«Ой, потише! Разобьёшься!» — всё не унималась мать. А девчонка так летала на качелях! Непоседу невозможно, ну совсем нельзя унять: Оказаться выше всех – вот было целью… И однажды Север-ветер, приласкавшись, вдруг позвал: «Полетели выше крыш? Летишь со мною? Я возьму тебя за руки. Пусть подумают: украл! А домой верну вечернею порою». Нет. Не струс

Капитан Брамы (гл. 8-10) - Боже, храни полярников

| | Категория: Проза
«Боже, храни полярников»

Нас поселили на втором этаже. Комендант общежития – невысокая пожилая женщина, немного медлительная и малоразговорчивая – сообщила нам, что мы пока единственные его обитатели. Она же выдала нам матрасы и одеяла и показала крохотную комнатку, в которой нам предстояло жить.
Комнатка была прямоугольной формы. По длине комнатки, вдоль стен, стояли две кровати, между ними был узкий проход, настолько узкий, что мы с отцом Иваном едва в нем развернулись.
Комната оканчивалась самым обычным окном с давно нестиранными мутно-серыми занавесками. Под окном стояла небольшая тумбочка с полуоткрытой покосившейся дверцей. Возле тумбочки сиротливо скучал пустой банный таз. В тазу лежала дохлая муха.
На прощание малоразговорчивая комендантша вручила отцу Ивану ключи от обычных входных дверей и ключи от больших решетчатых ворот, что заграждали единственную лестницу на второй этаж. Об этих железных воротах комендантша почему-то беспокоилась более всего:
– Хлопцы, коли уходите, зачиняйте браму. – Сказала она и несколько раз повторила, – зачиняйте браму, коли уходите не забывайте, зачиняйте браму.
При слове «Брама» я зябко повел плечами. Но тут же, вспомнил, что Брамой называют не только проходы в холмах, но и обычные ворота.
Комендантша ушла. А меня еще раз передернуло. На этот раз от холода. Внутри общежития было неправдоподобно холодно, как в ледяном доме.
– Я в сельсовет, за обогревателем, – сказал отец Иван, и я увидел, как со рта у него вышла струйка пара.
– Помочь?
– Не надо, я сам.
Отец Иван ушел, а я решил осмотреться. Первым делом поглядел в окно. Оно выходило на северную сторону здания (меня снова передернуло от холода); на безлюдный пустырь, плотно заросший могучими старыми деревьями и молодыми деревцами, хилыми, искривленными от нехватки солнца. За деревьями не было видно ничего, но я уже знал, что за пустырем находится небольшой одноэтажный клуб, где иногда устраиваются дискотеки и еще реже торжественные сельские собрания.
Сразу за нашим окном рос огромный и корявый от старости каштан. На его голых ветвях я заметил очень странные и большие серые наросты. Я даже не знал, что подумать; форма наростов казалась мне смутно знакомой.
Один из наростов пошевелился. На мгновение мигнул большой круглый глаз. До меня, наконец, дошло – да это же огромные ночные птицы, совы или филины. Я их не очень различаю. И сколько их, целая стая! Надо будет отцу Ивану показать, страшная глушь, – подумал я и вышел в коридор.
Несмотря на небольшие размеры здания коридор казался длинным и таинственным. Восточная его часть утопала в мягком и пыльном полумраке, а в западную часть (в эту сторону коридор оканчивался окном) били первые косые лучи клонящегося к закату солнца.
Я подошел к коридорному окну и заглянул в него. С этой стороны деревьев не было. За окном так же простирался пустырь, но только не такой большой. На пустыре пучками росли колючие кусты, наподобие тех, что попадались нам в степи по бокам дороги и возле Брамы.
Вернулся отец Иван с дорогим финским камином под мышкой.
– Ну и холодина здесь, – сказал он. – На улице намного теплее. Опять пришла весна. Небо ясное, солнышко даже пригревает. Я уже первые листочки видел.
– Так, может, пойдем на улицу греться?
– Пойдем на улицу греться, – задумчиво повторил отец Иван. – Парадоксально звучит. Нелепо – пойдем на улицу греться. А то замерзнем дома.
Я вспомнил про сов.
– Это еще не все парадоксы. Соседей наших хочешь посмотреть?
– Соседей?!
Я подошел к окну и подозвал отца Ивана.
– Смотри, – сказал я и показал рукой на сидящих сов, чем-то, действительно, напоминавших огромные серые наросты выцветшего мха, или лишая.
– Что за очередная напасть, – батюшка сощурился. – Похоже живые существа… совы?
– Угадал.
– Ничего себе, никогда их в таком количестве не видел… Ладно, будем жить с совами… Если не замерзнем.
Камин был включен «на полную» и поставлен в проходе между кроватями. Мы сели, каждый на свою постель и в нетерпении вытянули над финским чудом техники озябшие руки.
– На улицу не пойдем, – сказал отец Иван, когда первое живительное тепло побежало по рукам. – Надо нам, брат, комнату хоть маленько прогреть. Нам здесь спать. А вообще… странные тут дела творятся. Все хуже, чем я думал… Ключей от церкви нет. Приход, если он был, непонятно где. Странно, чем же здесь Василий занимался? Или голова абсолютно не в курсе.
Отец Иван помолчал, потом снова тихо заговорил, обращаясь уже не столько ко мне, сколько вслух отвечая на свои собственные мысли:
– Конечно, голова не в курсе… Конечно. Но в том случае, если они тайно, как ранние христиане, собираются… Кино и немцы. Никогда б не поверил. Однако тут же Брама, как же я забыл, аномальная зона, у всех, наверное, вывих сознания…
– И феноменальная глушь, добавил я. – Совы под окном.
– Что? – Отец Иван очнулся. – Ах да, глушь… Так вот, староста здешней церкви исчез. Толи вместе с отцом Василием, толи после него. Правда, с месяц назад он появлялся. Рассказывал, что переехал жить в Алексеевку. Однако ходят упорные слухи, что его нет в этой самой Алексеевке. Верней, был, да сплыл. А вместе с ним и ключи от церкви.
– Вот так вот, Дима. И замок на дверях церкви, как назло, амбарный. А дверь, как специально, новая, вся в лаке и прочее. Очень не хочется ее портить. Да и вообще, представь, начать миссию со взлома церковной двери. А? Какой подарок иеговистам для антицерковной пропаганды! Короче, брат, надо, во что бы то ни стало, ключи отыскать. Вот… А ты говоришь совы под окном.
С минуту мы молча грели руки. Отец Иван заговорил снова:
– Да, еще те немногие, что церковь посещали, чем-то сильно напуганы. Все, как воды в рот набрали. Никто ничего не бачив; яка церква, нема у нас ни якой церкви... Бред.
– Почему бред, – спокойно возразил я. – А иеговисты. Неужели ты думаешь, что они тут спокойно будут смотреть на то, как в их законной глухомани православная церковь появилась. Или будут тут интеллектуальные диспуты вести. Нет. Достаточно было посмотреть на перекошенное от злости лицо того корейца, что меня подвозил. Тут, батюшка, иллюзий никаких.
– Да нет здесь у меня иллюзий, – вздохнул отец Иван. – Неужели ты думаешь, что я прямо такой уж либерал. Просто я с крестом и анафемами не собираюсь тут бегать. Но то, что они, иеговисты, сектанты, тут, брат, сомнений быть не может.
– Более того, – продолжил я с видом знатока сектологии, – здесь, в глухомани, они могут быть и опасной сектой. Зачем им здесь городская дипломатия. К тому же смотри, возьмем корейцев иеговистов. Они имеют поля. А для местных тут вряд ли какая работа есть. Все ж наверняка развалено.
– Получаются, работодатели кто? Корейцы-иеговисты. Так что, думаю, им было не сложно зашугать людей церковных. Вдобавок, церковных без пяти минут.
– Соображаешь, – воскликнул отец Иван и рассмеялся, хлопнув меня по плечу. – Молодец, Дима, мозги есть. Я тоже об этом подумывал. А теперь, самое интересное! Староста у отца Василия так же был корейцем!
– Что ж, – пожал я плечами, – корейцы тоже спасаться хотят.
– Истинно так, но не здесь ли собака зарыта… Хорошо. Завтра сходим до одной певчей. Голова дал адрес. Она вроде как в небольшом конфликте с отцом Василием была. Может, что выясним… Ладно. Холодно… И кушать хочется.
Отец Иван порылся в своем дипломате и извлек на свет Божий пачку чая, луковицу и два засохших пряника.
– И это все?
– Все – сказал отец Иван. – Будем поститься. Как раз Великий Пост.
Мы выпили по чашке крепкого чая и съели по прянику. Однако вместо того, что б хоть немного насытиться, я, напротив, почувствовал острое чувство голода. Крепкий чай согрел и взбодрил организм. И вслед за оживлением телесной жизни пришло здоровое ощущение голода.
Но больше всего доканывал холод. Казалось, что он проникает в самую душу и там леденит чувства и мысли. Делает их вялыми и тупыми. А вместе с голодом еще и мучительно тупыми, животными.
Камин работал на полную весь вечер, но температура в нашей крохотной комнате не повысилась ни на один градус.
Весь вечер мы просидели над камином, не раздеваясь, в куртках. Однако чудо финской техники могло согреть лишь наши озябшие руки, а уже в спины нам дышал ледяной холод. Видимо стены общежития за короткую, но ветреную и холодную зиму успели промерзнуть до основания. Теперь прогреть их не так-то просто.
Спать также легли в куртках. Мало того, пришлось еще достать шапку и ее напялить. Мерзла даже голова. В замерзшей голове навязчиво крутилось строка из песни Гребенщикова: «Боже, храни полярников с их бесконечной зимой…»
– Хорошее начало для нашей миссии, – сказал в ледяной сумрак отец Иван. – Осталось нам замерзнуть здесь, и будем мучениками. Представляешь? Какой шум поднимется. Епископу сообщат. Епископ соберет епархию и скажет: поп Иван и его псаломщик, так старались задание выполнить, что замерзли насмерть. Представляешь?
Я живо себе представил, как утром находят наши замерзшие тела, как собирается епархиальная комиссия, дабы почтить двух великих мучеников, что умудрились в конце марта замерзнуть насмерть. И ни где-то там, в степи, а в обычном общежитии.
Картина получалась столь нелепая, что я улыбнулся и тут же рассмеялся. Батюшка, впрочем, то же хихикал. Не знаю, но от смеха стало как-то теплей. Я даже и не заметил, как задремал.
Снился мне Николай, что выходил, улыбаясь из Брамы. А в руках нес полный казанок горячей вареной картошки.
Спустя какое-то время Николай приснился вновь. Он опять выходил из Брамы. На этот раз в руках у него был большой горшок с землей, а в горшке росло то самое белое дерево, что было в моем видении возле Брамы.
Николай аккуратно поставил горшок на землю, наклонился и стал что-то искать в сухой прошлогодней траве. Я двинулся к нему, но он (как это бывает обычно во сне), вдруг куда-то исчез.
Передо мной вновь возник Холм, из моего видения. Вершина Холма была озарена мягким звездным светом – в небе горели необычайно крупные жемчужные россыпи звезд.
И опять я увидел те три дерева, из видения. Они вновь хотели мне что-то сказать. И, кажется, я их почти понимал.
А потом белое дерево сдвинулось с места и как бы пошло. Дерево не то что бы шагало, как человек, а как бы тихо плыло, прямо по земле. Но при этом слегка покачивалось и размахивало ветвями – точь-в-точь как это делаем мы, при ходьбе. Все это смотрелось крайне необычно.
Белое дерево повернулось в мою сторону, и уже совсем человеческим жестом попросило следовать за собой. Два других дерева куда-то пропали.
Я почувствовал нарастающую тревогу. И вспомнил, что сейчас должен налететь черный смерч. Но вместо смерча вспыхнуло невыносимое для глаз желтое пламя.
Пламя стремительно приближалось, убивая все живое на своем пути. Белое дерево в ужасе присело (чем окончательно напомнило мне человека), а я пробудился.
Гулко стучало сердце. Где-то, очень далеко, играла монотонная, пульсирующая рейв-музыка.
Интересно, кто может в этой глухомани слушать подобное? Скорее, шумит в ушах. Да, просто шумит в ушах… И все-таки, как все странно. Эти деревья из видения… этот Николай… Очень загадочный тип…
Я заснул снова. На этот раз спал без сновидений.




Темная завеса

Утром следующего дня мы с трудом оторвали деревянные окоченевшие тела от кроватей. Попили крепкий горячий чай без ничего. Минут через пять меня вырвало этим чаем. Взбунтовался пустой желудок. Однако под конец тонизирующий напиток все-таки взял свое. Не сказать, что стало совсем хорошо, но прогуляться по селу, делая при этом вид бодрых постников, вполне было можно. Например, до певчей.
Певчая жила на той же улице, что и мы, только с другого краю и почти в самом конце села. Выйдя из общежития, мы сразу же повернули налево, пересекли трассу, по которой прибыли сюда из Черноморки и двинулись в конец села.
Долго мы стучали в ворота дома певчей, но к нам так никто и не вышел, только собачка во дворе рвалась с цепи. Впрочем, было ощущение (и у меня и у отца Ивана), что в доме кто-то есть. Даже как будто занавески в окне колыхнулись.
– Хозяйка! – громко крикнул отец Иван. Но никто нам не ответил. Только налетел на нас легкий весенний порыв ветра и принес с полей запах вспаханной земли пополам с навозом.
Мы еще постояли какое-то время.
Я бездумно разглядывал гибкие лозы винограда, что тянулись из глубины двора к самым воротам и абрикосовое, готовое вот-вот зацвести дерево возле этих же ворот. Ворот, которые так перед нами и не открылись.
– Пойдем что ли, – сказал отец Иван упавшим голосом.
Вернулись в ледяную общагу и попробовали, что б хоть как-то развеяться заняться подготовкой к службе. Однако все валилось из наших рук. Особенно из рук отца Ивана.
Так проползли мучительные несколько часов. Отец Иван, видимо, совсем изведя себя переживаниями, вдруг вскочил и выбежал из комнаты со словами – я сейчас, через час буду.
Оставшись один, я решил еще раз исследовать наш ледяной дом. Оказалось, что все комнаты на втором этаже были не заперты. Комнаты были с двумя кроватями, как у нас, и с четырьмя.
На первом этаже все комнаты под замком. (Вот, наверное, почему так переживает насчет брамы комендантша).
Вернулся назад, но не в нашу комнату, а в комнату напротив. Она была «четырехместной» и с двумя большими окнами, которые выходили на южную сторону. В окна щедро светило весеннее солнышко. Я сел на кровать и подставил свое озябшее тело под солнечные лучи.
Солнце оказалось гораздо эффективнее финского чудо камина. Прошло минут двадцать, и я так прогрелся, что невольно задремал.
Сколько я дремал, не знаю, но в какой-то момент сквозь дрему услышал, как звякнула железная брама и на лестнице послышались шаги. Я был уверен, что это комендантша (не знаю, может, она мне снилась), поэтому бодро вскочил, и аккуратно прикрыв за собой дверь, вернулся в нашу комнату.
Едва успел сесть на кровать и принять непринужденную позу, как дверь распахнулась; но за дверью была не комендантша, за дверью стоял отец Иван. Он был спокойным и сосредоточенным.
– Договорился с головой, завтра с ним вместе едем в Алексеевку. Он по своим делам, а мы попытаемся отыскать этого старосту и забрать у него ключи.
– Здорово, – сказал я. – Если только я до завтра с голода не умру.
Отец Иван наполнил банку водой и, опустив туда кипятильник, воткнул его в розетку.
– Не умрешь, – сказал он, – думаю, вечером поедим.
– У головы?
– Нет, у Николая.
– Ты видел Николая! – Я даже не заметил, как привстал с кровати.
– Нет, не видел, – спокойно ответил отец Иван, наблюдая за движением пузырьков в закипающей воде, – но я узнал, где он живет.
– Как узнал? Давай, рассказывай.
– Да рассказывать особенно нечего. Просто я еще раз к этой певчей ходил. Долго стучал. Вышла молоденькая девушка, симпатичная такая, и сказала, что мамы нет. Мама, мол, в городе на курсах по повышению квалификации.
– Оказывается, певчая эта учителем в местной школе работает. Ну, я говорю, мол, я ваш новый батюшка. Впрочем, думаю, она и сама догадалась. И тут она знаешь, что выдала! Вам говорит здесь служить опасно. Эти иеговы. Это они, наверное, куда-то отца Василия увезли.
– Я говорю, что меня как раз епископ и благословил разобраться, что здесь у вас произошло с отцом Василием. Она еще больше испугалась. Видимо, уже и не рада была, что сказала насчет иеговистов и Василия. Ну и говорит, что, мол, Вам с Николаем надо поговорить. Он больше знает. И рассказывает, где этот Николай живет.
– Так что Николай, сдается мне, единственный тут человек, кто владеет хоть какой-то информацией, и возможно он один не испуган. Все-таки репутация чудака у него в селе. Это мне девочка та сказала. Но тут я с ней полностью согласился. Так что, Дима, как стемнеет, сходим к нему.
Отец Иван отключил кипятильник и «щедрой рукой» засыпал заварку.
– И далеко он живет? – поинтересовался я.
– На самом краю села. На отшибе. Но отсюда есть прямая тропинка к нему. Да и село собственно не такое уж и большое.
Выпили чаю. И опять на короткое время стало не очень хорошо. Но вот волна предательской слабости сменилась бодростью, правда какой-то отстраненной, космической. Видимо из-за голодухи. И отец Иван выглядел теперь на удивление бодро, по-бойцовски.
– Ну, что, брат, – сказал он вставая. – Наступает пора действовать. Предлагаю прямо сейчас, прямо здесь отслужить молебен. А потом, дождавшись темноты, выдвигаться к Николаю.
Да, действительно, – подумал я, – давно, давно пора! И вообще с этого надо было начинать.
Развернули тумбочку к Востоку. Поставили пару икон. Распалили кадило. Густой аромат ладана тут же заполнил комнатку.
Немного закружилась голова. Но кружение не было тягостным, опьяняющим, как под вином. Оно было легким, как порхание бабочки. И вызывало чувство ангельской бестелесности.
Едва начали читать слова молебна, как снова резко стало плохо. Словно неведомая нам сила сопротивлялась молитве. В какой-то момент я чуть не потерял сознание. Еле успел ухватиться за спинку кровати.
Бросило в жар, лоб, спина тут же покрылись потом. И это в холодной, едва только прогретой комнате. Я посмотрел на отца Ивана. Ему также было нелегко – несколько крупных капель пота выступили у него на лбу.
Особенно туго пришлось во время чтения Евангелия. Батюшка уже не столько читал, сколько полу шептал.
Я стоял рядом и по-прежнему держался одной рукой за кровать. Теперь мне даже дышать было тяжело, воздух как будто загустел, свинцовая тяжесть навалилась на затылок, сдавила грудь.
После чтения Евангелия мы запели тихими прерывающимися голосами:
– Пресвятая Богородица спаси нас!
И тут, словно кто-то сдернул над нами удушающую темную завесу. Слабость как рукой сняло. Только немного дрожали от перенапряжения руки и ноги, словно мы перед началом молебна разгружали вагоны.
Закончив с молебном сели, и какое-то время молчали, приходя в себя. Минут через десять, пятнадцать я вдруг почувствовал, как меня неудержимо клонит в сон. Посмотрел на отца Ивана. Он уже дремал, растянувшись на кушетке и скрестив на груди руки.
Недолго думая, я последовал его примеру.
Сонная дремота так и не переросла в полноценный сон. Час, а может, и гораздо больше я балансировал на грани сна и яви. Несколько раз порывался встать, но так и не смог оторваться от кровати. Словно цепями меня к ней приковали. Отец Иван, правда, вставал. Немного походил и опять рухнул, сказав при этом:
– Как стемнеет, сразу к Николаю.
– Угу, – подтвердил я сквозь дрему.
Так мы и дремали, пока с первого этажа не долетел до нас голос Николая:
– Отец Иван, вы дома! Отец Иван!




О чем поведал Николай

Да, это был тот самый Николай, человек из Брамы! Войдя, он с удовольствием потянул носом воздух, еще пропахший ладаном.
– Прошу меня простить, – сказал он и улыбнулся своей дружелюбной улыбкой, – не получилось у меня в день вашего приезда прийти. Так что приношу извинения.
– Какие извинения, дружище, – воскликнул заметно повеселевший отец Иван. – Никакие извинения не принимаются. Ты пришел (ничего, что я на ты), так вот, ты пришел тогда, когда надо. И более того, Николай, нам требуется твоя помощь!
– Понимаю. – Николай поставил на пол свою объемную матерчатую сумку, извлек из нее что-то большое завернутое в такое же большое полотенце. «Еда» – мгновенно промелькнуло в моей голове.
Точно! Еда!
Под полотенцем оказалась кастрюля, набитая доверху вареной картошкой. Картошка была обильно полита постным маслом, приправлена перцем, укропом, еще какой-то зеленью и изящно нарезанными колечками свежего лука. От созерцания всего этого у меня едва не свело прижатый к позвоночнику живот.
– Николай, – сказал я взбодрившимся голосом – никогда в жизни мне не снились вещие сны. И вот впервые приснилось. Вчера ночью. Когда мы тут дуба давали. Так вот, мне приснилось, будто Вы… ты, выходишь из Брамы с полным казанком вареной картошки. Представляешь?!
– Представляю, – эхом отозвался Николай и загадочно улыбаясь, продолжил извлекать из своей «волшебной» сумки продукты. За картошкой последовала банка с маринованными огурчиками, еще какие-то соления,
– А потом ты опять выходишь с огромным таким горшком, в горшке белое дерево, да, белое дерево…
Я запнулся, чувствуя, что не в силах пересказать сон дальше. Наверное, еще не время.
Николай как-то странно поглядел на меня. Его взгляд словно говорил: ты прав, еще не время говорить о сокровенном.
Между тем на столе появилась банка с медом и добрый каравай хлеба. И это еще не все! Помимо продуктов сообразительный Николай принес нам вилки, ложки, тарелки и две кружки. Так кстати!
У нас не было ничего (кроме книг, пачки чая и зубных щеток). И тот же чай мы пили с одной банки по очереди. Мы просто не знали, как благодарить Николая. И решили, что наш благодетель не уйдет от нас живым, если не потрапезничает и не почаевничает с нами. Николай не отказался.
Поев от души, заварили крепкий чай. Плотная еда и чай с медом заставили взглянуть на все наши проблемы не торопясь, философски.
Отец Иван вкратце рассказал о наших злоключениях и попросил Николая описать нам все, что здесь происходит по церковной линии. И что известно об исчезновении отца Василия. И вообще, как он тут служил?
Николай с минуту помолчал, видимо собираясь с мыслями.
– Что касается отца Василия, – осторожно сказал он, – впервые я его увидел у нас, э-э-э, года полтора назад. Правда, в самом начале он появлялся у нас больше эпизодически, приезжал из Черноморки на велосипеде. Занимался с хором, готовил помещение под церковь, иконостас делали.
– Конечно, его ждали. То есть нельзя сказать, что он совсем на пустое место приехал. У Михалыча, который кумом приходиться председателю, мать сильно верующая была. Это она настояла на открытии здесь церкви. Бабулька была очень пробивной. Из кубанских казачек…
– А почему была? – Перебил отец Иван.
– А она, э-э-э, скончалась, скоропостижно.
– Вот как. Странно, – отец Иван задумчиво почесал лоб. – Ничего-ничего, Николай, продолжай.
– Ну, дак, эта бабушка накрутила своего сына и уже вместе обработали председателя. Председатель здесь, как может вы заметили, к вопросам веры весьма равнодушен. Но сумели, убедили и его. Тогда дело и сдвинулось. Да и оно бы никогда и не сдвинулось, без головы. Все ж общественные фонды, деньги, недвижимость в его руках.
– Тут же помещение под будущую церковь нашли. Собрали нечто вроде приходского совета. Опять же дело было не сложное, если за дело сам голова взялся. Более того, даже закупили в городе все необходимое для служения, начиная от нарукавников и кончая кадилом и паникадилом. Иконы, у кого они еще были, поприносили из хат в будущую церковь.
– Чаша для Причастия, то вообще отдельная тема. Чаша у нас, особая реликвия. Некогда она принадлежала Алексеевскому священнику отцу Геннадию, что мученически погиб во время хрущевской антирелигиозной компании.
– Да-да, – воскликнул отец Иван и аж прищелкнул пальцами от возбуждения. – Черноморский батюшка мне говорил, что храм там при Хрущеве взорвали. И до сих пор он так в руинах и лежит.
– Верно так, – спокойно подтвердил Николай и, окинув нас своим ясным мечтательным взором, продолжил свой не торопливый рассказ. – Только храм тот прямо с людьми взорвали.
– Не может быть, при Хрущеве-то и с людьми! Это же не эпоха военного коммунизма! – с жаром сказал я, хотя и подумал про себя, что от чего это не может быть, очень может быть в этой глухомани, все может быть!
– Увы, – горестно вздохнул Николай. – Отец Геннадий видимо так же думал, что с людьми взрывать не решаться. Ни те времена. И поэтому забаррикадировался с несколькими самыми преданными ему прихожанами в притворе храма. Но перед этим он все же, наверное, мистически предчувствовал, что дело может кончиться смертью. Поэтому оставил бабе Марии, на хранение, кое какие церковные вещи и в том числе Причастную Чашу.
– Вот эту Причастную Чашу и принесла в церковь баба Мария. Она очень Ей дорожила. Считала, что Чаша окроплена мученической кровью отца Геннадия. Так Чаша стала святыней для наших немногочисленных прихожан.
– Да, брат Николай, немногочисленных, это сколько? – спросил отец Иван. – Ну, из тех, что постоянно в церковь ходили.
– Очень мало, – с готовностью ответил Николай, – пожалуй, на пальцах одной руки можно пересчитать.
– Ясно. Ну и что отец Василий?
– Да, отец Василий, – сказал Николай и вдруг задумался.
– Ну да, вначале все на велосипеде к нам ездил. Ну а где-то с октября уже полностью к нам перебрался. Вначале, как и вы, в общежитии жил. С хором занимался. Иконостас делали. А потом, в начале зимы, была первая полноценная литургия. А потом он перебрался жить в дом к одной бабке, в общежитии холодно стало. А потом, э-э-э…
– Николай, – терпеливо перебил его отец Иван, – это все детали. Ты можешь конкретно рассказать, что здесь, в общем происходило. Как воспринимали отца Василия. Может, он чрезмерно аскетичен был. Все-таки монах. В общем, что, по-твоему, могло привести к исчезновению отца Василия. Понимаешь, мне важно в этом разобраться. У меня и благословление владыки на этот счет есть. Понимаешь, Николай, очень важно!
– Кое-что могу рассказать, – вздохнул Николай, – но очень бы не хотелось. Понимаете, кто я такой, что бы судить духовное лицо, хотя и не был понят и принят этим лицом. – Николай еще раз мучительно вздохнул.
Отец Иван молча встал и положил руку ему на плечо:
– Николай, дорогой, – тихо сказал он, – мы в данный момент не осуждаем, а рассуждаем. Ведь не шутка же, иеромонах пропал. Войди и ты в наше положение.
– Да, конечно, – согласился Николай, – простите, развел тут нюни. В общем…. Э-э-э. Надо сказать сразу, без осуждения, что отец Василий, хоть и молод был, но очень такой жесткий батюшка. И что удивительно, проговаривал он свои инквизиторские жесткости прямо таки тихим, елейным голосом. Например, говорит той же учительнице, тете Тамаре:
– Вам, дорогуша, не мешало бы двадцать поклончиков. Не можете. Спина болит. Ну, тогда я буду не спать, всю ночь буду за Вас молиться, что б Господь Вас сподобил поклончики делать. Вот. И приходилось, бедной тете Тамаре надрывая больную спину делать поклончики. А то ведь любимый батюшка не будет спать из-за нее.
– Да, строгий был отец Василий. Очень любил епитимии раздавать. И проповеди длинные такие произносил. На мой взгляд, что-то больше похожее на политинформации.
– Темы мне немного знакомые – мировое правительство, масоны, капитал, дьявольская сущность телевизора, нумерация, спайка униатов и раскольников с оранжевой властью, их война с православием… Ну и так далее. В похожем духе.
– Ох, да, темы знакомые, – вздохнул я.
Николай кивнул головой и продолжил:
– Бабки, конечно, мало, что в этих речах понимали. Но слушали и потом говорили всем, что батюшка замечательный проповедник. Чудово так балакает, непонятно, но красиво, як соловей поет. Как ни странно, голове проповеди-политинформации нравились. Иногда он специально заходил на службу, проповеди послушать.
– А потом, зимой, отец Василий объявил войну иеговистам. Перед Новым Годом он специально ездил в город. Привез антисектантскую литературу. Ходил, раздавал ее.
– Собственно иеговистов в Красном Куту мало. Центр у них все же в Алексеевке, а здесь несколько корейских семей и несколько соблазненных ими славян время от времени по хатам журнальчики свои носят.
– Тут отец Василий, что делает на Крещение? Отказывается святить дома, в которых эти самые иеговисткие журналы. А это большинство хат. Скандал был, конечно. Те, кто не успел эти журналы попрятать, сильно обиделись на отца Василия.
– Тогда же и первое столкновение с иеговистами у него произошло. Они прямо в церковь приходили, кричали, что он не имеет права мешать им свидетельствовать. А отец Василий при всех назвал их опасной тоталитарной сектой.
– Потом, весной уже, вот где-то в это время, то есть, год назад, пожалуй, самое интересное произошло. Один из корейцев-иеговистов обратился в православие. А с ним и несколько человек из славян, что пахали у него на поле.
– Это, конечно, был триумф отца Василия. Здесь он действительно как миссионер показал себя. Но это, опять же, на мой взгляд, не очень хорошо сказалось на его душевном облике. Он стал еще более жестким и нетерпимым. Жить переехал к новообращенному корейцу, благо тот жил отдельно от остальных корейцев, бобылем.
– А тут, после Пасхи, скоропостижно умирает баба Мария. Она у нас была старостой прихода. И отец Василий ставит вместо нее Виктора, корейца новообращенного. Многие из старых прихожан обиделись. Особенно учительница. Тетя Тамара. Видимо сама на место старосты метила. А отец Василий ей сказал, что-то вроде – женщина знай свое место. Вот она и обиделась.
– Но, а дальше, я подробностей не знаю. Был отлучен от Причастия, и даже от своих обязанностей чтеца. В церковь ходил довольно редко. Знаю только, кончилось все тем, что отец Василий, э-э-э, где-то в сентябре пропал. Не пришел на службу. Все вначале думали, что он в городе, не успел приехать. Потом думали, что епископ его по каким-то причинам не отпускает.
– Ездили к епископу и выяснили, что там не было отца Василия. Стали грешить на иеговистов. Кто-то пустил слух, что корейцы ему отомстили за миссионерский успех, куда-то в багажнике машины увезли. И там держат. Ходили даже разбираться к корейцам.
– Те клялись своим Иеговой, что им криминал не нужен. И они в глаза не видели нашего попа. Но им, кажется, не поверили. Еще раза два к епископу ездили. И он пообещал, что скоро приедет новый поп и во всем разберется.
– А староста где? – спросил отец Иван.
– Староста?.. А он исчез толи вместе с отцом Василием, толи сразу после него.
– Ну да, ну да, – задумчиво покачал головой отец Иван. – Хорошо, Николай, а что с приходом, куда подевались люди, что к отцу Василию ходили?
– Тут, странная история. Люди эти в селе. Но о церкви даже слышать не хотят. Все сильно напуганы. Говорят, что… – Николай смущенно покашлял, – говорят, что им приснилось, будто антихрист в образе нового попа пришел в село. И про отца Василия расспрашивал.
– О, Господи! – с мукой в голосе воскликнул отец Иван, – они, что, снам верят?!
– Всем одновременно, в одну ночь приснилось, – уточнил Николай.
– Вот она, батюшка, сельская магия, – сказал я, – которая… ладно, промолчим.
– Очень тревожный знак, – вздохнул отец Иван. – Получается, теперь мне не только приход собирать, но еще доказывать, что не антихрист… Полный бред! Что здесь творится, безумие!.. Хорошо, а что ты сам обо всем этом думаешь?
Вместо ответа Николай порылся во внутреннем кармане своей ветровки и извлек оттуда небольшой сверток. В свертке был поручь, или нарукавник, который одевается священником на руку, поверх рясы.
– Ого, – сказал отец Иван. – Откуда это у тебя?
– Это я нашел… возле Брамы.
– Возле Брамы!
– Возле Брамы, – подтвердил Николай.
– Итак, ко всему добавляется еще и Брама. Этого тоже следовало ожидать. Конечно же, Брама! – отец Иван даже зачем-то хлопнул в ладоши.
– Николай, а ведь ты очень смущаешься, когда разговор заходит об этой аномальной зоне, Браме, – продолжил отец Иван. – Не сложно догадаться, что весь твой конфликт с отцом Василием был именно на почве этого.
– То есть, суровый иеромонах Василий отлучил тебя от Причастия и от обязанностей чтеца в церкви именно потому, что ты ходишь на Браму. И, наконец, где мы познакомились? Возле Брамы.
– Да, Николай, – встрял в разговор я, – помнится, ты там ключик искал.
Николай смущенно опустил глаза:
– Именно в тот день, когда вы меня там увидели, я и нашел… нарукавник. Нашел сразу за Брамой. Потом перед ней решил поискать. И тут вы меня и увидели. А насчет ключика, что мне оставалось делать. Если б сразу все рассказал о находке, боюсь, вы бы меня не так поняли.
– Не переживай, дорогой мой Николай, – отец Иван улыбнулся. – Я не иеромонах Василий. Епитимии на тебя накладывать не собираюсь. Наоборот, рассчитываю, что так, как ты нам хорошо церковную ситуацию обрисовал, так и об этой самой Браме расскажешь. Под свежую чашечку чая, конечно.
– Ну и что б тебя совсем не смущать, Дима поведает сейчас, что он там возле Брамы пережил. А ведь он у нас еще тот борец с антихристовым духом… был. А я пока чаек сделаю.
– Не обращай внимания, – сказал я изумленному Николаю. – Это батюшка шутит. А насчет Брамы случилось следующее….
И я рассказал все, что пережил в тот день возле «холмика с вынутой серединой». И о приснившимся мне в прошедшую ночь сне. Все рассказал.

Своё Спасибо, еще не выражали.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 80
     (голосов: 1)
  •  Просмотров: 1114 | Напечатать | Комментарии: 0
Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.