Нам немало отпущено-дарено, Книга мудростью опечалена. То, что ищем по жизни отчаянно Ожидаемо, чаянно. Кто летит-не боится падения, Ключ к разгадкам-сердец откровения. Повесть пишется с продолжением, Палый лист-суть главы завершение. Ценна Истина, сказана шепотом, Мы богаты не золотом-опытом, В срок посев-к урожайности осени, Наша карма

День накануне Ивана Купалы

| | Категория: Проза
ЧАСТЬ I
Глава I
За свои долгие и богатые событиями десять лет жизни Стасик ни когда не видел свою спокойную милую маму такой обиженной, расстроенной и рассерженной одновременно, как в то утро, в середине мая. Тогда, после трёхдневного перешёптывания с сыном отец попытался, как можно мягче донести до супруги мнение командования в отношении его, отца, летнего отпуска. Мама рассердилась так, что случился серьёзный разговор.
- Я так и знала, - сказала она горько, - так и знала, вот мы всё говорили, говорили, планировали, как с деньгами, как чего, а я знала. Я чувствовала, что всё в пустую, всё, ничего не получится.
Отец и сын не вмешивались. Молчали, напустив на себя тихую бестолковость подневольных людей.
- Ведь обидно как! До слёз! Ещё бы! Опять ты! Конечно! У всех причины – море причин, а у тебя ничего, ты один. На весь флот. Ничего и никого: ни семьи, ни ребёнка, ни больной спины. Одно море.
Папа хотел возразить и открыл, было, рот, но, подумав намного, аккуратно закрыл его.
- А главное, так всю жизнь! Мы всё время живём и ждём чего-то. Ждём, когда ты вернёшься из похода, ждём, когда зима закончится. Ждём, когда ты снова уйдёшь, чтоб вернуться, ждём лета, ждём тепла, ждём отпуска. Все ждём. А они? Раз-два и решили! Разве ж так можно? Так поступить…
Похоже, у мамы не хватало слов. Она села и, не морщась, не закрывая лица руками, начала плакать.
Стасик, увидев бусинки слёз, что наперегонки побежали из маминых глаз, и тут же почувствовал, что у него защипало в носу.
Ему сразу стало жалко маму, себя, отца. Стало жалко отцовского летнего отпуска - что он, как это иногда бывает у военных, неожиданно переносится на неопределённо-отдалённый осенне-зимний период. А сколько было планов, надежд, разговоров! Стасик замер, борясь с желанием хлюпнуть носом. Отец же, наоборот, словно мамины слёзы помогли ему собраться с мыслями, с преувеличенным рвением двинулся на кухню, принёс воды в жёлтой чайной чашке и, присев у кресла начал успокаивать жену. Он бормотал ей что-то ласково, будто она была маленькая и глупая, а он – большой и умный. При этом он всё пытался угостить маму водичкой, словно попив, она тут же успокоится, а вопрос решится сам собой.
- Что делать? Надо, Марусенька, надо. Кто знал, что этот бродяга Иванишин умудрится на ровном месте ногу сломать? Ну, совершенно на ровном! По пирсу шёл, представляешь? Шёл, шёл, упал, очнулся – гипс. Вот где беда. Вот кого жалеть надо. У него жена с дочкой ещё зимой уехали. Что я тебе говорю? Ты же в курсе: у девочки аллергия, страшная, причём. Вот как Сашке теперь? Выйдет на костылях из госпиталя, на трёх ногах, а квартира – на пятом. Он ведь тоже думал – последний поход перед переводом, у девочки его – ну, ты сама знаешь…
- Да не аллергия у неё! Астма! – взорвалась мать. – Это у меня аллергия на твою службу, на Север твой Крайний! На походы эти! Когда всё это кончится?! – запричитала она, подвывая.
- Ты попей, попей, Манечка. Попей, - твердил отец, всучив, наконец-то, матери чашку.
И, коленопреклонённый, полез обниматься.
Стасик втихаря потянул подсыхающим носом и повернулся к окну, стараясь не слушать, о чём говорили родители.
Суббота – парко-хозяйственный день. Мичман Кириканич с вверенным ему подразделением боролся с прошедшей зимой. Бороться было с чем: на календаре – май, а снеговые кучи вдоль дорожек и плаца почти не осели. Их расковыривали, часть разбрасывали, часть увозили на тачках и волоком - на большом листе фанеры - за автопарк, в глубокий ледяной провал, где снег лежал и зимой, и летом. Севера.
Сзади слышалось убеждающе:
- Да, да, обещали. Поедем всей семьёй. Горы, красотища! Новый дом отдыха, кормят на убой. Наши никто ещё не был. Комдив сейчас едет, ну, через месяцок, а как я вернусь, путёвка – наша. Встретим Новый год. Ничего делать не надо – на всём готовом. Стопроцентный отдых. Захотела – иди, гуляй, захотела – сиди, читай. Природа кругом, горы, лес, фуникулёр, лыжи, сани, снега море. Стаське понравится. Слышь, сын?
Стас повернулся вполоборота.
- Снег! – обречённо вскрикнула мама. – Опять снег!
Плесканула разлитая вода, чашка упала на палас, но не разбилась, а, боком-боком покрутившись, остановилась у ножки столика.
- Ты что, смеёшься! Или не понимаешь? Нет, это просто издевательство какое-то! Порадовал, называется! Снова снег! Что мне твоя путёвка?! Что мне твоё питание?! Я не могу больше! Сколько можно видеть это белое безмолвие! А потом – ну, ладно ты. Тебе сказали - ты козырнул и пошёл. Ну, ладно - я! Но мальчишка-то в чём виноват? Нельзя же так, он должен бывать на солнце! Он растёт! Это же форменное безобразие! Как ты этого понять не можешь? Снегом удивил!
Папа, сидящий на полу, поджав губы, значительно кивал головой. Всем своим видом показывая Стасу, что мама, несомненно, права: ребёнок растёт, и это безобразие. Оба они – и отец, и сын - уже готовы были улыбнуться, но мать, бледная от слёз и возмущения, стукнула сжатым кулачком по тёмному, видимо, мокрому пятну на юбке:
- У тебя всё шуточки, всё отговорочки. Мы живём на вечной мерзлоте. Мальчишка годами не видит солнца. Когда мы были на юге? Первый и последний раз - два года тому назад. Тогда ему было семь, а сейчас почти десять. А он не щенок, он – ребёнок! И не только мой, кстати. Ему нужен витамин Д – для роста. Ты же ничего не хочешь знать, кроме своей службы. Тогда, когда мы побывали на море, он всю зиму не чихнул, не кашлянул, а эта, последняя зима: грипп, отит, тонзиллит два раза, у него прыщи, у него сыплются зубы.
Папа вздохнул, собираясь вклиниться и что-то сказать, но слова ему не дали.
- Да, всего одна пломба, но ему только десять лет. А что будет ещё через два года?
- Ну… - потянул отец, - через два года…
- Да, через два года нас должны перевести отсюда, но здоровье-то, здоровье его закладывается сейчас, сегодня, а он белый, как полярная сова.
Мужчины потупились и даже слегка приуныли, осознав весь трагизм дальнейшей Стасиковой судьбы. Хотя жёлтые глаза папы по-прежнему были разбойничье весёлые, и Стас старался не глядеть в них, чтобы не фыркнуть.
«Ребёнок должен видеть солнце… А что здесь – лета не бывает, что ли? Мало ли, что Заполярье, зима только десять месяцев».
Помолчали. Но мама была не из тех, кто сдаётся без боя. Она повздыхала тихонько, повздыхала, подумала, сведя на переносице тонкие брови, и, отрешённо глядя в одну точку, сказала то, чего ни муж, ни сын от неё совсем не ожидали.
- Поскольку Стаськину путёвку в лагерь мы сдали и требовать её назад и поздно, и некрасиво; поскольку к бабушке в Нерехту его посылать нельзя – у бабушки сердце,- то мы сделаем вот что: мы дадим… Нет, мы вызовем на разговор тётю Валю, ту, у которой «бункер». Я помню, она говорила, к ней присылают знакомые детей. Надо поговорить с тётей Валей - это добрая женщина. И если она согласится взять Стаса к себе хоть на месяц, хоть на две недели, то мы должны отправить его к ней, туда, на юг, на море. К нормальному тёплому морю, на фрукты, молоко и солнце.
Мама говорила, а ладошка её отрешенно, словно сама по себе, старательно заглаживала складочку юбки на колене, там, где было мокрое пятно; закладывала и заглаживала, закладывала и заглаживала.
- Маняшенька! – завопил отец, - солнышко моё! Умничка! Я так и знал, что ты что-нибудь придумаешь. Я даже Стасу говорил: мама у нас – голова, она обязательно найдет выход и что-нибудь придумает, скажи, сын?
Папа снова был коленопреклонённым перед сидящей в кресле мамой, но, протягивая одну руку к Стасу, словно призывая того в свидетели, в то же время яростно подмигивал ему и корчил дикие гримасы. Стаська не помнил никаких таких слов о маминых способностях, зато вспомнил, что отцу недавно на футболе здорово залепили по коленной чашечке. И мама лечила его синей лампой и парафином. Поэтому он поторопился помочь папе встать на ноги, но в начале они все трое дружно расцеловались. Папа поцеловал маму, мама поцеловала папу, а потом родители, оба, с двух сторон, звонко поцеловали Стасика.
Поцеловавшись и порадовавшись, что всё так славно придумалось, дружная семейка уже хотела идти завтракать, но мама вспомнила о чашке.
- Если разбитая посуда – к счастью, то неразбитая к чему?
- Всего и делов-то! – низким голосом загудел отец. – А ну-ка, сына! Дербалызни эту упрямицу – всё одно последняя из сервиза.
Мама хотела, было, сказать, что не последняя, мол, есть ещё три блюдечка, но промолчала. На счастье, так на счастье.
Стасик наклонился и, подобрав сиротливо лежавшую чашку, с удивлением обнаружил, что она, до этого целёхонькая, беззвучно развалилась у него в руке. В великом изумлении Стас раскрыл ладонь и показал родителям два аккуратных, почти одинаковых осколка.
- Гигант! Жаботинский! Лёгким движением руки! А ты, Маруся, говоришь, что он у нас дохленький, - продолжал гудеть тем же голосом отец. – Сын, я тобой горжусь!
Глава II
Зря мама так переживала. Стас прекрасно отдохнул здесь, в Заполярье, прошлым летом. Целыми днями гонял с ребятами. Вернувшись домой минут за десять до маминого прихода, сметал обед, мыл быстренько посуду, а самое удивительное – через полчаса с аппетитом ужинал вместе с мамой. Но потом всё: засыпал на диване у «телика» или с книгой в руках, не осилив и страницы. Да и в походы они тем летом походили, пожили «дикарями» будьте-нате. Причём, очень тонко провели это дело в жизнь. Вначале отпросились на денёк – это без ночёвки, потом – на два дня, это одна ночёвка, через неделю – на три дня, это две ночевки. Такую тактику «барсучата» придумали - поэтапно приучать родителей. А поскольку в то лето у них и у Стасика из родителей были только матери (отцы, как всегда, в своих походах), то выбранный метод оправдал себя полностью. Матери поохали, поахали и не то, чтобы привыкли, но как-то притерпелись.
В этом году Барсуковы-родители своих мальчишек – Петю и Пашу – отправляли в лагерь на всё лето. В этот же лагерь мог ехать и Стас, но отец до последнего был уверен, что он пойдёт в отпуск по графику. И тогда они с сыном проведут лето вместе – поедут сначала к бабушке, а потом на юг. Поэтому от путёвки отказались. Но отец - человек военный, то есть подневольный. Сказало командование, что отпуск придётся отложить - значит, придётся отложить. У матери положение не лучше – отпуск летом бывает только один раз в три года, да и то со всяческими оговорками: «В этом году пойдут Лизочка и Нина, прошлым летом были Елена Владимировна с Женей, а вот следующим – отпустят меня с Ликой».
Мать работала инженером-картографом в пароходстве, где летом, в навигацию, каждый человек был на счету. В эту горячую пору рабочий день иногда продолжался до десяти часов вечера. Зимой же – другое дело, гуляй – не хочу. Потому что зимой порт замерзает, и в море выходят только военные на подводных лодках; а у них карты свои, секретные.
Два года тому назад случилось историческое событие: у отца и матери отпуска совпали. Тогда они ездили отдыхать всей семьёй. Сначала к бабушке, а потом на юг, к сказочно тёплому морю. Мать близнецов Барсуковых, боевая и всезнающая «Барсучиха» - она сама так себя называла - дала им адресок: «Вот такая хозяйка! Вот в таком местечке!» Они отбили телеграмму и всего за полдня, вначале самолётом, а потом автобусом - волшебно-быстрым переменным образом – оказались во дворе у этой самой хозяйки в этом самом местечке.
Хозяйку звали тётя Валя. Работала она то ли маляром, то ли штукатуром, громко и горячо боролась с пристрастием мужа – сапожника-выпивохи - и чутко блюла право на отдых своих жильцов. Сразу по знакомству, не давая оглядеться с дороги, тётя Валя начала убедительно доказывать, что сия приземистая мазанная, с тремя смешными, словно вдавленными в стены, окошками хатёнка есть лучшее жильё для северян, коль они решили отдохнуть в эту пору на юге и остановиться у неё.
- Это ещё мой дед строил. И не смотрите, что неказиста – старые люди знали, что делали. В кирпичном доме либо в пристройке днём не дыхнуть – всё накаляется, даже ночью жарко. Здесь же чистый саман - в любое пекло прохлада. Я вчера её побелила, убрала, как невесту, чтоб вам понравилось. Вы войдите, войдите, - радушно предлагала хозяйка, - сразу поймёте, плохого не советую, чего мне врать. С моря придёте, нажарившись, а тут красота. У меня в этой хате один профессор из Москвы всегда селится, ничего другого ему не надо. Сиеста, говорит, здесь. Он в августе, после вас будет.
Смущённо улыбаясь виду забавного жилища, мама, папа и сын по очереди переступили высокий порог и поняли, что насчёт прохлады хозяйка не обманула. Потому и остались. Пару раз стукнувшись головой о притолоку, отец в сердцах обозвал хатёнку «бункером». Название это прижилось мгновенно. А поскольку домик стоял почти по центру тёти Валиного участка, то «посмотри за бункером», «подожди у бункера» слышалось во дворе целый день.
Это было незабываемое лето! Весь месяц стояла чудная погода. Дважды ночами случались грозы, бурные и громогласные, с мощными, словно тропическими, ливнями. Подобными ночами казалось, что в мир больше никогда не вернутся ни свет, ни тепло. Но солнце, проклюнувшись поутру, в считанные часы согревало, успокаивало и возвращало к жизни промокшую и изметавшуюся за грозовую непогодь зелень, сушило дорожки и делало промытый воздух вкусным, словно добавляло сироп в газировку. Этот воздух пьянил и щекотал в носу, как пушистым пёрышком. И все дети, живущие во дворе, сразу оценили его волшебство и начинали свои «гонялки», не успев умыться. Всё утро, несмотря на грозные окрики матерей и бабушек, они шумели и бегали, находясь в том ликующе-приподнятом настроении, что бывает под Новый год.
- Что вы носитесь, как угорелые? – недоумевали и делали строгие лица взрослые.
На этот вопрос даже Стасик, один из старших ребят, не мог ответить, не мог объяснить свои ощущения. Лишь четырёхлетняя Наденька из Надыма, пойманная за трусики своей молодой расторопной бабушкой, объяснила всё за всех: «Ну, как ты не понимаешь, ба? Ну, это же детство, детство!» И постучала себя согнутыми пальчиками обеих рук по грудке, там, где чуть ниже начинался часто дышащий овальный животик.
Мама всегда была против «гонялок»: она считала; что подобные действа обязательно заканчиваются травмами и слезами. Поэтому она звала на помощь какого-нибудь папу – Стасика, либо кого из ребят, если муж был на рынке. Те собирали детей в шумный табунок и вели на небольшую горку, которая начиналась, как говорила хозяйка, «на задах», за огородом. За этой горушкой громоздилась другая, повыше, а за ней – третья, ещё выше. И так цепочкой, одна за другой, горы тянулись вдоль моря и темнели, уходя за горизонт. А на этой - первой - был запущенный сад, и, говорят, водились змеи; поэтому детей туда одних не пускали. Зато здесь буйно росли две шелковицы – одна белая, другая чёрная. Вкуснее ягод-фруктов Стаська в жизни не ел. Всё, что ни покупалось, всё казалось ему безвкусным по сравнению с шелковицей. Мальчишки забирались на деревья, девочкам наклоняли ветки, и тут, наверное, впервые в это послегрозовое утро, следующие полчаса, мир наслаждался тишиной. Лишь в траве стрекотали вразнобой просохшие кузнечики.
Глава III
В один из походов на рынок папа купил маме шляпку. Со шляпкой были страдания: и перед отъездом, и у бабушки, и по дороге – глядели во все глаза, но не могли присмотреть маме подходящий головной убор. Вот папа по собственному почину и купил. Но, посмотрев на супругу, понял, что он зря это сделал. Мама сказала: «Спасибо, дорогой». И лицо у неё стало несчастным. Хитрый папа начал, как всегда, загораживаться сыном: мол, Стасик сказал, что, если маме не понравится, то он будет носить. Только розочки срежет. Стас, ни сном, ни духом ничего не ведавший, чуть было не подавился творогом, но был награждён за молчаливый мужской союз колпакообразной женской шляпкой с голубой ленточкой и цветочками неведомой породы. Самое приятное было то, что шляпка эта служила ему потом верой и правдой. И как сачок для ловли креветок, и как удобная сумка, в которую тютелька в тютельку помещалась литровая банка с парным молоком. Тётя Валя, увидев шляпку в этой роли, пришла в восторг:
- Какая у тебя авоська! Это ж, наверно, только в Москве можно достать, у нас таких не продают!
Добрый Стасик, уезжая, оставил хозяйке эту шляпку-сачок-авоську, чем доставил ей несказанную радость.
Это было восхитительное лето! Земля и воздух прогревались настолько, что вечерами Стасу казалось, что, сделавшись по-человечески тёплыми, они становились продолжением всего живого вокруг. Земля отдавала накопленное тепло домам и деревьям, а те, в свою очередь, делились им с землёй и друг с другом. А воздух от этого тепла становился плотнее, гуще, и верилось – подпрыгни, пружинисто и неожиданно оттолкнись от тёплой земли хотя бы одной ногой, и ты обязательно, обязательно взлетишь, зависнешь в воздухе, как былинка. Надо только собраться и правильно оттолкнуться – мягко, но решительно. А, оттолкнувшись и воспарив не делать никаких резких движений.
Подобные фантазии приходили Стасику вечерами, под куполом чёрного, удивительно глубокого неба. Такого неба ни дома, на Севере, ни у бабушки в Нерехте он никогда не видел. Ночь была бархатно-чёрной, пахла сладким и глухо шумела прибоем. Небо же казалось бездонным и близким одновременно, и было усеяно мириадами сияющих точек – хоть бери сачок на длинной ручке, потянись, встань на цыпочки и набирай себе звёздочек, сколько хочешь. А они будут покорно попадаться и, задевая друг, друга, сухо звенеть, перекатываясь, как бриллиантики.
Тем летом Стас научился плавать. Дома он не мог ходить в бассейн, как Барсучата – от хлорированной воды у него краснели и слезились глаза. А в море водичка - что надо, голубая и солёная.
Мелководное море сразу вызывало доверие у всех родителей. Но только не у Стасиковой мамы. В первый день она, как верный неводоплавающий спасатель, со строгим видом ходила по берегу вслед за барахтающимся в воде сыном. Во второй – сидела на песочке, подставив солнцу спину, время от времени вытягивала шею и зорко поводила глазами. Ну, а на третий, наконец, улеглась, как все остальные взрослые, на пляже и прикрыла голову полотенцем. Иногда мама поднималась, осматривала землю и воду вокруг, отыскивала своих мужчин и снова клала голову на сложенные руки. Но уже не шумела: «Не лезь глубоко! Вылезай, ты замёрз!» Это означало, что она успокоилась и поверила, что большая тёплая лужа, которую все здесь называли морем, не принесёт бед её семье.
Глава IV
За устройство отдыха сына родители взялись решительно и всерьёз. Срочно была вызвана на переговоры тётя Валя. Стасик с замиранием ждал результата – к южному небу очень хотелось, тем более - по-взрослому, одному.
Только в начале разговора случилась заминка. Взяв трубку, папа успел сказать: «Здравствуйте, Валентина Николаевна. Вы, наверно, нас не помните…», но тут же запнулся и забубнил что-то вроде: «Как же, как же, поздравляем. Как же, как же, очень рады». Папин растерянный взгляд молил о помощи. Мама, видя это, и понимая, что время истекает, а результата нет, забрала у супруга трубку и заговорила в неё чётко и радостно:
- Тётя Валя, голубушка, как я рада вас слышать. Мы вот по какому поводу вас беспокоим.
Папа же с таким видом, будто его достали из проруби, зашептал настороженному Стасу:
- У неё там внук родился, она только что из больницы, вся в эмоциях. Начала мне рассказывать, как всё было, да какого он росту.
И, прислушиваясь одним ухом к щебетанью мамы, что уже решила вопрос и горячо прощалась с тётей Валей, подвёл итог:
- Кошмар.
Вечером, засыпая, Стасик вспомнил очумелое папино лицо и то, что папа очень боится малышей. Когда у соседей в прошлом году родился Дениска, то папа, придя с поздравлениями, даже не вошёл в комнату и на все приглашения отвечал: «Ну вас, ребята, вдруг я на него чем не тем надышу. Нет, не надо. Пошли лучше на кухню». Мама объясняла эту боязнь по-своему: «Отец почти не видел и совсем не нянчил маленького Стаса». То он ходил в «автономку», то ездил на учёбу, то мама болела и вместе со Стасиком жила у бабушки, то отец снова ходил в «автономку». Эту историю сын знал в подробностях. Грустная, если задуматься, была история. Мама говорила, что Стас до четырёх лет не мог понять, что папа бывает настоящий, живой, а не только на фотографии.
А ночью маме приснилась коза. Об этом она рано утром громко рассказывала папе.
- Глаза у неё грустные-грустные, словно собачьи. Смотрит, понимает и ничего не говорит. Представляешь?
Отец, распространяя лимонно-цветочный аромат и похлопывая себя по щекам, заглянул к сыну:
- Подъём! Вставай пришёл! Слышишь, маме приснилась коза. Наверно, потому, что она у нас сама, как козочка. Вот уйдём мы с тобой в моря, а тут объявится серый волк – зубами щёлк.
- При чём здесь серый волк? Это мне просто тёти Валина коза приснилась, - отодвинув его, в дверях появилась мама. – Стас, ты помнишь, как её звали?
Стаська, поддерживая пижамные штаны, топтался, выуживая тапки, и собирался с мыслями.
- Какая коза? Какая тётя Валя?
- Ну, как? Неужели ты забыл? У тёти Вали, на юге, была коза, и ещё была внучка…
- А, да, - начал вспоминать папа, - точно - девчонка была, шустрая такая, на велосипеде училась кататься.
- Совсем не так, - поправила мама, - на велосипеде училась другая девочка – Саша из Оленегорска, а Диночка уже умела, это был её велосипед. А вот козу звали очень забавно. Вспоминайте, вспоминайте! У меня гренки.
И убежала на кухню.
- Козу звали Козюля. Вот что б ты без меня делала, Манюнь? – вслед матери крикнул отец.
И, нарочито вздохнув, добавил потише, словно сокрушаясь:
- Ничего ж не помнит.
- Неверно, - донеслось с кухни. - Тётя Валя назвала козу Маричкой, а дядя Коля прозвал её Контрой за то, что она его бодала. Так и получилось потом – Контрамарка.
Озадаченно вытянув губы, папа поводил глазами вправо и влево и вывел новое заключение:
- Во способности, а! Напишу-ка я рапорт начальству, пусть зачисляют нашу маму в экипаж. Она ж по ощущениям и по памяти любой корабль вычислит, без приборов. Помнить, как звали козу, с которой встречалась три года тому назад! Просто талант пропадает! Талант, закопанный в гренки».
И вновь улыбнулся Стасу:
- С добрым утром, сын! Ты как? Давай, просыпайся. А то у тебя тапки, смотри, опять поругались.
Стасик поменял тапочки и пошлёпал в ванную. И пока умывался, всё вспомнил: про поездку, про козу и про то, что вот ещё неделька, и учебный год закончится, а годовые контрольные, которыми стращали всю четверть, уже написаны. И неплохо написаны. И то, что он счастливый человек. Очень даже счастливый.
Глава V
Странный народ все-таки эти взрослые – после хлопот, подготовки, сборов, наставлений, перед самым выездом в аэропорт, мама с серьёзным видом строгим - престрогим голосом потребовала у Стаса честного слова в том, что всё будет хорошо.
Удобно быть старшим и спрашивать такое с младших. А если что случится, а слово дано? Тут, поразмыслив здраво, можно и вопрос задать: «Вот если я не дам сейчас этого слова? Тогда как? Вещи будем распаковывать? Билет поедем сдавать? И вообще, к чему весь этот шум? И, главное, кто, спрашивается, придумал, чтоб я поехал один?»
Стаська застыл, честное слово давать не очень хотелось. И вовсе не потому, что хочешь, чтобы всё было плохо, просто оно ещё самому пригодиться может, слово это. Но, посмотрев на встревоженное мамино лицо, он прикрыл глаза, и спокойно сказал:
- Мама, я постараюсь, вести себя так, чтобы всё было хорошо.
Видимо, он сказал это как-то ново, непривычно для матери: она растерялась и не стала хвататься за рюкзак, чтобы помочь. Да он и сам с ним управился, зря, что ли, прошлым летом вместе с Петькой и Пашкой по сопкам до восеми километров в день делали. С полной выкладкой – даже дрова на себе приходилось тащить.
Ну, в общем, поехали.
Пассажирами в самолёте были дети всех возрастов с мамами или бабушками. Летела также с двумя молодыми заполошными воспитателями группа ребят. Стасик был единственным, кто ехал один. Посему вёл себя степенно. Покосился раз через плечо на толкущуюся при посадке группу, мол, малявки. Соседкой по креслу в самолёте оказалась одна из воспитателей. Она постоянно вскакивала и придушенно шипела на весь салон: «Шишков! Васильчикова!» Хотя Стасик видел, что всё это зряшное дело. Зато, как только милая стюардесса в пилоточке рассказала о полёте и помогла малышне разобраться с ремнями, как только загудели турбины, и самолёт покатил на взлётку, гомон и вопли прекратились. Позже, когда ребятам наскучил долгий перелёт, и салону вновь грозил небольшой бедламчик, прежняя стюардесса появилась из-за ширмочки и железным голосом объявила о правилах взысканий с родителей непослушных детей – тем только и навела порядок. Больше всего Стасику досаждал сидевший сзади пухлый вертлявый мальчишка. Весь полёт он пинал ногами спинку кресла и хлопал откидным столиком, а грузная женщина, наверно бабушка, всё уговаривала его съесть ножку.
По прилёту, выйдя на трап, Стас не мог сдержаться от восторженной улыбки. Воздух вокруг был не просто другим – он был инопланетным. Пахло так, что хотелось дышать как можно глубже. Хотелось, по-щенячьи подняв голову, вбирать в себя, наслаждаясь, этот сухой тёплый воздух, в котором смешались запахи скошенной травы, нагретого асфальта, степной пыли и бензина. Вместе с запахами на Стаса нахлынули воспоминания трёхлетней давности, но он, не задерживаясь, поспешил на автостанцию. Предстояло ещё три часа ехать автобусом.
В том же автобусе – земля, как известно, штука круглая – ехала знакомая бабушка с пухлым внуком. Только теперь они сидели впереди, и Стаське захотелось отомстить мальчишке. Он упёрся, что есть силы, коленками в спинку переднего кресла. Но потом, застеснявшись собственной мелочности, отодвинулся.
На станции, перед автобусом, говорливые старушки продавали пол-литровыми банками и гранёными стаканами крупную чёрно-красную черешню.
- Мытая, сынок, мытая, - вручила Стасу газетный фунтик с влажной ягодой одна из торговок.
Бабушка пухлого мальчика тоже купила черешню внуку, а теперь всё просила его выплюнуть косточку. Мальчишка же вертелся вьюном, осваивал сиденье и так, и этак, и ничего не хотел слышать. Пока не тронулись, женщина замогильным голосом твердила на весь автобус: «Плюй косточку, плюй косточку».
- Неслух, - вспомнил Стасик страшное ругательство своей бабушки.
Последним вошёл в автобус и сел рядом со Стасом одинокий дедуля. Мальчик приметил его ещё на остановке, когда подавали автобус. У старичка была очень симпатичная внешность. Он был одет в когда-то синие, а теперь выгоревшие и затёртые до желтизны джинсы. Рубашка на нём тоже была выгоревшая, так что клетчатая ковбойская расцветка узнавалась в ней с великим трудом. Зато шляпа у деда была новая, ярко-жёлтая, с загнутыми полями. Только с одной стороны поля загибались больше, а с другой почему-то меньше. Когда Стасик углядел это, то в голове у него почему-то всплыло старинное слово «треух» - хотя он понимал, что треух – это что-то меховое зимнее.
Дедушка стоял в сторонке, в тени большого дерева с запылёнными листьями. Похож он был на доброго сторожа или Летнего деда Мазая, который зайцев уже спас, а теперь принялся спасать раскатившиеся по белу свету глобусы. Потому, что при всей своей ковбойской внешности дед держал в руке не лассо и не уздечку, а округлый объёмный узел. Держал очень бережно. Внешнее полотно узла было чистым, ослепительно чистым и выглаженным – сгибы ткани так и проходили по нему сверху вниз. Казалось, что в узле спрятано что-то живое, с такой осторожностью дед держал его и нёс по проходу в автобусе. Сел он на место не сразу. Вначале, не торопясь, закинул на сетчатую полку матерчатую сумки с напечатанной на ней синим Аллой Пугачёвой. Водрузил поверх сумки свою замечательную шляпу, достал из кармана носовой платок, протёр лоб. И только тогда устроился в кресле.
Свой «глобус» в полотняной тряпице дед бережно поставил на колени и, положив на него узкие ладони свои, прислушался к тому, что там происходит. А, убедившись, что всё в порядке, откинулся на спинку.
На оригинального деда и его груз обратил внимание весь автобус, но никто не сказал ни слова, лишь сидящие через проход парни, пошушукавшись, полезли с расспросами.
- Ты чё, дед, змеюку везёшь? - спросил один, лопоухий, сквозь загар которого проступали частые веснушки.
Второй парень, бритоголовый и не менее загорелый, перевалившись через друга громко (Стасик заметил – здесь все не стесняются и говорят громко) добавил:
- Или бомбу какую, с часовым механизмом.
Дед промолчал, а дружки, словно они были одни в автобусе, начали накручивать, кто во что горазд:
- Мы вот тронемся, а она как вылезет!
- Да как рванет!
- И всех нас того…
- Испачкает…
- И сожрёт.
- А меня есть нельзя - я жениться хочу. К невесте вот еду.
Стасику стало неуютно от таких намёков, потому что в узле - это явно чувствовалось - лежало что-то живое, время от времени оттуда доносился еле слышный шорох. Продолжая прислушиваться, Стас покосился на деда. Тот сидел невозмутимо, прикрыв глаза морщинистыми веками
Заинтересовавшись разговором, непоседливый мальчишка сунул половинку мордашки между спинок, поводил, поводил серым шкодливым глазом, ничего не понял и объявился всей физиономией наверху.
Парни заговорили снова:
- Ты, дед, это - прекращай темнить. Видишь, общественность интересуется – что там у тебя?
«Общественность» натужно засопела курносым носом. Хитрый дед посмотрел прищурившись на Стасика, на любопытного мальчишку, но молчал - тянул паузу.
В автобусе было душно. Хоть все окна и верхние люки было открыты - свежего воздуха не хватало. И тут Стаська почувствовал, что от деда пахнет чем-то вкусным – то ли конфетами, то ли мороженым. Тогда он перестал волноваться, хотя видел, что чуткие руки держат свёрток не просто так, а прислушиваясь.
Шумные парни вылезли со своих кресел, стали, гогоча и перебивая друг друга, требовать от Летнего деда Мазая показать им свой секретный груз. От ребят неприятно пахнуло винно-сигаретным духом. Наверно, поэтому дед заговорил сердито отмахиваясь:
- Отстаньте, колоброды! Счас позову контролёра, он вам покажет. Ишь, к невесте он едет. Да кому ты нужен? Ни одна путная девка с тобой не пойдёт. Не дышите на меня – пчёлы здесь, они ваших запахов не любят».
- Пчёлы! – толстый мальчишка скрылся за спинками.
«Вот чем пахло от деда, - понял Стас. – Мёдом. Но пчёлы! А если вылезет хоть одна?!»
Но бритоголовый уже заговорил примирительно:
- Ладно, дед. Пошутили мы. Ты, значит, рой везёшь? Знакомо дело. У меня отцов крёстный этим занимался, до сорока ульев держал. Большой любитель был.
Дружок его, веснушчатый и ушастенький, не унимался:
- Слушай, отец, я вот ни в жись рой не видел, ну, ни разу. Покажи, а?! В чём они у тебя? - Он коснулся узла кончиками пальцев, - ишь, какая плетушка.
Но дед сердился:
- Не дышите, шалопуты.
Тут появилась приземистая, как бочка на ножках, контролёрша с гнусавым голосом человека, которому приходится много говорить – вот он и бережёт связки. Она отчитала кого-то за багаж, испытующе глянула на Стаса - один едешь? – и пригрозила парням, что, если они будут приносить и распивать спиртные напитки, то она их высадит. А ещё и оштрафует за хулиганство в общественном месте. Для убедительности женщина потыкала указательным пальцем в затёртую повязку с неясными буквами на левой руке и прервала вопли парней по поводу, что мы вас охраняли, мы ночей не спали.
- Дембеля, тоже мне! Порядок для всех один – хоть генерал едет.
Парни, похоже, уже сами были не рады. Они полезли на места, ворча себе под нос.
Контролёрша же, наведя порядок, пожелала всем счастливого пути и вышла. Автобус тронулся.
Все вздохнули с облегчением – в раскрытые окна и люки начал поступать свежий воздух. Стас совсем не помнил этого города. Он с интересом смотрел, как проплывают мимо дома: то городские высокие, то частные - кирпичные или мазаные, утопающие в садах-огородах. И вдруг вздрогнул от резкого крика сидевшего впереди мальчишки. Тот, увидав что-то за окном, когда автобус притормозил на перекрёстке, кинулся ища спасения к бабушке.
- Дикой! Совсем дикой, - ударяя на «о», сказала она трубно. – Да каштан это. Отцвёл уже. Дерево такое, цветёт оно, цветы у него.
Дед-пчеловод, заинтересовавшись, в чём дело, наклонился вперёд.
- Я ж говорю – дикой! Напугал как, - глядя меж кресел, отвечала женщина, шевеля губами, вкруг которых блестели капельки пота. – Ходит только по асфальту. На травку хотела поставить, так он ноги поджимает, боится. Всякой зелени боится. Вон, каштана испугался.
И обратилась к внуку, что барахтался, упрятав ей в живот голову: «Проехали уж».
Красавец-каштан с разлапистыми листьями и потемневшими, увядшими цветами-свечками остался позади.
- Горожане, - старичок-пасечник вернулся в исходное положение и, не отнимая от узла-глобуса чутких пальцев, покивал с пониманием блестящей головой.
Когда выехали из города, и по обеим сторонам дороги потянулись высокие пирамидальные тополя, заботливо белённые понизу, Стасик и сам не заметил, как заснул.

Своё Спасибо, еще не выражали.
Новость отредактировал annacsitari, 7 декабря 2011 по причине теги
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    • 90
     (голосов: 2)
  •  Просмотров: 1248 | Напечатать | Комментарии: 3
       
8 декабря 2011 20:16 Талина Март
\avatar
Группа: Дебютанты
Регистрация: 21.11.2011
Публикаций: 31
Комментариев: 55
Отблагодарили:0
Уважаемая annacsitari!
А что такое теги? А не знаю, правда.
Для меня комп. - это печатная машинка.
Сказка в готовом виде пролежала 5 лет,
а я не знала, что с ней делать.
Искренне благодарю за помощь. Т. М.
       
8 декабря 2011 14:21 Eruption
avatar
Группа: Дебютанты
Регистрация: 9.10.2011
Публикаций: 0
Комментариев: 861
Отблагодарили:0
Согласен с , AntonJurash, - автор категоричен излишне.
Дорогие бездетные читатели, не волнуйтесь и спокойно читайте рассказ!
Рассказ не плохой.

www.482ua.com
482 развлечения для ума

       
8 декабря 2011 00:14 AntonJurash
\avatar
Группа: Дебютанты
Регистрация: 23.12.2010
Публикаций: 0
Комментариев: 157
Отблагодарили:0
А что вы так категоричны по поводу тех, у кого нет детей? По моему достаточно сильная вещь, и не обязательно иметь детей, чтобы все это осознать!
Информация
alert
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.