные! И все - за народ! А я ведь, тоже народ! Кто и за что, меня в моем же доме запер? И кто - вызволять будет? Хочу понять про все это! Должен ведь я, про свою судьбу, про жизнь - знать и решать!

Доктор, вдруг с каким-то отрешенным и усталым видом, посмотрел на купца, безразлично вертя в руках коробку папирос.

- Боюсь, дорогой мой, что за нас - уже все другими решено! - тихо пробормотал он.

Купец не расслышал реплики врача и с горячностью продолжал свою речь.

- Я, в вас Виктор Сергеевич, нисколько не сомневаюсь, потому и прошу разъяснений! Весь уезд знает о вашей добропорядочности! За то, видать, и пострадали! Помощь оказали, не ведомо кому! Вот и сидите, рядом со мной, за доброту свою!

- Другой случай, батенька! Не о том выговорите! Я - доктор! Клятву Гиппократа давал и тем самым, людям на служение присягнул! И мне безразлично, кем по убеждениям и по жизни является человек! Для меня, все обратившиеся ко мне за помощью – одинаково, пациенты!

- Хорошо сказано, да на деле плохо вышло! - проговорил купец, глядя на еще одного человека, находящегося в комнате; - По всему видать, дворянского сословия господин ваш, да еще, как-бы не из офицеров!

Человек, о котором заговорил купец, сидел, откинувшись спиной и затылком на стену, подняв к верху красивое, мужественное лицо. На вид ему было лет сорок – сорок пять, впалые, бледные щеки - покрыты светлой щетиной. Под подбитой мехом бекешей – виднелся мундир из дорогой ткани, какие носили офицеры высшего командного состава. Да и во всем его внешнем облике, даже в расслабленной, утомленной позе, ощущалась большая внутренняя воля и привычка не только повелевать, но и самому, беспрекословно исполнять приказания.

Человек, вероятно дремал, по крайней мере он никак не реагировал на события происходящие в комнате, или просто не хотел вмешиваться в разговор. Сидел тихо, бережно придерживая лежавшую у него на груди левую руку.

Доктор внимательно вгляделся в сидящего, затем поднялся и подойдя к нему, коснулся тыльной стороной руки бледного его лба. От этого легкого прикосновения, человек вздрогнул и открыл глаза.

- Ну-с, милейший, как вы себя чувствуете? - бодрым голосом спросил его доктор; - Температуры нет?

- Благодарю вас, господин врач! Вроде - нет! Знобит только немного!

- Это от потери крови, пройдет! – пояснил Виктор Сергеевич; - Рана у вас не опасная, но какое то время, побеспокоит! Вам бы, батенька, в госпитале подлечиться! Хорошо – успел для вас сделать все что мог, и так, считай с операционного стола, товарищи забрали вас! Да и меня прихватили!

- Я виноват перед вами, доктор! - сказал было мужчина, но врач прервал его, досадливо махнув рукой;

- Перестаньте, любезный! Я - всего лишь исполнял свой долг! А вам, советую побольше отдыхать! Хотя условия, к моему сожалению, весьма далеки от курортных! - доктор с осуждением оглядел комнату подвала.

- Я бывал в условиях гораздо хуже этих, уверяю вас!- человек благодарно кивнул головой и снова устало закрыл глаза.

Купец сокрушенно вздыхал, слушая разговор, досадливо покряхтывал, переводя взгляд с одного собеседника на другого. Доктор снова вернулся за стол. Все замолчали.

Но Иннокентий Палыч, выдержав приличную по его мнению паузу, снова, деликатно покашливая, обратился к врачу.

- Так как же, Виктор Сергеевич, вопрос мой? Хочу знать за что…..

Закончить свой вопрос, купец не успел. Во дворе что то приглушенно хлопнуло, послышались голоса людей, чей то начальственный окрик…

- Никак стреляют! – взволнованно произнес купец, внимательно вслушиваясь, пытаясь понять суть происходящего на воле.

- Выстрел - винтовочный, из трехлинейной! – негромко произнес задремавший было офицер. Он немного подождал, вслушиваясь в дворовые звуки, и снова откинулся к теплой стене.

Купец осторожно подошел к окну, привстал на носках сапог, опасливо вглядываясь в мутное, засиженное мухами, стекло.

- Затихли! - почему то шепотом произнес он, и ничего не разглядев, тяжко вздохнул, снова оборачиваясь к доктору.

Но продолжить разговор им так и не удалось. На улице послышались звуки шагов, и что- то тяжелое ударилось в раму подвального окна.

Купец обернулся на звук глухого удара и снова вернулся к оконному проему, силясь рассмотреть то, что упало в него с улицы. Он внимательно вгляделся и вдруг резко отшатнулся! Мелко крестясь дрожащею рукою, человек попятился в глубину комнаты, не сводя, с чего- то увиденного им, испуганных глаз!

-Кот! Ей богу кот! - пробормотал он глядя, на прижавшуюся к окну, окровавленную морду убитого животного. Отойдя от испуга, подошел поближе и добавил; - А ведь, наш кот! Дочки кухаркиной! А вот - и ее вижу, пожалеть пришла! Плачет, горемычная!

Купец обернулся к людям, достал из широкого кармана клетчатый платок, утирая им враз вспотевшее лицо!

- Зачем скотину – то, чем она, виновата стала? - спрашивал он; - Кот справный был! Пакостил - в меру, службу свою исполнял честно, мышатник хороший! Он то, чем – властям не угодил? Дитя хоть бы, пожалели!

Мужик горестно вздохнул! За стеною, в кухне, слышался приглушенный плач ребенка и монотонно бубнящий женский, голос, вероятно успокаивающий дитя.

Купцу - никто не ответил, никому не хотелось говорить.





Глава 3. Святой Отец и Михейка.

В тишине, прерываемой молитвами и бормотанием донельзя огорченного Иннокентия Павловича, просидели долго, наверное около часа.

В коридоре подвала послышались шаги. Скрежетнул царапающим железным звуком отпираемый замок, лязгнул засов, и в комнату вошла невысокая, очень полная женщина, неся перед собой исходящий паром котелок с вареным картофелем, на котором стояла деревянная плошка с солью и крупно нарезанным луком. Женщина отворачивала от горячего пара широкое, зареванное лицо, с красными, распухшими от слез, глазами. Сопровождающий ее красноармеец Трофимов, бережно прижимал к шинели каравай черного хлеба, в свободной руке он держал небольшое ведерко с дымящимся кипятком.

- Кушайте, родимые! На здоровье, кушайте! - женщина, привычным движением обмахнув фартуком плохо струганые доски, расставляла еду, жалостливо поглядывая на мужчин. Трофимов перелил кипяток в стоящий на столе жестяный чайник и отошел к двери.

Доктор, купец и проснувшийся офицер, подошли к столу, усаживаясь на лавки. Зашевелился в своем углу идейный анархист.

Стряпуха, стояла подперев пухлым кулаком широкую, розовую щеку, смотрела на оголодавших людей своими маленькими, залитыми слезой глазами и вдруг громко взвыв, повалилась на колени, крепко обхватив ноги опешившего от неожиданности, купца.

- Батюшка, Иннокентий Палыч! – навзрыд заголосила она; - Исхудал – то как! За что, ты муки, принимаешь? Плохо нам без тебя! Дом, усадьба - все рушится! Все вынесли, Куземку, кота, и то – застрелили! Как мы будем жить, сиротами?

-Уймись, уйди окаянная! - перепуганный купец вскочил, яростно отдирая от себя руки, вцепившейся в него женщины; - Ровно по покойнику воешь! Замолчи, тебе говорю, дуреха!

- Так как, как смолчать, родимый! Что кругом деется! - женщина, всхлипывая, тяжело поднималась с колен. Поднялась, и испуганно оглянувшись на смущенно переминавшегося с ноги на ногу, стоявшего у двери Степана, низко нагнулась к столу и сдавленным голосом, прошептала;

- Так – бьют, людей! Страшно как! Почти каждое утро, за реку выводят! Замер город, народ в страхе, а и бежать – то, не куда!

У двери закашлял, затопал тяжелыми сапогами Степан.

- Ты, баба, того! Уходи быстрее! Не положено разговоры вести! Меняй нужное ведро, и уходи!

Стряпуха, обвела, печальными глазами, поднявшихся из - за стола людей, низко поклонилась им и своему хозяину.

- Прощай, батюшка, Иннокентий Палыч! Прости, коль в чем тебе согрешила!

- И ты, прости меня, Ефросиньюшка! Не держи зла, если есть за что! - растроганный купец обнял пышные плечи женщины, и не удержавшись, шепнул ей в ухо; - Ты, Фрося, если что про нас узнаешь, постарайся, упреди как сможешь! Все - легче будет, когда знаешь!

… Ели в молчании, почему то сразу ставшую невкусной, пищу. Анархист подошел к столу, взял несколько картошек, густо посолил ломоть хлеба, и снова удалился в свой угол. Съев свою долю, не глядя ни на кого, налил в кружку кипятку, снова уселся на своем месте, сгорбился, грея худые пальцы о горячую жесть. Купец с сожалением посмотрел на него и перевел свой вопрошающий взгляд на доктора. Тот, поняв немой вопрос купца, пожал плечами и покачал головой. Анархиста, оставили в покое, словно не замечая его присутствия.

После ужина, потянулись томительные часы ожидания наступления ночи. Говорить ни о чем не хотелось, каждый думал о чем то своем…

… На улице заметно похолодало. Натаявшие за день лужицы подмерзли и звонко хрустели под сапогами постовых, несущих охрану у ворот усадьбы. Федор курил едкую махорку, вглядываясь в наступавшую темноту.

Угомонившиеся к вечеру птицы, редкими стайками потянулись со двора в сторону ближайшего перелеска, устраиваться на ночлег. В окнах домов затеплился неяркий свет, электростанция, не смотря на прошедшие через городок бои, пока еще работала.

На крыльцо вышел комиссар. Он не ложился отдыхать, с часу на час ожидая приезда товарища из ГУБ чека.

Сумерки заполняли подвал быстрее чем комнаты в высоких домах, и были как бы густыми и вязкими, почему - то казалось, что их можно было даже потрогать. Загоревшаяся в подвальной комнате электролампочка, не смогла справиться с ними, бессильно оставив темноту в дальних углах.

Доктор, углубившийся в свои мысли, неторопливо прохаживался, в сотый раз меряя шагами комнату. Вдруг, его что - то заинтересовало, и он остановился, прислушиваясь к смутному гулу голосов, раздававшихся на улице. Голоса переместились со двора в коридор подвала, снова заскрежетали засовы, и в открывшуюся дверь подслеповато щурясь на свет, вошел человек среднего роста, но настолько широкий, что казался почти круглым. Одет он был в темную рясу священнослужителя, и закрывал своим тучным телом весь дверной проем, а так же, стоящего у него за спиной черного, лохматого мужика, который вытягивал шею из-за его плотного плеча.


Вошедший, грузной походкой, указывающей на сильно развитое плоскостопие, протопал на середину комнаты.

- Храни вас Господь! – ломким, прерываемым хриплым дыханием баском, поприветствовал он находящихся в помещении людей.

- Батюшка! Отец Анастасий, как же так? – ахнул изумленный купец. Оправившись от короткого замешательства, он кинулся к священнику, и в порыве благоговейной страсти приложился к его пухлой руке.

- Воистину, неисповедимы пути Господни! - пророкотал поп, вглядываясь в склонившегося перед ним человека, и признав в нем своего давнего знакомца, широким крестным знамением осенил голову и спину купца.

- Довелось ныне и мне, пострадать за веру православную, Иннокентий Палыч! Возведен я, господами - товарищами, на Голгофу местную, вместе с разбойником известным, как и Спаситель наш! – сдерживая легкую улыбку, священник, кивком головы указал себе за спину.

Отец Анастасий стоял, шумно и натужно дыша, широкая грудь и объемистое чрево его бурно вздымались под просторной рясой. По вискам и раскрасневшемуся лицу, заросшему короткой, золотистой бородой, стекали крупные капли пота. Шея попа - была коротка и толста, от этого, если требовалось повернуться к собеседнику, он грузно поворачивался к нему всем корпусом, либо останавливался перед человеком и смотрел в его лицо, высоко подняв голову, по - детски наивно, приоткрывая пухлые губы.

Священник был близорук, но очками почему-то, пользоваться не любил, надевал их крайне редко, хотя всегда носил их при себе в футляре из голубого бархата. Взгляд его выпуклых, водянистого цвета глаз, был всегда открыт и добродушен. Лет ему было чуть больше тридцати, но излишняя полнота несколько старила священнослужителя, хотя это ничуть не мешало ему, напротив – придавало основательность и солидность.

Отец Анастасий появился в городе лет шесть тому назад, заняв место отошедшего по причине возраста от дел престарелого священника, чем, как оказалось, местные прихожане были основательно огорчены.

Молодому батюшке, поначалу, в упрек ставили все – веселый, энергичный нрав, не совсем уместные шутки, неуемное увлечение хорошей пищей и горячей банькой. Слышно было даже о просьбах некоторых прихожан по его смещению, однако, казалось бы, внешне вызывающие, пороки священника, неожиданно для всех, сослужили ему хорошую службу.

Батюшка оказался на удивление неутомим и изворотлив, в делах как церковных, так и мирских. Расположение мужчин, он завоевал острым умом и пониманием, казалось бы, всего на свете. Одинаково здраво рассуждал о делах веры и о политике, со знанием дела разглядывал оскаленные зубы необъезженного жеребца, сдерживая его неуемную прыть короткой рукой, выказывая немалую физическую силу. Женщины были покорены его обаятельной улыбкой и галантным отношением к ним, душевно – проникновенными проповедями и речами, в которых ощущалось понимание жизни и развитость ума.

Вскоре отца Анастасия стали приглашать в дома на различные семейные праздники и другие мероприятия. Батюшка охотно принимал приглашения, но являлся, как правило один, оставляя дома свою жену и не в пример дородным родителям - худенького, семилетнего сынишку. В гостях он непременно становился душой компании, вел себя непринужденно, много ел, пил вровень со всеми, но от выпитого, - становился только веселее и общительнее.

Церковные дела, приходившие при старом священнике в медленный упадок, пошли на подъем. Увеличились пожертвования, не малая толика которых, уделялась на нужды бедных и больных, волею судьбы попавших в тяжелую для них ситуацию людей, чем молодой священник скоро заслужил любовь и понимание со стороны малоимущей паствы. Не слыл он, так – же, и стяжателем, о чем иногда напоминал своему приходу, укоряя иных служителей церкви в излишней роскоши.

Домашний быт его семьи был прост, но основателен, однако, батюшка не отказывал себе в праве, щегольнуть дорогой, шелковой рясой и массивным золотым перстнем на толстом пальце, справедливо указывая при этом, что пользоваться честно заработанным добром, не грех.

Церковную копейку ценил крепко, даром не отдавал, не раз поп доводил до яростного исступления купцов, имевших с ним дела по храмовым нуждам. Положенные по его чину обряды и службы, проводились им неукоснительно верно и благолепно.

Все это, вскорости привело к тому, что горожане стали гордиться своим пастырем, и называли его не иначе как - наш батюшка! Отец Анастасий, конечно, об этом знал, но в силу своего характера, нисколько не возгордился и оставался прежним.

Священник, войдя в комнату, как бы сразу заполнил ее своим большим телом и шумом. Поникшие было, после происшедших нерадостных событий люди, глядя на добродушно улыбающегося попа, повеселели. Иннокентий Павлович, прямо – таки сиял, бородатое его лицо светилось радостью и благодушием. Улыбался и доктор, забыв прикурить вынутую из коробки папиросу. Раненый офицер, так – же поднялся со скамьи, с нескрываемым любопытством разглядывая энергично дышащего пастыря. Даже дремавший в темном углу анархист, поднял голову, всматриваясь в большого человека, и затем, презрительно усмехнувшись, отвернулся, уставившись взглядом в темное окно.

- А все же, за что Вы, батюшка, оказались в наших застенках? - снова полюбопытствовал купец, с вежливой предупредительностью склонив голову перед священником.

Поп, бодро протопал к столу, плотно уселся на жалобно заскрипевшую под его семипудовым телом лавку, поерзал по ней широким задом, убеждаясь в ее надежности, и облегченно вздохнул. Большим платком, вынутым из кармана штанов, он утирал пот, обильно струившийся по его лицу и шее.

- За грехи свои, за что – же еще! - охотно ответил отец Анастасий, и слегка отдышавшись, пояснил подробней; - Службу проводил, да и помянул всех убиенных в этой войне - братоубийственной, неправой! А дальше, и дослужить не успел, прямо в Святом Храме повязали! Как смеешь, говорят, на одну доску ставить память павших борцов за свободу и их подлых врагов, буржуев! Пытался объяснить комиссару, что перед смертью и богом все равны, что нет места на том свете – классовой борьбе, а лишь души человеческие, праведного суда, за деяния свои земные, дожидаются! Да о чем и как, с ними говорить!

Священник передохнул, перевел выравнивающееся дыхание, тщательно расправляя положенный на коленку, влажный от пота платок.

- Врешь ты, говорят, все! Классовая борьба, толкуют, везде вас, именем трудового народа, настигнет! Жеребцом, обозвали! – священник вздохнул, и глядя на сокрушенно покачивающего головой купца, продолжал; А – далее, и впрямь, словно жеребца от самой церкви до вашего дома, без передышки, гнали! Взопрел весь, но не сдался, сам дошел!

- Да, батюшка! - сочувственно произнес доктор, мысленно прикинув расстояние от церкви до особняка; - При вашей комплекции, подобные пробежки, могут принести губительные последствия!

- Ничего, доктор! Я, гораздо крепче, чем вы думаете! А по пути, еще и разбойника с собой прихватили! - вспомнил поп, и обернувшись к стоящему у двери мужику, снова весело засмеялся, колыхая большим животом; - Эй, тать деревенский! Поди сюда, душу твою, исцелять стану! Чувствую, времени у меня, ой как, много будет! Хоть делом, праведным, займусь!



Глава 4. Михейка.

У двери, переминаясь с ноги на ногу. стоял моложавый мужик Весь вид его, выражал глубокое смущение, смешанное с предупредительной почтительностью, по отношению к смотрящим на него господам. Явно не желая быть в центре внимания столь солидных, чуждых его кругу общения людей, мужик беспомощно озирался по сторонам, словно искал какую-нибудь лазейку, щель, в которой можно было – бы затаиться, скрыться от внимательных глаз.

Одет он был плохо и неряшливо. Разбухшие от сырости, разношенные донельзя, обрезки старых валенок; вздувшиеся на коленях пузырями - залатанные штаны. Из коротких рукавов, потерявшей от ветхости цвет и форму, лопнувшей под мышками шубейки – высовывались крупные, потемневшие от мороза и грязи, руки.

- Сдается мне, батюшка, что я, с этим разбойником, очень даже хорошо знаком!; - проговорил купец, подходя к мужику; - Никак – Михейка! Ты что ль, это?

- Я - это, дядь Кеша! Я! – мужик, почему-то виновато склонил перед купцом нечесаную голову, сминая раздавленными работой руками какую-то бесформенную вещицу, по видимому, служившую ему головным убором. Его лицо и крепкая, торчащая из-под ободранного воротника, шея - были темного, почти коричневого цвета, правильные и даже красивые черты лица немного портили редкая, плохо растущая бородка и глаза. Маленькие, темно- коричневые глазки, казалось жили своей, отдельной от лица, жизнью. В то время, как мужик, всем своим видом старательно изображал сконфуженную и угодливую покорность, глазки, помимо его воли, быстро стреляли по сторонам, и доктор, внимательно и оценивающе разглядывающий стоящего перед ним оборванца, перехватив их мимолетный взгляд, с удивлением отметил в нем присутствие живого проблеска ума и памятливости.

- А ты, чем - новой власти, насолил? Ты ведь, вроде-бы как - ихняя кадра! – снова спросил купец.

- Не знаю-ю-ю! – глазки мужика мгновенно спрятались куда-то в глубь, и глядели на купца невинно и изумленно; - Шел по улице, никого не трогал! А тут, выскочили мужики, поймали меня и начали бить! Полушубок, одежу хорошую, порвали! Пьяные наверное, сволочи!

В доказательство своих слов, Михейка оттянул полу шубейки, внимательно разглядывал свои обноски, старательно изображая несуществующую аккуратность.

- Знаю я тебя! Просто так – у тебя, ничего не приключается! Опять сказки говоришь? - купец обернулся к невольно посмеивающимся товарищам;

- Вот ведь как бывает! Словно два человека в нем живет! В работе, Михейка - чистый зверь! Семерым за ним не угнаться! И работает на совесть, аккуратно, загляденье, одним словом! А запьет, загуляет, или нужда какая в его голову втемяшится, тут брат – не зевай! И украсть, и соврать - плевое дело у него! А ведь, врет-то как! До крайности справедливо врет, никак нельзя не поверить! А потом, слышно, смеется - над обманутым да обворованным, дескать – все думают, что Михейка дурак, а дурак тот, всех умников облапошил. Ведь так, Михей? Опять поди, врешь!

Уличенный Михейка, конфузливо и стыдливо глядел в ноги, переступая обрезками валенок, с которых на пол натекала грязная лужица воды.

- Говорят – овцы, в деревне, пропали! Вот и валят на меня, покражу! – нехотя выдавил он из себя, и вдруг, снова заиграли, забегали его пронырливые глаза.

- Только я не брал, овец энтих! Зачем они мне, чужие – то? Мне, чужого не надо! – на удивление убедительно и страстно, заговорил Михейка, крепко прижимая к широкой груди, заменявшую ему шапку вещицу; - Я, в ту ночь - у вдовы, солдатки, ночевал! Как с вечера пришел к ней, так только в обед, на другой день - вышел! Спросите, она - скажет! А тут, меня сразу и поймали! Ей Богу - не вру!

Михейка, открыто и преданно, обводил взглядом людей, вкладывая в него столько чистоты и невинности, что те, вначале даже опешили от столь бурного натиска справедливого, исходящего от мужика негодования, и только потом, вспомнив замечания купца – дружно рассмеялись, напрочь забыв про свои беды.

Отец Анастасий хохотал с упоением, прерывая смех астматическими всхлипами и икотой! Он обхватил руками сотрясающееся чрево, и даже, временами притопывал от наслаждения сапогами, откинувшись большим телом на край стола. Деликатно посмеивался доктор, заложив большие пальцы рук в кармашки своего жилета. Всегда невозмутимый и серьезный офицер, изумленно - весело глядел в честные глаза Михея.

Даже забытый всеми анархист, проявил какой – то интерес к происходящему, изобразив на своем узком лице, саркастическое подобие улыбки. Заулыбался и сам Михейка, по видимому очень довольный произведенным им на господ впечатлением.

- Ну, про - то, что ты по бабам, ходок знатный, всем известно! - отсмеявшись, сказал Иннокентий Павлович, вытирая платком покрасневшие от смеха глаза, и обернувшись к людям, добавил; - У него, видать, то - что в голове было, в другое место перетекло, пониже! Любят его, подлеца, бабы! А вот, ответь мне, почему ты в ремках, этаких, ходишь? Я, помниться, с месяц назад – давал тебе, полушубок, хотя и ношеный, но добрый! И валенки, кожей подшитые! Пропил, поди?

- Как можно, дядь Кеша! Нельзя, подарки пропивать! - снова залучился искренностью Михей; - Я их и поносить не успел! Это, Санек, солдаткин сынок, когда я у них гостил, на навоз мои вещи выкинул! Я утром ходил, искал, не нашел только! Наверно, спер кто-то, или - собаки утащили, сожрали! Не понимаю, зачем он это сделал! Ну - у – у! Дурачок, какой – то!

Угасший было смех вспыхнул с новой силой.

- Ну что с такими - делать? – снова заговорил купец; - Каждый раз, всем миром одеваем, обуваем - а глянь, через неделю другую, опять – голы, босы! Не ценят ничего, не берегут! Где порвалось, зашить – заштопать надо, ан нет! Выбросят! Все одно, кто-то пожалеет, одарит! Денег заработанных, вот таким, нельзя выдавать, а – надо, как иначе? А они, чем больше заработают, тем дольше пьют, гуляют! Продуктами рассчитать, так и еду, в угаре - на самогон обменяют! Вот и выходит, судьба у него такая, всю жизнь на кого – то, за кусок батрачить! И хотелось – бы помочь таким, да бесполезно все! Они, доброту за слабость принимают! Беда в том, что вот этаких обездоленных, все больше появляется! И никому до них дела нет! Нищает народ! И мошной и духом, нищает!

Купец вздохнул, безнадежно махнул рукой! Больше никто не смеялся, понимая справедливость сказанного. Один Михей, не вслушиваясь в слова «дяди Кеши», озирался по сторонам. Ему уже надоели расспросы навязчивого купца, и по видимому, хотелось только одного, что – бы его поскорее оставили в покое. Глаза мужика были уже не так добры и наивны, как минуту назад, смотрели из – под бровей холодно и неприязненно, даже как-бы, со скрытой угрозой.

- А сюда, кто тебя направил? – продолжал расспросы купец, не замечая перемены в Михейкином настроении.

- Так, повезло мне, дядя Кеша! - переборов возникшее недовольство, снова подобострастно, наклонился в сторону торговца мужик; - Когда бить меня начали, так мимо друг мой проходил, он меня считай и спас! Отобрал у мужиков и в город, на разъяснение отправил! Да вы знаете его, видали наверное! Вот такой, он!

Михей неловко поводил перед собой широкими как лопаты ладонями, пытаясь обрисовать предполагаемый контур фигуры своего товарища. Иннокентий Павлович, поняв о ком идет речь, кивнул.

- Он теперь в начальниках ходит! В новом кожухе, и ливольверт ему выдали! В ентот, как его, в бедком пошел! Хорошо живет! Экспри.. Экспро… В - общем, лишки у богатеев вытряхает! – с уважением рассказывал о своем товарище Михей, так и не сумев выговорить сложное для него слово, и тут-же забыв о б этом уважении, громко засмеялся, заржал, словно застоявшийся конь; - Гы-гы-гы! Кажин день пьяный! Самогонки у него теперь - навалом!

- В бедком, говоришь, подался, друг твой! – задумчиво проговорил Иннокентий Павлович, и обернувшись к недоумевающим товарищам, пояснил; - Это он, про КОМБЕД, толкует! Комитет бедноты, значится, создали! Знаю я этого друга, нанимался он ко мне, да выгнал я его! Наипустяшный человечишко, лодырь, вор и пьяница! За что и бит был не раз, и в тюрьме, сколько-то сроку, отсидел, а нынче – вон оно как! В почете, стало - быть! Нашел таки, себе, дело по душе! Самое место ему там, чужое - по закону отбирать! Такая теперь, выходит у нас, власть!

В комнате стало тихо, слышалось только громкое дыхание священника. Михейка, быстро сообразив что господа потеряли к нему интерес, быстро прошмыгнул в дальний угол и зашуршал соломой, устраиваясь на ней поудобнее, намереваясь вздремнуть, после пережитых потрясений.


Глава5. Русские люди.

- Вы не совсем правы, господин купец! - вдруг неожиданно заговорил офицер; - Да, да! Я - хорошо знаю, о чем говорю! За прошедшие годы – мне довелось повидать многое, и встречаться с людьми самых разных политических течений и убеждений, в том числе и с большевиками. И поверьте мне, среди них – не мало, образованных или просто, здравомыслящих! А самое, пожалуй, главное - ясно видящих свои цели и задачи! Вот такие – и ведут за собой огромные массы народа, и с большой вероятностью, они и станут представителями новой, создаваемой ими власти! А те «господа», о которых поведал наш «пролетарий» - это всего лишь грязная пена, клубящаяся на поверхности водоворота событий и со временем - она исчезнет. Более умные представители этой «пены» - сами отойдут в сторонку, что – бы сохранить себя, и всю оставшуюся жизнь, будут вспоминать о периоде своего взлета, как обычно поступают недалекие люди, волею случая, хоть ненадолго, поднявшиеся над основной массой своих соотечественников. Другие, менее сообразительные и зарвавшиеся в своих переоцененных амбициях – будут уничтожены, своими вчерашними соратниками… Сейчас, господа, идет борьба за власть! Страшная и беспощадная!

Неожиданная, обращенная к нему тирада, высказанная офицером, ошеломила Иннокентия Павловича. Купец, явно не мог понять, почему и как могло случиться так, что - человек вдруг встал на защиту своих, как думалось ему, противников. Изумленный таким толкованием происходящих событий, Иннокентий Павлович обернулся доктору и священнику, словно ожидая от них каких либо разъяснений по поводу услышанного им.

- Вы, не верно меня поняли, господин купец! - офицер перехватил его, полный недоумения, взгляд; - Я – не встал на чью – либо сторону, тем более не отстаиваю, малоприемлимые для меня, интересы! В силу своего характера - я, даю объективную, на мой взгляд, оценку происходящего! В прочем, я не сказал ничего нового и неожиданно! История, имеет - уникальную способность, к повторению тех или иных событий! Сейчас, происходит, практически то же самое, что и во французской революции конца 18-го века! Весь вопрос только в том, кто в наше время одержит верх, народ, или буржуазия!
.
Доктор с любопытством смотрел на выговорившегося и замолчавшего офицера.

- А все-таки, батенька, рана вас беспокоит! А кстати, не сочтите за назойливость, как вы умудрились получить ее? Вам, по - видимому, невероятно повезло! Ведь стреляли - в упор! – доктор кивком указал на обожженный выстрелом рукав бекеши офицера; - Да и простите, еще раз! Не знаю, как к вам обращаться, неловко как-то, неопределенно!

- Вы правы, доктор! Прошу прощения за свою несообразительность! Мое имя - Владимир Николаевич, фамилия, вам, господа, вряд ли о чем-то будет говорить. Скрывать что либо, а ровно как и стыдиться - мне также нечего! Я кадровый офицер, и такие понятия как честь и совесть, для меня - не пустой звук! Бывший кадровый! - с горькой усмешкой поправился офицер; - В вашем городе оказался по причинам личного характера, не имеющих ни какого отношения к нынешним событиям. Ранение, получил в стычке с двумя, пытавшимися ограбить меня бандитами. Когда все закончилось, какой-то сердобольный прохожий, указал на вашу, доктор, квартиру! Вот, собственно и все, остальное вам известно!

- А как, позвольте поинтересоваться, господин офицер, с бандитами, которые на вас напали? С ними то – что, далее? - не сдержал любопытства купец.

Офицер промолчал, и Иннокентий Павлович не дождавшись ответа, понял неуместность своего вопроса, и слегка покраснев, сконфуженно повел плечами, молча извиняясь за свою несдержанность в расспросах.

- Да Бог с ними, с бандитами! Не в них, сейчас, дело! Хотя, вы правы, любезный! - проговорил доктор, обращаясь к купцу; - Проходу от них нет, беда! А вы, Владимир Николаевич, в начале своей речи - действительно высказались - прелюбопытнейше! Исходя из услышанного, напрашивается вывод, что вы, если и не поддерживаете господ большевиков, то по крайней мере - им сочувствуете! Несколько странно это, ведь вы, судя по всему, не только офицер, но и дворянин!

- Вы снова не так поняли меня, господа! - офицер говорил твердо, и несколько раздраженно! – Я повторяю, что ясно и трезво оценивая ту или иную ситуацию, не обязательно принимать чью – либо сторону!

Офицер поднялся и заходил по комнате, лицо его посуровело, по всей видимости, эти слова и мысли давались ему нелегко. Отец Анастасий, внимательно наблюдал за ним, и как опытный психолог, целитель душ своей паствы, хорошо осознавал необходимость выговориться, выбросить из себя, тот тяжелый груз мыслей, тяжко давящих на этого человека.

- Продолжайте, господин офицер! - доброжелательно и понимающе сказал он, глядя на хмурого, вышагивающего перед ним военного. Священник, невольно поймал себя на мысли, что он впервые за много лет, почему – то не смог обратиться к своему собеседнику, со стандартным и привычным – «сын мой», по видимому - подспудно понимая, и отдавая от этого дань уважения, не легкому, физическому и душевному пути, пройденного этим человеком!

- Да! Я - дворянин, по происхождению, но еще - потомственный офицер, в третьем поколении! Японскую войну 1905 –го года, начал прапорщиком, из германской, принесшей неслыханное разрушение Российской Империи, вышел - полковником! Звания и воинские награды, я приобрел не в светских салонах, а на полях сражений, во фронтовых землянках и окопах, в казармах, среди солдат и боевых офицеров!- полковник остановился и продолжал говорить ровным голосом, ничем не выдавая охватившего его волнения; - А самое главное, и пожалуй, страшное для меня, - я русский человек! Сын, своей Родины, и всю свою сознательную жизнь, преданно ей служил! За Веру, Царя и Отечество!

Полковник, вероятно, устал. Он снова присел на свое место, бережно придерживая рукой, раненный локоть. Отец Анастасий, слушая офицера, одобрительно кивал. Доктор же, напротив, с любопытством вглядываясь в офицера, ждал продолжения его, внезапно вырвавшегося откровения, понимая - что самое важное еще осталось, в глубине усталой души.

- За Веру, Царя и Отечество! - снова, тихо и вдумчиво, повторил полковник, словно впервые пытаясь осознать смысл произнесенной им фразы.

- Святые слова! - произнес отец Анастасий, чувственно причмокнув губами, складывая крепкие руки на животе; - Из века в век, со словами этими, шел на подвиг русский человек, принося жизнь свою в великую жертву, Веры Христовой ради и Отечества!

- Вера, Царь, Отечество! – снова произнес офицер, с усилием потирая свое побледневшее лицо. Священник, оставив благодушие, с тревогой взглянул на напрягшегося офицера и в недоумении перевел свой взор на доктора.

Полковник расслабился, закрыв глаза - откинулся затылком к стене, продолжил говорить приглушенным, лишенным всяких эмоций, ставшим неживым, голосом.

- Веру, святой отец, - я начал терять два года назад, когда осознал всю бессмысленность и даже преступность, своих действий, посылая солдат в бои, приносящие, когда победы, а когда и смерть! Приказывал им исполнять свой воинский долг, прекрасно отдавая себе отчет в пагубных для всех нас последствиях, потому – что, эта война - была чужда моему народу! Но я, такой же солдат, как и они, и ничего не мог изменить! И я, снова и снова, приказывал им погибать и убивать, таких же, как и они сами! Тогда, Вера, которой меня учили, ушла от меня! Вернее, я сам ушел от нее!

Почему, Господь наш, создав людей, отвернулся от них, оставив погибать в пучине хаоса и смерти! Я знаю, что вы сейчас скажете! - полковник жестом остановил пытающегося возразить священника; - Если даже предположить, что все это безумие, наслано на человечество как кара за грехи, то в чем, ответьте мне, грешны те люди, которые были оторваны от своей жизни и втянуты в сумасшедший водоворот событий, свято веря именно в эти слова, с детства, вбитые в их сознание – Вера, Царь, Отечество!

И почему, Святая Церковь, вместо того, что бы повлиять на правительство, на царя, если в недопущении, то хотя-бы в прекращении устроенной правителями бойни, напротив – денно и нощно молила Господа о победе Славного Воинства Христового, тем самым освящая неправедную гибель миллионов своих адептов! Чей, это был, благословляющий людей на смерть, заказ? Кому и во имя чего, нужна такая, гигантская по своим масштабам, искупительная жертва?

Полковник замолчал! Он, не гневался и не злорадствовал, не обвинял и не требовал немедленных ответов, он просто говорил – устало и равнодушно! И от этого безликого тона, слова его давили на людей, словно тяжелые каменные плиты. Изумленный и напуганный, неслыханными им доселе речами, Иннокентий Павлович, широко и часто крестился. Доктор, ничего не говоря, сидел, барабаня пальцами по доскам стола. Священник, также, на удивление стенающему купцу, вел себя спокойно и кротко глядел на офицера. В его умных, выпуклых глазах, отражалось внимание, доброта и сочувствие.

- Да, сын мой! Изболелась душа твоя, оттого и поселилось в ней неверие! - неторопливо произнес поп, наконец – то обратившись к полковнику в общепринятом, для священнослужителей, порядке; - Но Господь наш, всемилостив и всепрощающ! На том и стоит Святая Вера! А Царь, есть помазанник Божий, и власть его, стало быть, от Отца Небесного, и воля его - священна! Так в писании сказано, а писание – есть Истина, непреложная и верная!

Назидательно оглядев слушающих его людей, отец Анастасий широко перекрестился, почему-то надолго остановив свой взгляд, на крепко спящем Михейке. Доктор, выслушав отповедь попа офицеру, чему-то усмехнулся, что, конечно - же, не ускользнуло от всевидящего батюшкиного ока.

Полковник, казалось, предвидя ответ священника, даже не обратил на него внимания, погруженный в свои мысли.

- Царь! - продолжил он свою трудную речь; - Царь, втянув Россию в заведомо проигрышную войну, предал свой народ, оставив его в самое тяжелое, за всю историю государства – время! Сейчас, монарх, занимается наиважнейшим для него делом, колкой дров, в одном из сибирских городков! Слабый правитель, собравший вокруг себя не менее бездарное общество, которому доверил управление огромным государством, и которое это доверие, - успешно провалило, по всем пунктам без исключения! Последствия этого предательства - мы наблюдаем сейчас, и даже являемся его вольными или не вольными участниками, это невиданный по своим масштабам - социальный взрыв!

Полковник поднялся и заходил по комнате, по видимому, ему так было легче, рассуждать и говорить.

- А впрочем, основа для нынешнего социального потрясения, я считаю – была заложена значительно раньше, лет триста – четыреста, тому назад! - перехватив устремленный на него взгляд доктора, офицер как то торопливо, словно отмахиваясь от нежелательных вопросов, проговорил; - Я вижу, доктор, что вы, возможно со мной согласны, в этом вопросе, но я - военный, и не силен в политике и экономике, и поэтому, мне не хотелось бы, более обширно раскрывать эту тему!

- Итак, господа, я с вашего позволения, продолжу! - подходя, к вероятно, наиболее важной для него мысли, полковник был уже не так спокоен и внешне безучастен, как прежде; - Первые два пункта моих убеждений, потеряны, и по всей вероятности – навсегда!

Остается, последнее – Отечество, которому я преданно служил, в меру своей совести и ответственности! Иные, отождествляют свою любовь к Родине, с толщиной куска масла, который они намазывают на свой хлеб, старательно не замечая при этом, интересов породившего их народа! Я – не был таким! Проходят века, меняются времена, правители, религии, но неизменными остаются такие понятия, как Родина и народ! Во мне, течет кровь моих далеких предков, которые - так - же как и я, преданно служили этим понятиям, и по другому быть не могло, иначе не было бы у нас того, что мы называем ласковым словом – Отечество! И вот теперь, я стою на краю той пропасти, куда завели меня мои идеалы и убеждения!

И выбор у меня – не велик. Либо, принять все происходящее и стать на сторону большевиков, либо с оружием в руках бороться против них! Третьего - не дано! Но ни первого, ни второго пути, я не принимаю! Весь мой мир, сейчас сузился до пределов этого подвала, и мне не по силам пробить эти стены, слишком они крепки! – офицер подошел к толстой кладке стены, постучал по ней кулаком, и остановился, прижавшись к холодным камням горячим лбом.

- Так, что, вы намерены предпринимать, господин полковник? - спросил доктор: - Ведь нужно что-то делать, господа! Я думаю, что в эти часы, решается наша судьба!

- А ничего не нужно делать! - хладнокровно ответил ему офицер: - Все уже давно сделано, задолго, до нашего с вами, рождения!

- Как так может быть? - купец с недоумением уставился на священника; - Как можно согрешить, еще не родившись! Младенцы - невинны и безгрешны!

- Каждому, еще до рождения, по воле Божьей, предопределена его судьба! Все в руках Господа, а мы лишь можем, молить Всеблагого о снисхождении и милости к телу нашему и душе! - объяснил отец Анастасий, и немного помолчав, добавил; - Я, ведь, господа - так - же как и вы, старался, в меру своих сил служить Богу и народу, не разделяя убогих и сирых - от богатых и власть предержащих, для меня все едины, все рабы Божьи! И думается мне, одна у нас с вами дорога, и одна судьба! Молиться надо, братие! Взывая к Господу нашему, взываем к разуму людскому!

Доктор о чем – то, думал, поглядывая на всех собравшихся в комнате. Анархист, с большим интересом вслушивался в слова произнесенные офицером, и вероятно ждал продолжения, внезапно возникшей беседы, однако, в общий разговор не вступал, по прежнему отсиживаясь в своем углу.

- А ведь, батюшка, - Владимир Николаевич, в чем то прав! Несомненно прав, и я, возможно понимаю его!

- В чем – же, он прав, Виктор Сергеевич? В безверии и сомнении? - зашевелил грузным телом поп; - Так я вам скажу! Само сомнение, подтверждает факт присутствия того, что имеет место быть! Нельзя отрицать то, чего не существует!

- Золотые слова, батюшка! Я - с истинным наслаждение выслушал их! - доктор действительно с нескрываемым удовольствием улыбался, радовался как ребенок, получивший долгожданную игрушку; - Не лгу, ей Богу - не лгу, неоспоримый смысл в ваших словах!

- Так в чем - же правда, его? Поясните!

- А в том, что взбунтовавшийся народ - не будет различать нас по нашим делам! Он - просто не в состоянии сделать это! Для подавляющего большинства рабочих, солдат и особенно, крестьян, мы все, носящие цивильные одежды и шляпы, - на одно лицо! Мы, для народа, – господа! Ученые, поэты, художники, промышленники и фабриканты, помещики и купцы, офицеры и чиновники, духовник и доктор, - мы все, в сознании простого народа, слиты в единую массу, порабощающих их господ!

И вот теперь, вырвавшийся на свободу, взращенный нами в невежестве, раб - уничтожает все, что выше его понимания! И в этом - нет его вины! Веками он был лишен права на образование, власть и церковь внедряли в его сознание схоластические религиозные и светские догмы, не давая никаких объяснений, требуя только одного - слепой веры и подчинения! Правящая элита, озабоченная сохранением своих привилегий, выбила из народа способность к свободному мышлению, так как управлять слепым, не знающим своей природы и исторических корней народом - легче! Во всем происходящем сейчас, мы - виноваты сами! Триста пятьдесят лет назад, государство - юридически узаконило рабское положение подавляющего большинства своих сограждан, не забыв при этом оставить за ними только одно право - право на бесконечный, тяжкий труд!

Веками, наши закрепощенные соотечественники, трудились, создавая огромные богатства, от которого им перепадали жалкие крохи! Предки, зарождающейся знати и богатых родов, собирали эти богатства, за счет неумеренной эксплуатации народа, ставшего для них, да и для нас тоже - чужим и непонятным, полагая, что закладывают основы безбедной жизни своих потомков, но ход истории показал ошибочность этих действий! Они вместе с достатком, заложили под своих потомков мощную мину замедленного действия! Прошли столетия, и мы видим – она взорвалась!

А Церковь, господа… Здесь, вероятно сложилось следующим образом! Государство, узаконило рабство юридически, а Церковь - утвердила его духовно, настойчиво внушая покорной им пастве, божественное начало бесчеловечного устройства общества! И не возражайте, батюшка! - доктор обернулся к пытавшемуся что-то сказать священнику! - Мы, только что, выслушали от вас догматическую теорию о происхождении любой власти! Церковь, сама была крупнейшим крепостником и яростно боролась за власть над людьми и за свою собственность!

- Выступая против Церкви, вы выступаете против Бога! - сумел, наконец, вставить свое слово, раздосадованный священник! - Кроме того, Церкви тоже нужно на что-то существовать, что бы нести людям слово Божье!

- И возможно, не раз изменяя смысл этого слова, по тем или иным причинам направляя божьи заповеди, в нужное русло, угодное - либо правителям, либо сложившейся ситуации! Самая большая ошибка церкви в том, что она - узурпировала право на общение с Богом, заняв, выгодную для себя, роль посредника! А посредник, редко остается в накладе! Взять, хотя – бы, в качестве понятного примера, ту же - торговлю! Как вы думаете об этом, милейший Иннокентий Павлович?

- Не слыханное кощунство! - купец ответить не успел, так как крайне разъяренный отец Анастасий живо поднялся с лавки, и двинулся в сторону доктора, уверенно засучивая широкие рукава рясы!

Испуганный происходящим, Иннокентий Павлович, попытался встать между рассерженным священником и доктором, но остановить семипудовое тело пышущего праведным гневом пастыря, оказалось ему не под силу!
Легко, словно былинку, поп отодвинул в сторону дородного купца и вплотную подошел к своему оппоненту.

- Так что вы, говорили про слово Божье, сын мой! - удивительно ласково спросил отец Анастасий, глядя на доктора снизу вверх и беря его за отвороты пиджака короткими, толстыми руками. Купец, в страхе отшатнулся от спорщиков. Глаза анархиста восторженно заблестели. И только Михейка - крепко спал, по собачьи повизгивая и подергиваясь, вероятно, заново переживая во сне свои дневные неприятности.

- Вот так всегда! - укоризненно сказал доктор, спокойно глядя в близорукие глаза священника. Он взялся за толстые запястья пастыря и легко развел их в стороны; - Когда не остается аргументов, в спор – вступает сила! Я ведь, хирург, батюшка, а у хирурга, должны быть сильные руки! Вот так-с!

- Перестаньте, господа! - поморщился, вставая офицер; - Ей Богу, глупо! Ссора, да еще в такое время!

- Для защиты Веры Святой - время у меня найдется круглосуточно! – поп нехотя отходил к своему месту; - Слышал я, Виктор Сергеевич, что вы вольнодумец, но что – бы в такой степени, не предполагал!

- Секрет моего вольнодумства прост! - доктор подошел к столу и сел напротив священника; - Я с уважением отношусь к религиозным чувствам людей, но плохо воспринимаю догматические постулаты. Слепая вера, требующая беспрекословного подчинения своим канонам, это есть - фанатизм! А фанатизм, батюшка, - штука весьма коварная, не мне вам это объяснять! Я за то, что человек должен прийти к Богу – осмысленно, на основе убеждений и веры!

- Что-то, я вас не пойму! Вы - то отрицаете, то – признаете то, от чего только что отказались! Слишком мудрено, все у вас излагается! А нельзя ли, проще – просто верить в то, во что верили до нас!

- Сдается мне, господа, вы по большому счету, рассуждаете об одном и том - же, только у вас, разное и не совместимое видение вопроса! - вмешался в затянувшийся спор полковник; - Виктор Сергеевич убежден в том, что осознавая присутствие высшей силы, которую мы именуем Богом, необходимо разделять такие понятия как Вера, религия и Церковь! Я вас правильно понял, доктор?

- Именно так! - доктор возбужденно заходил по комнате; - Вы удивительно точно сформулировали мою мысль!

- Но это – раскол! - возмутился священник; - Подобными речами вы пытаетесь разрушить устоявшиеся основы не только Церкви, но и государства!

- Неужели вы, батюшка, не понимаете, что это уже происходит, на наших глазах! О чем вы говорите! –доктор широко развел руками, в упор смотря на священника; - Впрочем, я вижу, что даже при таких, неоспоримых обстоятельствах, вы не хотите признать ошибок, допущенных государством и церковью, в управлении своим народом!

Своё Спасибо, еще не выражали.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 100
     (голосов: 1)
  •  Просмотров: 78 | Напечатать | Комментарии: 1
       
25 мая 2018 22:30 dandelion wine
avatar
Группа: Редакторы
Регистрация: 31.05.2013
Публикаций: 85
Комментариев: 8632
Отблагодарили:587
Василий, весь текст не вошёл, пожалуйста, посмотрите, где закончилось и опубликуйте продолжение. Количество знаков публикации ограничено, большие тексты лучше выкладывать по небольшим частям, так удобнее для читателя.

"Ложь поэзии правдивее правды жизни" Уайльд Оскар

Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.