Здесь бал гостей и маскарад И чей-то персональный ад. Сосед, зашедший на обед, Принес словесный винегрет. Вы сами накормили меня тем, Чем вам отвечу пока ем... Пытаешься запомнить строки Хоть понемногу, но от многих. Взрывных, лиричных и убогих… Здесь балом правит граф Иван- Автоподменыш - графоман. Здесь иногда метро взрывают, А иногда миры тол

Метро 2035 (девять глав). Глава восьмая

| | Категория: Проза
ГЛАВА 8. HEIL



Они ушли с Цветного последним бутылочным баркасом: Гомер с Артемом, радостный от их скорой встречи Леха и унтер с родинкой промеж глаз, назвавшийся Артему Дитмаром. Двое других, безымянных, в черной форме налегли на весла, и от Цветного скоро осталась одна медная копейка в конце туннеля. А потом и копейка утонула.
Пахло плесенью. Весла шлепали по воде, рассеивая радужную бензиновую пленку, разгоняя плавучий мусор. Внизу, под тиной и под пленкой, ходили смутные извилистые тени, чудились какие­‐то вертлявые гады в руку толщиной; тут таких раньше не было, и быть не могло. Радиация накрутила, накорежила каких­‐то своих существ, нелепых и жутких.
­‐ А знаете, кто у красных в авангарде? – говорил унтер. – Они в авангард уродов берут. Ставят в прорывные отряды уродов. Вооружают их. Обучают. Трехруких. Двухголовых. Раковых, которым терять нечего. И – к нашим границам. Ближе… Ближе. Знают, как эти твари нас ненавидят. Вербуют их по всему метро. Разведка говорит, на Сретенском выставили блокпост, от Трубной линию отсекли. А старший поста весь чешуей покрыт. Тут уже и не поймешь… Красные уродами командуют… Или уроды – красными. Я думаю, второе. Поэтому они нас и хотят сжить. Готовится что­‐то… Что­‐то готовится…
Артем слушал и не слышал. Думал о другом: главное, чтобы там, в Рейхе, никто не узнал его. Чтобы никто не вспомнил паренька, которого восторженной толпе на Пушкинской с помоста обещали повесить. Чтобы не опознали тюремщики из казематов Тверской. Побег висельника – нечастое дело. Забудут такое?
­‐ А, сталкер? – Дитмар тронул его за руку, и прямо за ожог прохватил сквозь рукав.
­‐ Что?..
­‐ Какие районы твои, говорю? Где работаешь? Наверху?
­‐ Я… Библиотека. Арбат. Для браминов книги сверху носил.
Гомер смотрел мимо, рассеянно чесал куре холку: не успели отдать ее никому в вертепе, и съесть не успели, так что кура продолжала жить.
­‐ Хороший район, – унтер смотрел на Артема; ломаные фонарные отсветы от гнилой воды липли к его лицу. – Все там знаешь? И Охотный ряд? И к Большому туда дальше?
­‐ Бывал, – осторожно сказал Артем. ­‐ А почему на браминов работал?
­‐ Читать люблю.
­‐ Молодец! – похвалил его Дитмар. – Молодец. Такие люди, как ты, нужны Рейху.
­‐ А такие, как я? – спросил Леха.
­‐ Рейху всякие люди нужны, – подмигнул ему унтер. – Особенно сейчас.




* * *


Приплыли.
Подземная река уперлась в запруду. Берегом навалены были мешки с грунтом, что ли, и в них ткнулась бутылочная лодка. За мешками шла уже настоящая стена, туннелю по середину. Гудела электрическая помпа, откачивая набирающуюся по ту сторону запруды лужу. Штандарты развешаны: красное поле, белый круг, трехпалая свастика. Триумвират Чеховской, Тверской и Пушкинской. Все, конечно, уже переименованы давно: Чеховская – в Вагнеровскую, Пушкинская – в Шиллеровскую; Тверская – тоже еще во что­‐то. У Рейха свои кумиры.
Спрыгнули на берег, унтер обменялся зиг­‐хайлем с дозором. Все были нарядные, с иголочки. Главный офис железных дорог наверху обнаружили, не говорят, а у них форма была такая, черно­‐серебряная.
Досмотрели багаж, и сразу, конечно, все нашли: вот рация, а вот автомат. Спас унтер: пошептал что­‐то, улыбаясь Артему из­‐за черного плеча, и пограничники обмякли.
Однако на саму станцию не пустили.
Нашли в туннеле зарешеченный боковой ходок, у которого стояла охрана. - Сначала медосмотр, – бодро сообщил Дитмар. – В Железный легион
хлюпиков не берут. Снаряжение… и курицу… придется временно сдать. Оставили все охране.
Комната. Белый кафель кругом. Пахнет карболкой. Кушетка, доктор стоит в маске микробной, в шапочке, одни лохматые брови нависают. Двери какие­‐ то дальше. Унтер с ними вошел, в углу на табуретку присел. Доктор улыбнулся просоленными бровями, обмаслил глазами­‐маслинами. Заговорил певуче, с недобитым акцентом.
- Ну, кто у нас первый?
- Давайте, я, что ли! – брокер поежился.
- Раздевайтесь до трусов. Медкомиссию проходили?
Доктор поглядел, постучал, пощупал резиновыми перчатками, в глотку заглянул, попросил оскалиться. Стетоскоп надел, попросил подышать.
- А теперь трусы спускаем. Спускаем­‐спускаем. Так. Позволите? Ага. А вот это у нас что?
- А что? – напрягся Леха.
- Ну вот левое яичко, кажется… Не чувствуете? - Вот… Вот так, конечно… Чувствую.
- Подзапущено уже. Под­‐за­‐пу­‐ще­‐но.
- Ну… Доктор... Танцор­‐то я хороший! – оскалился брокер. – Так что мне нормально, не мешает.
- Ну, не мешает – и славно. Одевайтесь, уважаемый. Свободны. Вот, правая дверка.
Леха натянул, застегнул, а врач пока писал что­‐то в бумажке. Унтер прочитал, покивал.
- Добро пожаловать.



Брокер подмигнул Гомеру с Артемом: и вам не хворать, и нырнул в предписанную дверь. Там какие­‐то ступени вниз бежали.
- Теперь вы, что ли, уважаемый. Это Гомеру.
Старик шагнул вперед. Оглянулся на Артема: кто знает, что у них тут за медкомиссии. Артем не забирал у него своих глаз, не бросал деда. Вдруг накатило дежа вю, огорошило, как очнулся. Кашлянул: в горле запершило. Доктор на него внимательно поcмотрел.
Гомер сложил вчетверо засаленный плащ, положил на кушетку, на край, в ноги; стянул через голову свитер, под ним – майка грязная, под мышками пятна. Встал – голый, грудь впалая, живот бледный, на плечах волосья курчавые редкими клочками.
- Так… Шею давайте посмотрим… Щитовидку… Под бородой­‐то… – доктор запустил руки Гомеру в его кислое серебро. – Ну что… Зоба нет. Остальное сейчас прощупаем…
Промял Гомеру – напряженному, насупленному – живот, заставил и старика спустить брюки, там все проверил.
- Опухолей не вижу никаких. Блюдете себя, а? Наверх не ходите, водичку фильтрованную покупаете, да? – уважительно и удивленно даже подсказывал врач. – Поздравляю. Я бы и сам в вашем возрасте не прочь вот в такой форме быть… Одевайтесь.
Накарябал что­‐то на бумажке, сунул ее старику в руки. - Левая дверь.
Гомер засомневался. С надеванием плаща не спешил, оттягивал. Ищуще оглянулся на унтера, на начальство.
- А почему деду левая? – спросил за него Артем.
- Потому, уважаемый, что с вашим дедушкой все хорошо, – ответил врач. – В выписку загляните.
- «Нормален. Годен к службе и иммиграции», – прочитал Гомер, опасливо отнеся бумагу подальше.
К иммиграции годен. Опухоли ищут. А если находят? - А правая дверь куда ведет?
Дитмар, которого спрашивали, только улыбнулся.
- А! Молодого человека на дообследование отправили. Там еще окончательной ясности нет. Специалисты должны посмотреть. Проходите, дедушка, не задерживайтесь. Мне к внуку уже пора приступать, – объяснил врач нетерпеливо так, но не грубо.
Гомер несмело потянул ручку, все еще от Артема не отцепляясь. А тот поджался, думая: а вот сейчас? Вот сейчас сумею? Смогу за старика вступиться, как тогда смог?
Жужжание какое­‐то послышалось из растущей щели.
За левой дверью начиналась каменная кишка, крашенная в зеленый; кишка была вся набита добровольцами, по пояс голыми. Всех по очереди усатый мужичина в форме проходил тарахтящей электрической машинкой, снимал им волосы.
- Никаких причин для беспокойства! – заявил унтер.



Гомер выдохнул волнение наружу. Прошел туда, к нормальным. Закрылся. И Артема освободило чуть­‐чуть.
- Ну, а теперь вами займемся, молодой человек. Сталкер, вижу?
- Сталкер, – Артем провел ладонью по затылку, раньше времени лысеющему: предатель.
- Рискуете, риску­‐уете, уважаемый! Так. Кашель беспокоит, я слышал. Давайте­‐ка спину. Не холодно? Туберкулезом не болеете? Подышите. Поглубже.
- Думаете, надышусь? – скривил улыбку Артем.
- Ну­‐ну. Ничего ужасного нет. Хрипов каких­‐то… Теперь давайте на новообразования поглядим.
Он высунулся в коридор.
- Составите нам компанию? Оба дуболома втиснулись внутрь. - Это зачем?!
- Ну… Сталкер. Фон­‐то не падает, сами знаете. Ваш брат частенько, не дотянув и до сорока… Да вы не переживайте, не переживайте так. Ребятки, подержите. Ну­‐ну. Прилягте вот. Сталкер. Шею. Так. Горло. А­‐а­‐ а­‐а...
Шею: у кого рак щитовидки, самый от облучения частый, иногда сначала зоб отращивают на шее. Но, бывает, и без зоба человек за месяц сгорает, а другие – с зобом до старости ковыряются как­‐то.
А если нащупает сейчас что? Скажет: осталось полгода. Прав доктор, среди сталкеров такое сплошь и рядом.
- А что там за дообследование? Рентген?
- Ну уж вы загнули, рентген! Так… Погодите­‐ка… Нет, показалось. На бочок. Ага. Все у вас пока ничего. Дайте живот… Не напрягайте, не надо.
Резиновые пальцы – мягкие, холодные – как­‐то вдруг притронулись, минуя кожу и мышцы, сразу к печени, пощекотали испуганные кишки.
- Ну такого прямо ничего не пальпируется. Давайте половые органы проинспектируем. Как, пользуетесь еще?
- Почаще, чем вы своими.
- Ну вы сталкер, вот я и спрашиваю. Выбрали себе ремесло, конечно. Ладно. Никаких патологий особенных я тут не вижу. Поднимайтесь. Сидели бы вы, уважаемый, в метро, как все люди. Неймется вам! А то в следующий раз как бы на дообследование не пришлось вас тоже…
- А сколько… Сколько его… этого… дообследовать будут?
Артем прислушался против своей воли: что там творится, за правой дверью? Глухо.
А внутри у него, Артема, что творится? Важно ему сейчас, рентген там у брокера или не рентген? Тоже глухо.
Сейчас важно исхитриться, схватить Гомера за шкирку и вытащить из этого места живым. И попасть на Театральную, пока туда не пришли красные. Всего один перегон. Шаг до цели. А Леха… Хотел же с уродами бороться. Пускай сначала про себя все докажет. Идиот.



- Сколько­‐сколько… Сколько потребуется, столько и будут, – задумчиво проговорил доктор, выписывая Артему путевку. – В этом деле, уважаемый, наперед ничего известно не бывает.


* * *


Дитмар озирался по сторонам с гордостью.
- Ну вот, добро пожаловать! Станция Дарвиновская, бывшая Тверская. Не случалось тут раньше бывать?
- Нет. Никогда.
В горле опять першило.
- А жаль. Не узнать станции!
И Артем – правда – не мог узнать Тверскую.
Низкие арки были два года назад сплошь зарешечены, превращены в клетки. И в этих клетках сидели на корточках в собственном дерьме изловленные на сопредельных станциях нерусские люди. В одной из клеток и Артем два года назад провел ночь, отсчитывая минуты до утренней казни, стараясь надышаться и надуматься.
- Полную реконструкцию прошла!
Сгинули клетки. Ни факельной копоти на потолке, ни ржавых пятен от вытекшей человеческой жидкости на полу. Все вычищено, вымыто, продезинфицировано и забыто.
И вместо казематов – торговые киоски стоят, аккуратные, покрашенные, с номерками. Праздничный базар. Толпа в нем плещется: счастливая, мирная, ленивая. Семьями прогуливаются. Ребятишки у отцов на шеях сидят, ногами болтают. Выбирают что­‐то на прилавках. Музычка играет.
Захотелось глаза потереть.
Поискал место, где его вешали… Не смог найти.
- Вы и весь Рейх не узнаете! – сказал унтер. – После того, как генеральная линия партии поменялась… Реформы пошли. Становимся современным государством. Без эксцессов.
Черной формы в толпе – капля, глаз не режет. Пропали рукомазные плакаты на тему превосходства белой расы, исчезли растяжки «Метро – для русских!». А из прежних лозунгов остался всего один: «В здоровом теле – здоровый дух!». И точно: лиц вокруг полно всяких, а не сплошь курносых и молочно­‐веснушчатых. А главное – люди все подтянуты и ухожены; как и на Чеховской­‐Вагнеровской, куда они попали вначале. Не слышно надрывного кашля, непременного на ВДНХ, нет зобастых облученных, и детвора вся как на подбор: две руки­‐две ноги, щеки – будто помидорки с Севастопольской.
Вспомнился Кирюха, который ждет экспедиции на Север.
- Прям твои Полярные Зори, – обернулся Артем к Гомеру.
Тот шаркал сзади и крутил бородой, впитывал: для книжки для своей, не иначе. Курица болталась у него подмышкой, тетрадь торчала, скрученная, из заднего кармана. Все остальное, включая и Артемово снаряжение, унтер пока возвращать отказался.



- Вот там, за углом, в служебных помещениях у нас больница. Бесплатная, разумеется. И диспансеризацию населения проводят два раза в год. Детей – каждый квартал! Пойдете смотреть?
- Нет, спасибо, – сказал Артем. – Только что от врача.
- Понимаю! Ладно, давайте тогда знаете, что… А вот что!
Вдоль путей растопырились погрузочные краны, дрезины скопились. Пошли ими восхищаться.
- Дарвиновская теперь – главный наш торговый шлюз! – с гордостью объяснил Дитмар. – Особенно большой товарооборот с Ганзой, и все время растет. Я считаю, что в эти трудные, тревожные времена все цивилизованные силы метро должны сплотиться!
Артем кивнул.
Чего же Дитмар от него хочет? Зачем избавил от забривания и строевой подготовки, на которую погнали остальных добровольцев? Почему уступил, когда Артем затребовал себе Гомера? С чего такая честь рядовому добровольцу – экскурсией его по станциям водить: сначала по Чеховской, а теперь еще и тут?
В эти трудные. Тревожные.
- Там вон туннель к Театральной. Бросить все и рвануть туда бегом.
- Самый неспокойный участок границы. Укрепляемся. Готовимся. Так, чтобы мышь не прошмыгнула. Так что, простите, туда сейчас не пойдем.
А как же? Как же на Театральную теперь? Ряба заквохтала, захлопала крыльями: видно, Гомер сжал ее слишком, чуть не задушил. Но никуда не делась: старик держал крепко. Артем себя чувствовал, как курица. Как же теперь?
- А в этом вот конце, посмотрите­‐ка: производство жировых свечей, одно из немногих в метро, как ни странно, а там вон ткацкая артель у нас сидит, ударницы! Носки просто волшебные, все, кто с ревматизмом, платят за такие любую цену! Так… Что бы еще? А давайте в переход спустимся! Там у нас жилой сектор.
В переход на Пушкинскую­‐Шиллеровскую вели два эскалатора, нырявшие прямо в гранитный пол зала. Скатились по ребристым черным ступеням и оказались на настоящем бульваре: переход застроили домиками­‐кабинками с обеих сторон, светильники­‐факелы бронзовые между ними ласкали мрамор. В одном из пряничных домиков даже школа была, и дети умытые, живые­‐ здоровые на переменку выплеснули изнутри Артему навстречу, прямо в грудь ему, вместе с дребезжащим звонком.
- Зайдем?
Подняли задумавшегося над журналом учителя Илью Степановича, тот показал класс: портрет фюрера карандашом – моложавый строгий человек с щетиной, карта Рейха, карикатуры на красных, призывы делать зарядку.
- Артем – наш единомышленник, добровольцем вступает в Железный легион! – отрекомендовал его Дитмар. – А это…
- Гомер.



- Какое любопытное имя! – щуплый Илья Степанович снял очки, потер переносицу. – Вы русский?
- Иль­‐я Сте­‐панович! – укоризненно протянул Дитмар. – Ну разве это теперь важно?
- Это прозвище, – сказал Гомер. – Дитмар ведь тоже Дмитрий, наверное, а?
- Был когда­‐то, – ухмыльнулся унтер. – Ну а вы как Гомером стали?
- Люди издеваются. Книги пытался писать. Историю нашего времени. - Что вы говорите! – Илья Степанович дернул себя за бородку. – А не
откажете в любезности, зайдете в гости на чай? Вот уж интересно было бы! Жена вас и обедом угостит, если проголодались.
- Зайдем! Зайдем! – обрадовался Дитмар. – А чай какой крепости?
- Крепкий, как любовь к Родине! – улыбнулся желтыми лошадиными зубами Илья Степанович. – Мы в самом конце перехода, напротив цыганской семьи.
- Социальное жилье! – воздел палец к штукатурному небу Дитмар. – Заботами фюрера!


* * *


Жилой блок оказался и вовсе каким­‐то зазеркальем: пол был застелен уютными половичками, раскатавшимися на всю бесконечность коридора; на стенах висели репродукции всякого торжественного старья и календари с кошками и цветами. На пути объявлялись то женщины в передниках, то мужчины в подтяжках на голое тело, сквозняк клочьями нес из чьей­‐то кухни пары грибного рагу, и вдруг, вырулив из какого­‐то заворота, понесся по бульвару, жмурясь и хохоча, карапуз на трехколесном велосипеде.
- Оказывается, есть и на Марсе жизнь, – произнес Артем.
- Видите? А нас демонизируют, – через плечо улыбнулся ему унтер. Упирался переход на Шиллеровскую в кирпичный тупик; Дитмар
объяснил, что станция на реконструкции, так что сходить туда нынче вообще не получится. Побродили еще там, где можно. Каждую тягучую секунду отсчитывая, побродили. И ни на одну из этих секунд унтер не отстал от них, не оставил наедине. Гадать приходилось молча.
А к сказанному времени постучались в гости.
На пороге встретила темноволосая и кареокая молодая женщина с огромным круглым животом.
- Наринэ, – представилась она.
Дитмар выхватил из рукава неизвестно уж когда и купленную шампанскую бутыль, перезалитую какой­‐то загадкой, и галантно вручил хозяйке.
- Жаль, вы не сможете попробовать! – он подмигнул ей. – Готов спорить, там мальчик! У моей мамы был способ узнать: если живот круглый, значит, мальчик будет. А если девочка – на грушу похож.
- Хорошо бы, если мальчик, – бледно улыбнулась она. – Кормилец. - Защитник! – засмеялся Дитмар.



- Вы проходите. Илья придет сейчас. Вот руки помыть… уборная. И у них действительно была своя собственная крохотная уборная.
Отдельная, как в брошенных домах наверху. Человеческий унитаз вместо дыры в полу, и фаянсовая раковина на ножке, и шпингалет на деревянной двери; на одной из стен даже висел толстый ковер.
- Красота! – сказал Дитмар.
- Очень холодом оттуда… – пояснила тихо хозяйка, подавая ему вафельное полотенце. – Утепляемся, как можем.
Гомерову курицу решено было запереть в туалете; ей даже крошек насыпали.
Пришел со службы и хозяин, жадно и любопытно позыркивая на Гомера. Пригласил в милую комнатку, рассадил на раскладном диване, потирая руки, разлил всем по чистеньким стопочкам свой чай с секретиком.
- Ну, как вам у нас тут? В Рейхе?
- Удивительно, – признался Гомер.
- А люди в большом метро нами все детей пугают, а? – смешно сморщившись, Илья Степанович опрокинул стопку. – У нас такие изменения! После новогодней речи фюрера в особенности! – он обернулся на карандашный портрет – точь­‐в­‐точь такой, как в школьном классе. – Ничего. Пускай приезжают, сами глядят. Такой системы соцзащиты для граждан, как в Рейхе, даже в Ганзе нет! И, кстати, сейчас программа по приему иммигрантов разворачивается! Вот Шиллеровскую реконструируют…
- Это в Железный легион?
- И туда тоже. Кстати, не представляете себе, сколько добровольцев едет со всего метро! Многие с семьями. У нас в классе только в этом месяце двое новеньких. Я должен признаться: отказ от национализма – совершенно гениальная идея! А какая смелость! Вы представляете, какая смелость нужна, чтобы признать – публично, на партийном съезде, что политический курс всех последних лет, да что там, столетия – ошибочен? Какое мужество! Прямо в лицо всем делегатам такое заявить! Думаете, Партия состоит из безвольных марионеток? Нет! Позвольте вас уверить, там есть оппозиция, и вполне серьезная! Некоторые состоят в Партии дольше самого фюрера! И вот так бросить вызов этим бонзам? Вы как знаете, а я хотел бы за него выпить.
- За фюрера! – Дитмар живо поднялся. Даже Наринэ пригубила.
Не выпить было неловко. И Артем с Гомером выпили.
- Что греха таить? И мы с Наринэ… Фюрер и нам дал шанс, – Илья Степанович нежно дотронулся до руки супруги. – Разрешив смешанные браки. И не просто шанс. Квартира эта… Наринэ раньше жила на Павелецкой­‐радиальной. Земля и небо! Просто земля и небо!
- Бывал там, – неловко отвечая на его пылкий взгляд, пробубнил Артем. – Там гермозатвор сломан, да? С поверхности лезла дрянь всякая, помню. И… Больных много было… Из­‐за радиации.



- Никогда. Не было. У нас. Никаких. Больных, – жестко и неожиданно зло выговорила маленькая Наринэ. – Это вы глупость сказали.
Артем опешил. Заткнулся.
- Так что история меняется прямо на глазах! – звонко от радости высказал Илья Степанович, успокоительно поглаживая руку жене. – И вы чертовски правы, что решили именно сейчас писать! Я и сам, знаете… Ну, я ведь преподаю своим ученикам историю Рейха. От гитлеровской Германии и до наших дней. И самому мыслишка покоя не дает: а не взяться ли за учебник? Не написать ли про все наше метро? И вот – конкуренция! – он засмеялся. – Выпьем, коллега? За всех тех дураков, которые спрашивают, зачем нужно писать исторические учебники! За всех тех дураков, которые над нами издеваются! И чьи дети узнают о том, как все было, по нашим книгам!
Гомер моргнул, но выпить согласился.
А Артем поглядывал исподтишка за Наринэ. Та не ела; разговор не слушала. Руки ее обнимали, защищали большой круглый живот, в котором сидел смешанный из двух кровей мальчик.
- А что, правда, напишите, Илья Степанович! – воскликнул Дитмар, заразившись учительским энтузиазмом. – Хотите, я с начальством поговорю? У нас ведь и печатный станок есть! «Железный кулак» издаем армейский, почему бы и не книгу?
- Вы всерьез? – зарделся учитель.
- Конечно! Воспитание детей – важнейшая задача! - Важнейшая!
- И тут ведь очень важно, как и что подать, так? - Принципиально! Принципиально важно!
- Вот, к примеру, наше противостояние с красными. Их пропаганда, знаете, обвиняет нас во всех смертных грехах… Вы­‐то теперь сами могли убедиться, – Дитмар обернулся к Гомеру. – Но ведь немало людей, которые верят! Верят и боятся к нам даже нос показать!
- А представьте себе! – продолжил Илья Степанович. – Представьте только, что вы взялись бы писать о Рейхе, не побывав тут! И что бы вы рассказали о нас потомкам? Страшные байки! Ерунду какую­‐нибудь!
- А вы что расскажете? – не выдержал Гомер. - Правду! Правду, разумеется!
- Но ведь у каждого своя правда, разве нет? – поинтересовался старик. – Даже у красных, наверное. Если столько людей верит…
- У красных пропаганда с успехом заменяет правду! – вмешался Дитмар. – Эта уравниловка… Говорю вам, у них уроды тайком захватили власть и промывают нормальным мозги! Натравливают, науськивают их на нас! Готовят к войне! Где тут правда?!
- Голодные, нищие люди! Думаете, сложно заставить их поверить во что угодно? Думаете, они будут хотя бы пытаться отличить истину от лжи, отделить зерна от плевел? – поддержал Илья Степанович. – Не могут же они признать, что тут, в Рейхе, создана социальная модель, равной



которой нет во всем метро? Нет! Они будут вас стращать концлагерями и печами какими­‐нибудь!
Наринэ приложила ко рту ладошку, словно боясь, что какое­‐то слово вырвется непозволенное наружу, потом встала поспешно и вышла вон. Илья Степанович не заметил даже, а Артем заметил.
- А про уродов вы что в вашем учебнике станете писать? – спросил Гомер. - А что про них писать?
- Ну… Если я правильно понимаю, они ведь теперь… Это с ними ведь теперь борется Рейх, верно? Вместо…
- С ними, – подтвердил Илья Степанович. - А как? Как борется?
- Беспощадно! – подсказал Дитмар.
- А куда вы деваете их? Тех, кого находите?
- Какое это имеет значение? Ну, отправляют их на исправительные работы, – нахмурился учитель.
- То есть, уродство этими работами можно исправить? А рак? - Что?!
- Рак. Вот я слышал, фюрер рак приравнял к генетическому уродству. Интересно, что это за работы такие.
- Ну, если вам так интересно, – улыбнулся Дитмар. – То можем и показать. Но вдруг руки к кирке привыкнут? Ручку в пальцах держать не сможете.
- Тогда хороший же у вас учебничек выйдет!
- А не сочувствие ли к уродам мне сейчас почудилось? – спросил Илья Степанович. – В вашей книге, что же, вы их подадите как белокурых ангелят? Фюрер на их счет все объяснил четко: если мы этим тварям позволим размножаться, уже следующее поколение людей будет нежизнеспособно! Вы что, хотите, чтобы они нашу кровь своей разбавляли? Чтобы ваши дети двухголовыми родились?! Этого хотите?!
- Двухголовые дети у каждого в нашем проклятом метро родиться могут! У любого! – выкрикнул Гомер, вскакивая. – Бедные больные дети! А вы тут со своими двухголовыми – что делаете?!
Илья Степанович молчал.
И Гомер ничего не говорил, только дышал тяжело. Артем, который в разговор не встревал, вдруг понял, что старик этот оказался храбрей него. И захотел кого­‐нибудь за старика этого убить, чтобы быть таким же храбрым, как он.
- А давайте­‐ка поглядим, что пишет многоуважаемый писатель­‐историк в своей книге? – Дитмар перегнулся через стол, макнув китель в салат, и ловко выхватил у Гомера тетрадку.
Артем вскочил, но Дитмар опустил руку на кобуру. - Сядь!
- Перестаньте! – сказал старик.
Вбежала Наринэ; лицо у нее было сморщено, глаза блестели. В этой крошечной комнате страшно было бороться с Дитмаром: случайный выстрел мог выпасть любому.



Наринэ прижалась к мужу, испуганная. - Все в порядке, любимая.
- Илья Степанович, оцените! – Дитмар, не снимая руки с кобуры, передал тетрадь учителю.
- С удовольствием! – тот ухмыльнулся. – Так. Допустим, начало. Ага. Они не вернулись ни во вторник, ни в среду, ни в четверг, оговоренный, как крайний срок… Умгум. Почерк, конечно… Первый блокпост нес… де­‐ жур­‐ство. А это что? А, круглосуточно. Слушайте, а вы запятые, что же, вообще нигде не ставите? Так, пока беллетристика какая­‐то. Возьмем в середине… Скучно… Скучно… О! То Гомер – мифотворец и живописец – яркой бабочкой­‐однодневкой только появлялся на свет! И, вообразите, «мифо­‐творец» через дефис! Мифо­‐дефис­‐творец! Почему бы тогда и не «живо­‐дефис­‐писец» уж? И пунктуация опять… Аж скулы сводит! И это вы о себе так, коллега? Или вот еще… Одна против легиона убийц… Она упрямо сказала: хочу чуда! Охо­‐хо! Вот это пафос. И что же? Зашуршали струи… Зашуршали, ага. Прорыв, завопил кто­‐то. Это же дождь, кричала она. А! То есть, она дождь с прорывом. Романтично.
Гомер будто язык проглотил. Артем глаз не спускал с кобуры.
- Ну и конец возьмем, хотя и так уже про вашу историю все ясно, думаю. Негромко, как колыбельную… Тут вообще черт ногу сломит разбирать… Ага… Сашиного тела Гомер на Тульской… Так и не нашел. Что еще? Конец. И опять о себе в третьем лице. Ну прелесть, прелесть! Держите! – учитель шлепнул тетрадку на мокрую клеенку. – Никакой крамолы тут нет. Одна только претенциозная чушь.
- Идите­‐ка вы на хер, – сказал Гомер, вытирая тетрадь о брюки и упихивая ее во внутренний карман.
- Да бросьте! Вы без ошибок сначала научитесь писать! А потом будете свою «Илиаду» ваять! Сами же, небось, себя и назвали Гомером, а никакие не люди?
- На хер, – упрямо повторил Гомер, набычась.
- Да там половина книги – про вас! Какая, к чертям, история? На историю и места не осталось!
- Это старая. Новая другая будет.
- Ну, пусть новая получится лучше! – Дитмар вдруг отстал от своей кобуры, чтобы взять в руку стопку. – Поругались, поспорили, и будет. За вашу новую книгу! А, Илья Степанович? Как­‐то мы с гостями… Вы уж простите нас. А то и жена тут ваша, красавица, расстраивается. Мне, кстати, вот пассажи даже понравились, которые Илья Степанович зачитал, пассажики эти. Я и сам по запятым не специалист, а в остальном все складно. Вы простите, Гомер Иванович, мы так разгорячились, потому что тема очень чувствительная. Для всех.
- Для всех, – подтвердил учитель, положив руку на живот жены. – Про детей двухголовых, с вашей стороны… Это было просто бестактно!
- Думаю, вы и сами понимаете, Гомер Иванович? Понимаете же? – строго сказал Дитмар. – И мы бестактно себя повели, но и вы. Давайте считать на этом инцидент исчерпанным?



- Да. Хорошо.
Гомер сгреб со стола рюмку и опрокинул ее махом. Артем его поддержал.
- Табаку нет? – обратился он мимо Дитмара. - Угощу.
- Курите в уборной, пожалуйста, – попросила Наринэ.
Артем выставил вон курицу, заперся в сортире, сел на настоящий человеческий унитаз, скрутил папиросу из вражьего табака, чиркнул, подсадил светляка на самокрутку, потянул, потихоньку выпуская из себя злых бесов. Остудиться хотелось.
Вспомнил про стену, которую грела коверная красота.
Пощупал ворс рукой: хоть прохладный? А зачем он тогда? Пропустил пальцы под ковер. Обычная там была стена, ничуть не холодная. Зачем тогда врать о ковре?
Артем дососал наскоро папиросу, утопил бычок, прислушался: не убивают в комнате никого? Нет пока. Дитмар гогочет, весельчак.
Забрался на унитаз верхом, нашарил, чем там ковер за стену цепляется, приподнял усилием и – снял.
Что он там думал найти?
Дверцу с замочком, к которой золотой ключик бы подошел? Для здешних буратин волшебная страна начинается по эту сторону ковра, а по ту – что?
Ничего не было. Голая стена была. Кирпичи, штукатуркой промазанные. С ковром повеселей просто.
Теперь надо было тяжеленный никчемный ковер обратно вешать, попадать петельками на гвоздики. Не хотелось жутко.
Артем все равно прижался к этой глупой шершавой стене – лбом, щекой. Она не помогла ему остыть. Папироса лучше помогла.
Но…
Что­‐то… Показалось, нет?
Он повернул голову, прислонил к штукатурному наждаку ухо. За стеной, с той стороны, с обратной стороны тихо – выли.
Выли и орали тихо, еле­‐еле слышно, потому что стена была толстая, но орали дико, жутко. Затыкались ненадолго, на секунду, набрать воздуха – и снова принимались вопить. Плакали, умоляли неразборчиво, взвывали опять. Перебивались, захлебывались, и все равно опять кричали. Как будто там кого­‐то в кипящем масле варили: такие вопли.
Артем оторвался от штукатурки. Что там?
Станция Шиллеровская. Это ведь на Шиллеровскую переход. И оканчивается тупиком, потому что Шиллеровская на реконструкции. Убрали казематы с Тверской, перенесли на Пушкинскую. Вот и все реформы.
- Эй, сталкер? – из­‐за двери Дитмара голос. - Прихватило! Иду уже.
Артем натужился, отнял от пола двухпудовый ковер – лишь бы унитаз сейчас не сковырнулся… – и еле угадал, когда уже в руках почти не оставалось силы – куда навесить его.



Осторожно, тихо слез вниз.
В сортире вновь воцарилась глухая тишина. Теперь тут опять можно было срать спокойно.


* * *


- Ну, как тебе квартирка? – Дитмар так и торчал снаружи, видно, тоже приспичило.
- Шикарная.
- Скажу по секрету: тут рядом еще одна есть такая же. Свободная. Артем уставился на него.
- Социальное жилье. Доделывают ремонт. По квоте нам отдают, военным. Хотел бы в такой жить? А?
- Мечтаю.
- Ну а мы могли бы наградить героя Легиона. Другим в пример. За подвиг.
- За какой еще подвиг? Дитмар засмолил, ухмыльнулся.
- Бесишься еще, что мы твоего старика по носу щелкнули? Не бесись. Проверочка это была. На адекватность. Ты ничего, справился.
- Какой подвиг?
- Квартирка с отдельным санузлом. А? Звучит! И пенсия военная. Сможешь завязать со своими вылазками. Доктор тебе сказал же, а ты…
- Что сделать?
Унтер стряхнул пепел на пол. Осмотрел Артема еще раз: холодно. Улыбка у него прошла, и черная родинка казалась на бесстрастном лице пулевым отверстием.
- Красные будут брать Театральную. Это нейтральная станция, всегда была. Им она как кость в горле. У них – Охотный ряд и Площадь революции, а прямого перехода нету. Только через Театральную могут попасть. Разведка говорит, решились соединить. Мы этого допустить не можем. Театральная отсюда в одном перегоне. Следующий удар уже по Рейху будет. Слушаешь?
- Я слушаю.
- У нас готова операция, чтобы спасти Театральную от них. Надо отрезать переходы с Театральной на Охотный ряд, на Красную линию. Чтобы они не успели войска через них двинуть. Переходов три. Тебе достанется верхний, через вестибюль. Пройдешь поверху, по Тверской улице. Зайдешь в вестибюль. Установишь там мину. Развернешь рацию свою. Доложишь. И будешь ждать от нас сигнал.
Артем вдохнул чужого дыма полную грудь.
- А своих почему не отправите? У вас что, сталкеров нет?
- Кончились. Два дня назад группа из четырех бойцов пошла наверх с тем же заданием и пропала. Других времени готовить нет. Надо срочно действовать. Остальных на Театральной могут вычислить. Красные могут атаковать в любую секунду.



- А на Театральной вестибюль… Открыт? Не завален? - Не знаешь? Твой ведь район.
- Мой.
- Сделаешь?
- Если старик со мной пойдет. Он мне нужен.
- Ну нет! – унтер улыбнулся. Пулевое отверстие стало опять родинкой. – Мне он нужней. Мне он нужней, потому что если ты вовремя не выйдешь на связь, или если вовремя не рванешь это гребаный переход, или если ты вовремя не вернешься, то мне нужно будет кого­‐то за это… Дообследовать.
Артем шагнул ему навстречу.
Дитмар свистнул, и дверь сразу нараспашку хлопнула, а в квартире вдруг оказались трое в черной форме, короткие автоматы наготове, знают уже, где будут в Артеме дыры.
- Соглашайся. – сказал унтер. – Большое дело сделаешь. Хорошее, нужное дело.



Метро 2033 Глава 1-я

Глава 1-я
Глава 2-я
Глава 3-я
Глава 4-я
Глава 5-я
Глава 6-я
Глава 7-я
Глава 8-я
Глава 9-я
Глава 10-я
Глава 11-я

Своё Спасибо, еще не выражали.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 0
     (голосов: 0)
  •  Просмотров: 8949 | Напечатать | Комментарии: 0
Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.