Вот он, подъезд. Домофон... сломан? Что это, провидение? Наверное, чтобы не было у него времени подумать, закрыться, спрятаться. Чтоб вот так, сразу на порог, нежданно-негаданно. Незвано. А там - будь, что будет. Дверь протяжно скрипнула и тяжело, с грохотом закрылась за спиной. Показалось, что если я вдруг захочу сейчас выйти, то она уже не открое

КАК ПОБЕЖДАЛИ НАШИ ДЕДЫ

| | Категория: Проза
Предисловие:

В своё время, мне повезло застать в живых ветеранов, повоевавших в гражданскую войну не только за красных, но и за белых, а потом отсидевших в одних и тех же ГУЛАГовских лагерях и искупивших свою вину кровью, воевавших на одной стороне против Гитлера и его коричневых полчищ. Мой родной дед, по материнской линии, был героем гражданской войны и орденоносцем, потом вдруг на старости лет он оказался предателем Родины, только лишь потому, что оказался на временно оккупированной территории и работал по своей специальности — пахал и сеял. Как итог штрафбат — одна винтовка на десятерых… и марш-бросок на гнилые лиманы Сиваша, осенью вброд, под кинжальный, перекрёстный огонь. Потом работа в колхозе бригадиром и искусственно созданный голодомор сорок седьмого года, как наказание украинской нации. За что!?

Да наверное за то, что пахали и сеяли на своей земле, подвергаясь грабежу гитлеровских окупантов!? А где же были их защитники, куда они подевались? Выполняли поставленным высшим командованием тактическую задачу — заманивали немца в глубь своей территории. Об этом не пишут в мемуарах наши полководцы, маршалы Победы. Мне об этом рассказал мой тесть. Воевавший с первого дня войны, прошедший через два штрафбата и демобилизованный только через год после войны, работавший председателем колхоза и попавший сам в сорок седьмом году, под жернова голодомора. Его то за что? За любовь к своей Родине!?

Бей своих, чтобы чужие боялись!?

К чему я написал этот рассказ, в преддверии семидесятилетия победы над фашистскими оккупантами? В назидание будущим поколениям, одураченных и одурманенных пропагандой, готовых все спорные вопросы, решать с помощью оружия. Поверьте автору — ветерану и инвалиду Советской Армии, оно того не стоит. Проблемы так не решатся, а кровищи прольётся — немерено.

На чужом горе, своего благополучия не построишь. За всё придётся рано или поздно платить. Закон бумеранга ещё никто не отменял. Каждому воздастся — по делам его.



Две войны прошёл он, пятилетки,

Лагеря ГУЛАГа и штрафбат,

А на старости, презренные объедки,

Не погиб там? Сам брат виноват!

***

Тонкая, яркая полоска света пробилась сквозь опухшие веки, пройдя по извилинам, запустила работу казалось навеки уснувшего мозга. В голове у человека вспыхнули радужные круги, прошли обрывки каких-то его воспоминаний. Атомы и нейроны мозга пытались наладить свою работу, прерванную варварским вмешательством извне. По телу, лежавшего в луже своей мочи и крови человека, прошла судорога, руки конвульсивно задёргались, как бы проверяя свою работоспособность, веки приоткрылись и показались залитые кровью белки глаз. Сквозь кровавую пелену, ещё застилавшую зрение, лежавший на полу человек увидел источник света — стоявший на столе мощный электрический фонарь. Чуть в стороне в отбрасываемой им тени, маячил чей-то силуэт. Он что-то отхлёбывал из кружки, периодически затягиваясь папиросой. Заметив, что лежащий пришёл в сознание, силуэт отставил кружку и неторопливо, смакуя каждое своё слово сказал:

— Ну что гнида фашистская, теперь понял какой я тебе товарищ и брат!? Ты сволочь два года на оккупированной территории жировал: пахал и сеял — немца кормил, а мы в это время за тебя и таких как ты, свою кровь на фронте проливали! Так что поднимайся падла, садись на табуретку и если не хочешь ещё им огрести по самое не балуй, бери ручку и подписывай протокол допроса. И моли бога, за товарища Рокоссовского я бы таких как ты сволочей расстреливал, без суда и следствия, а он даёт тебе возможность искупить свою вину кровью. Пойдёшь на фронт штрафником. Хотя я бы на твоём месте, предпочел расстрел — всё равно тебе подыхать, а так быстро и без мороки. Что скажешь герой гражданской? Ты ведь, кажется был кавалером ордена революционного Красного Знамени?

— Почему был? Я им остаюсь — коммунистом и орденоносцем, — подписав бумагу и выплюнув сгусток крови, вместе с осколками зубов, прошепелявил человек, чуть слышно.- А в том, что я оказался на временно-оккупированной территории — не моя вина. Уж больно немец быстро пёр и вы наши защитнички, так от него драпали, что не успели мы отогнать скот на станцию в Запорожье, как оказались уже в окружении. Ну и что мне оставалось делать, пятидесятилетнему ветерану, отцу пятерых детей? Отдать скот немцу или раздать его людям и взвалив на себя груз новых испытаний, делать то. что я умею делать лучше всего — выращивать хлеб и спасать людей? Так мы не только немцам сдавали свой урожай, мы и партизанам хлеб пекли и им же в отряд его, и поставляли.

— Ты, сволочь, говори, да не заговаривайся, не то я передумаю и вопреки приказа, выведу тебя за угол и шлёпну, как шкурника и паникёра. Ишь ты разговорился — немец пёр, мы драпали. Только из уважения к твоему героическому прошлому сделаю вид, что я твоих слов не слышал, а ты запомни — не было этого. То был такой манёвр, заранее спланированное тактическое отступление, заманивание врага в глубь советской территории. А теперь про партизан и про хлеб, которая созданная тобой сельскохозяйственная артель, якобы им поставляла. В донесении подпольщика Ивана Сикорского, нет об этом никаких данных. А написано здесь о том, что голова артели Филипп Никитич Мигавцов, старательно поставлял выращиваемый им урожай в Германию и сынка туда своего отправил, на работу. Что скажешь на это сволочь, прихвостень фашистский?

— Да Вы что тов… гражданин следователь, — поправился, учёный табуреткой, человек, — это же полицай, как такому человеку можно верить, ведь он же сам участвовал в облавах и расстрелах?

— Кто в чём и где участвовал, мы разберёмся, для этого мы сюда органами и поставлены. А тебе скажу так, у него есть бумага, направление на подпольную работу. Так кому мне верить — человеку с бумагой, оставленному партией для подпольной работы, (пусть даже и служившим для прикрытия полицаем) или тебе сволочь, прихвостню фашистов? Так что поменьше болтай, а побольше бей фрицев и проливай свою кровь — авось и искупишь часть своих грехов, перед Родиной. Выметайся и помни мою доброту.



***

Лёва Давыдов отложил в сторону, найденную на горище старого родительского дома тетрадь, закурил и пуская ароматный дым в потолок, задумался. «Похоже на то, что это дневник с записями моего деда. Интересно и своеобразно описаны дела и события давно минувших лет. Каким же годом они датированы?»

Докурив свою сигарету до фильтра, он выбросил окурок и снова стал её листать. Пролистал её всю до конца датировки и подписи не было. Записи обрывались на описании голодомора сорок седьмого года. Лёва нервно закурил новую сигарету и снова углубился в чтение дневника. Записи шли в произвольном порядке и следующая описывала фронтовые будни.



Филипп Никитич, сидел в окопе на патроном ящике, дымя самокруткой, с променянного на свою пайку табачка. Зная по опыту гражданской войны о том в что в атаку надо идти с пустым брюхом, он и расстался со жратвой без сожаления и выпив свои положенные фронтовые сто грамм, готовился к своей первой атаке, нервно сжимая черенок сапёрной лопаты. На роту штрафников выдали один допотопный пулемёт и десяток винтовок трёхлинеек. Не потому, что в сорок третьем была напряженка с оружием, просто никто не считал их за серьёзную боевую единицу. После каждой лобовой атаки по минному полю, штрафники несли катастрофические потери. Кто оставался лежать подорвавшись на минном поле, кто не выдержав плотности огня и обезумев поворачивал обратно, того скашивали пулемёты заградительного отряда СМЕРШа, а некоторым наиболее фартовым везло и они добравшись до окопов первой линии обороны фашистов, рубили сапёрными лопатками по живому их руки и головы, вырывали автоматы и стояли в тех окопах насмерть, оттягивая на себя превосходящие многократно вражеские силы. Обеспечивая своей гибелью, успех на каком-то другом участке фронта.



Как бы ты не ждал сигнала к атаке, молясь в душе всем богам, чтобы тебя пронесло и атаку отменили, сигнал раздаётся, как всегда неожиданно. Вот и сейчас красная ракета, разбрызгивая искры шипя, взмыла в небо и выскочивший в полный рост, на бруствер окопа, командир штрафного батальона, бывший командир механизированного корпуса, разжалованный за рукоприкладство, (набил рожу члену военного совета, требовавшего всё новых и новых бессмысленных атак) подняв вверх руку с пистолетом, закричал перекрикивая грохот артиллерии:

— В атаку! За Родину, в ёба… в гроба, в душу мать. Кто тут собрался жить вечно!? Вперёд братья славяне за мной!

Давно забытое чувство кровавого куража, захлестнуло сознание Филипп Никитича и несмотря на свой возраст и боль в избитом теле, он выпорхнул по молодецки на минное поле и ведомый чувством инстинкта, перескакивая подозрительные места, побежал к проволочным заграждениям, преграждающим путь к вражеским окопам.Что он будет делать дальше, когда добежит до заграждений, об этом он не старался думать, потому как твёрдо был убеждён , что в этом бою он не погибнет, а значит и колючку он преодолеет.

Комбат был помоложе и добежал до заграждения первым, бросив свою шинель на колючку, он по ней перескочил первую заградительную линию.Филипп Никитич кинул ему свою шинель и пока сам перебирался через первую линию, комбат преодолел вторую и распластавшись в прыжках, стреляя со своего пистолета, нёсся уже к окопам.

Что-то сильно ударило Филипп Никитича и сбило его с ног. Пока он поднимался, и хромая бежал к окопом его обогнало несколько бойцов, спешивших комбату на помощь. Один из них упал. Филипп Никитич подобрал выроненную им винтовку и передёрнув затвор, выстрелил в немца, перезаряжающего автомат. Немец упал, из дверей блиндажа выскочило ещё двое. Комбат свалил одного выстрелом с пистолета и патроны кончились. Второй немец поднял автомат… и осел на дно окопа с проломленной головой. Филипп Никитич в горячке боя, взяв винтовку за ствол, по простому, по рабоче-крестьянски проломил прикладом немецкую черепушку. Он забрал его автомат и гранату, которую не раздумывая бросил в блиндаж, от куда неслись крики;«Hände hoch, nicht schießen». После взрыва крики прекратились и из блиндажа вывалился окровавленный человек, в обгоревшей форме с нашивками РОА, вопящий что-то на русском языке. Комбат перезарядил пистолет и хладнокровно выстрелив, оборвал его мучения. Потом повернулся к Филипп Никитичу, угостил того папиросой и спокойно сказал:

— Теряешь былую сноровку комэск, стареешь. Я вот тебя сразу Никитич и не признал. Да и ты смотрю меня никак признавать не хочешь. А ведь когда-то в этих же местах в двадцатых, вместе рубили белую сволочь. Не вспомнил?

— Сашка ты что ли!? — ахнул Филипп Никитич, обнимая старого фронтового товарища и бывшего своего заместителя по эскадрону.- Заматерел, заматерел волчара, в жизни прошёл бы мимо — не узнал.

— Война еще никого не красила, так же как и не молодила. А кстати ты-то, что здесь делаешь, тебя же я помню списали подчистую, по ранению?

— Смываю свою вину перед Родиной кровью.

— Понятно, — тяжело вздохнул комбат и посмотрев на расплывающееся кровавое пятно, на плече Филипп Никитича добавил. — Похоже, что ты уже её смыл. Ну-ка давай я тебя перевяжу, по старой памяти и пойдёшь с донесением в тыл. Там тебя за одно и подлечат.

— А как же вы, что с вами-то будет? Вас же здесь неполная рота осталась. Я не пойду, чем смогу-помогу вам здесь.

— Отставить разговоры рядовой. Ноги в руки и вперёд. Чем быстрее дойдёшь, тем быстрее к нам придёт помощь. Давай, Никитич, давай родной… Не подведи.

Комбат перевязал своего фронтового друга, написал на листке бумаги донесение и вложив в свой планшет отдал его Филипп Никитичу.

— Давай, Никитич, шуруй, пока не стреляют. С богом.

— Ты что в бога уверовал, ты же коммунист?

— Бывший коммунист и бывший комкор. Пошёл! Не трави душу, твою мать, — выматерился комбат.



В штаб бригады, Филипп Никитича доставили, только к вечеру, рана на плече кровоточила, тело обдавало жаром, по всей видимости поднялась температура, недалеко было и до абсцесса, но он настоял на том чтобы лично отдать донесение комбригу.

Комбриг взял донесение, молча прочел и достав видавшую виды фляжку, налил спирт в алюминиевые кружки. Одну протянул Филипп Никитичу и мрачно сказал:

— Опоздал ты солдат с донесением. Пали все они смертью храбрых. Всех представим к снятию судимостей и к орденам. Помянем солдат комбата — светлой души был человек и коммунист настоящий.



***



Лёва Давыдов дочитал страницу, перевернул её и. досадливо крякнув, закурил сигарету, дневник был написан химическим карандашом и после стольких лет хранения на продуваемом всеми ветрами сыром горище, его некоторые страницы размокли и слиплись. Надо было их просушить, аккуратно рассоединить и попробовать восстановить первоначальный текст.

Но и на тех страницах, что ещё можно было хоть с трудом, но прочесть, описанные события вызывали тихий ужас,



Демобилизовавшись из армии в начале сорок шестого года, а Филипп Никитич во время войны не только дошел до Берлина, но и участвовал ещё и в войне на Дальнем Востоке и вот только тогда, когда победили японский милитаризм, он подлечившись после очередного ранения в Баку, был демобилизован.

Вернувшийся с войны ветеран-орденоносец, увидев своё село поразился переменам произошедшим за эти неполные три года. Село нищенствовало. Весь работоспособный скот был частично угнан в Германию, а тот что удалось спрятать от немцев в Алтагире, забрали уже советские войска. Из трёхсот мужиков, которых мобилизовали в армию, вернулось трое калек. Работать было некому, да и не на чем. А ведь шла первая послевоенная весна и надо было пахать и сеять. Родине был нужен хлеб. Первое, что хотелось сделать Филипп Никитичу — плюнуть на всё, забрать свою семью и уехать на шахты Донбасса, к своему брату. Он уже и начал было собирать нехитрый скарб, как неожиданно за ним пришла машина с Мелитополя и два вежливых человека, в полу-военной форме, цвета хаки, предъявив повестку забрали его с собой.



В кабинете председателя исполкома, куда привели двое штатских Филипп Никитича. было так накурено, что можно было смело вывешивать кумачовый транспарант с лозунгом — «Все на борьбу с табакокурением», ну или хотя бы топор. Смешно, было бы смешно, если бы не было так грустно. За столом председателя исполкома, сидел до боли знакомый силуэт следователя СМЕРШевца, сумевшего так ловко законопатить Филипп Никитича, на старости лет в штрафбат, а рядом с ним крутился второй его знакомец Иван Сикорский.

Председатель исполкома, поднял голову и потому, как хищно блеснули его глаза, Филипп Никитич понял, что его узнали. Да председатель этого и не скрывал, он налил в стакан из графина воды, сделал неторопливо глоток, все находящиеся в кабинете замерли, трепетно наблюдая за этим процессом, и изрёк:

— Проходи, Филипп Никитич, ближе к нашему столу, не стесняйся. Искренне рад, что ты остался жив на фронте и снова стал уважаемым человеком. Помнишь наш разговор?

Сказали спасибо (2): Ludmila266, AntoninaKiper
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 93
     (голосов: 3)
  •  Просмотров: 154 | Напечатать | Комментарии: 0
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.