«…Ма-ма мы-ла ра-му. Ма-ша е-ла ка-шу…» Букварь Исчезло, словно древний мамонт во льдах высоких технологий. Вздыхает сокрушенно мама, перетирая тряпкой слоги. Пылится рама. А может, малая пропажа плывет над манной Фудзиямой молочной пенкой? Дремлет Маша в Стране Чудес, за пыльной рамой - и стынет каша. В сетях - иллюзия улова. Чадит рассвет про

Соучастники

Автор:
Тип:Книга
Цена:149.00 руб.
Издательство:Самиздат
Год издания: 2021
Язык: Русский
Просмотры: 12
Скачать ознакомительный фрагмент
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Соучастники Даяна Р. Шеман Можно ли заменить память? Мужчина рассказывает своей потерявшей память возлюбленной историю их чувства. В этой истории есть русский «Титаник» и Восточный экспресс, кругосветное путешествие и великие политические потрясения. Но что может скрывать воображение? «Соучастники» – роман-фантасмагория о странной любви и предательстве, о столкновении личности с грозной эпохой, о бегстве несчастного человека из маленькой реальности – в большое волшебство. Даяна Р. Шеман Соучастники «– А вы не думаете, душенька, что многое из того, что Отелло рассказывал Дездемоне, просто выдумка? – Что вы? Шекспир был уверен, что все это правда. – Нет. В этом уверена была Дездемона. Но она обманывалась». «Дом, где разбиваются сердца», Бернард Шоу Эпилог (вместо вступления). Ты вошла первой. Лицо отчего-то посветлело, руки – белее бумаги, линии твоих вен – как полоски синие в тетради. Я присел, чтобы успокоиться. – Лицо ваше я знаю, – как не мне, сказала ты. – Но не могу вспомнить. – Ничего. Ничего. Ты опустилась на оставшийся стул. Хотел бы я знать, что за мысли мечутся за постаревшим твоим лбом. Я на мгновение вспомнил: «Как странно… мы замечаем, как стареет наша любимая, но оставляем ей единственное на нас право». Ты была тиха, голову склонила набок и смотрела мимо, в стену. Несколько черных паутинок опустилось на обветренную шею. В надежде я вытащил фотографию и протянул тебе. – Это ты, – заявил я, хоть и знал: ты не слепая. – Да? – Взгляни. Нехотя ты посмотрела. – Мама тебе что-то говорила? – Нет. – Часто воспоминания – это наше наказание, – сказал я. – Ты не согласна? Позже ты спросила, зачем я приехал. – Мне рассказали о тебе, – искренне ответил я. – Что тебя… выпустили. – Я не помню. – И я приехал. Чтобы рассказать, кем ты была раньше. Может, ты не вспомнишь. Но я расскажу, что знаю. Возьми фотографию. Ты ее оставила. Мне оставила. Это доказательство, что я не случайный человек. На обороте – я помнил хорошо – ты написала мелким почерком: «На память. Люблю тебя очень. Твоя Лиса Валентиновна». Ты взяла. Я внимательно смотрел. Словно бы воспоминание тронуло темные губы, а потом – затухло. – Тебя звали Алисой, – сказал я. – Я знаю. – Помнишь, как мы познакомились? Как мы путешествовали? Как были на Эйфелевой башне? – Эйфелева башня? Что это… такое? – Достопримечательность Парижа. Это далеко-далеко. – Я там была? Не помню. – А Эрмитаж ты помнишь? – Это… музей? Большой? – Да. Мы познакомились в Эрмитаже. Ты осторожно шевельнулась. Интереса в тебе не было, скорее бессилие – бессилие человека, который слишком устал, чтобы заботиться о мыслях. Я знаю: ты не вспомнишь, в твоих глазах не мелькнет понимание, белые руки останутся неестественно чужими. Но я расскажу тебе о нашей жизни. И в этой истории никто не любил тебя сильнее, чем я. Часть 1. Рассказ Марка Анатольевича Фейнберга – к Алисе Валентиновне Замятиной. 1. В первый день жизни я встал поздно. Долго я лежал в постели, не хотел вставать, настолько мне было лень. В одиннадцать часов без спросу пришла прислуга: отворила дверь, внесла поднос с моим завтраком – жирная отбивная, салат с искусственным майонезом и коктейль. Ты станешь смеяться, Алиса, но я обожаю искусственный майонез. Мне кажется, он – главное достижение нашей страны. Я встал. Прислуга, успевшая избавиться от своей ноши, поинтересовалась: отчего же я в пижаме? – И вы без галстука, – с недоумением заметила она. Потом она ушла. С аппетитом я позавтракал, но коктейль пить не стал. За отбивной мне пришла в голову мысль: пойти в Эрмитаж. Я, Алиса, не собирался оставаться. Я ждал свой корабль, а пока что слонялся без дела. Минувшим вечером я заглянул на выступление китайских музыкантов, они были хороши. Кажется, это называют новым джазом. Но я не уверен. Африканская оперная школа мне приглянулась больше. Помню, что оделся в светло-серое. До Эрмитажа ехать нужно было трамваем, и я был уверен, что не буду мучиться от жары. Но солнце пекло сильно – стоял июль. Знаешь особенность наших трамваев? Раньше, поговаривают, наши трамваи были переполнены, а теперь в них встретишь от силы пять человек, и то в нерабочие часы. Помню, что вместо обычной шляпы я взял соломенную, с белой лентой. Наивный, я считал, что Эрмитаж заслуживает элегантности. Эрмитаж, каким я его застал, являл собой замечательное зрелище, как бы избыто мои слова ни прозвучали. В нем, к моему огромному удовольствию, почти никого не было. В дальнем зале, название которого я не вспомню, тренировались балерины. Напротив главного входа я приметил прекрасную обнаженную статую Коллонтай. Не знаю, как она себя показывала на службе, но женщиной она оказалась достойной. Я немного постоял, рассматривая ее мраморные плечи. А затем я узнал тебя, Алиса. Ты остановилась поодаль и тоже рассматривала Коллонтай. На тебе было белое, в зеленый горошек, платье с широкой юбкой. Талию захватила зеленая атласная лента. В черных волосах – пушистая заколка. Ты стояла с удивленным лицом, словно забрела в музей случайно. Не скажу, что я влюбился в тебя в первый же момент. Не стану лукавить, милая, – это не так. Вначале мне понравилась тонкая линия твоей розоватой шеи, а как милы были оголенные руки – плотные и изящные одновременно, с мягкими впадинами у локтей, аккуратным сужением к запястьям, а там – чуть округлые кисти, небольшие палочки с зеленым лаком в окончании. Ты не заметила меня. Посмотрев по сторонам с печалью, ты ушла в Фельдмаршальский зал. Я решил оставить бессмысленную Коллонтай и быстрым шагом пошел по твоим шагам. В Фельдмаршальском зале тебе стало веселее. Ты уже спрашивала человека местного, зачем принесли в музей лодку. Вежливо тебе объяснили – и мне тоже, ибо я встал за твоей спиной, – что в этой лодке в 1815 г. Наполеон приплыл в Париж. – О-о-о… – с удивлением сказала ты. – Как хорошо она сохранилась! После ты обратила внимание на меня. Как-никак, я шел постоянно за тобою. Кончиками губ ты улыбнулась мне. Теперь ты стояла напротив «Размолвки» Белмиру де Алмейда. – Вам нравится картина? – поинтересовался я. – О-о-о… – снова протянула ты. – Пожалуй. – Это «Размолвка». Посмотрите, как выполнена. И какая драматическая сцена! – О-о-о… конечно. Тебе стало неловко. Я понял: на знакомство со мной ты смотрела положительно, но тебя расстраивала твоя неопытность в искусстве. Ты была невинна. – Я и сам не большой специалист в живописи, – признался я с улыбкой. – Мало понимаю. Так, смотрю… из интереса. – О, я впервые в музее, – с облегчением сказала ты. – Нравится? – Не знаю. Пожалуй, нравится. Но я чувствую себя… необразованной. – Ничего, бывает. Взгляните, как художник положил краски. Красиво? А как сюжет? – Интересно, чем расстроен юноша? – спросила ты. – Он так безнадежно лежит! А она такая… Она его оскорбила? – Не знаю. Не написано. Мы, обмениваясь впечатлением, ушли к «Долгой помолвке» Артура Хьюза. Поле на картине мне показалось очаровательным, тебе, Алиса, – скучным. Влюбленных мы оба нашли жалкими. По залам мы гуляли с час. Ты разочарованно сказала, что в Эрмитаже мало комнат. Мы словно бы ходили кругами, снова и снова натыкались на лодку Наполеона и грозили столкнуться с Коллонтай из начала. Мне скучно не было, ты меня развлекала своим смехом и неопытными замечаниями. Мы не сказали, как нас зовут. Но я понял, что тебя зовут Алиса. Не знаю, какое чутье помогло мне, но я мысленно воскликнул: «Как хорошо, если бы тебя звали Алиса, Алисочка! Красивее имени на свете нет!» Нет, в тебя я не влюбился. Я был очарован. И, расставаясь, не узнав ни твоего полного имени, ни телефона, я обещал сохранить очарование, выносить его в себе. Окажись ты нежным сном, я бы не пожаловался. Мимолетное чувство, решил я. Вот-вот мне уезжать. Зачем? Лучше сохраню тебя в себе – и без тебя. 2. Поутру, в последний день, меня спросила горничная: – Не хотите погулять? У нас недалеко хороший парк. Я успел узнать, что руководство поощряет сближение с высокими гостями. Мне, конечно же, польстила честь погулять с шестидесятипятилетней женщиной, но из благоразумия я отказался. – Я не был в парке, – заметил я. – С какой он стороны? – А нужно свернуть налево и идти минуты три. Увидите. – Я завтра уезжаю, – ответил я, чтобы она не решила, что я назначаю ей свидание. – Хочу погулять в одиночестве. Там много цветов? – Тюльпаны есть, точно говорю. Она с разочарованием ушла. Я собрался: на мне оказался похоронный костюм с зеленым галстуком, шляпу я взял осеннюю, потому что не смог найти соломенную. Завтрак мне не принесли, поскольку я за ужином жаловался на омлет. Меня сочли странным, без вкуса прекрасного. Уверенно я пошел, как мне объяснила горничная. Хотя я точно следовал указаниям, я быстро заблудился. Разноцветные пятиэтажные дома встали справа от меня, а слева возникла тонкая река; на противоположный берег перебегал деревянный мост, а далее шли грядки с клубникой. У прохожего я спросил, как мне пройти. – Так вон он, парк, – услышал я. – Вы через клубнику идите. Клубнику я любил в детстве, но как-то, помню, от нее у меня опухло лицо. Не знаю уж, чем та оказалась хуже прошлой, но щеки у меня выросли в два раза, полезли на глаза, а те превратились в тоненькие, черные из-за ресниц, щелочки. С того раза клубнику я избегал, как страшного несчастья. Собравшись нынче пройти через нее, я достал из кармана носовой платок и закрыл им нос и рот. Я честно старался не наступать на драгоценные точки на земле. Постороннему могло бы показаться, что я ступаю с осторожностью по минному полю. Но, из-за моего платка, местная сторожиха приняла меня за вора. Подобравшись ко мне сбоку, она опустила на мою голову лопату. Я не упал, но заехал ногою в ее клубнику. – Да что ж вы деретесь? Люди! Человека в бывшей столице средь бела дня избивают! Убедительно она попросила меня убраться. Правда, говорила она на смеси нашего с иноземным, но, поверь, Алиса, лопата – лучший переводчик. Чуть не бегом, словно нарочно давя клубнику, я бросился прочь. Успокоился уже за деревьями. Платок я потерял. Пусть сторожиха повяжет его на лопату, как боевой трофей. Я вышел к обещанным тюльпанам. У них стояла надпись: «Парк 8-го мая». Ниже была информация для желающих совершить экскурсию на металлургический завод. До берега я дошел торопливым шагом. Было солнечно, слепило глаза, и я все надвигал и надвигал шляпу. За шляпой пряталось изобилие зелени. Я все-таки обнажил голову и, обмахиваясь, отправился искать лодку. Внезапно мне пришло в голову: боже, ни разу я не спускался на воду, а завтра мне плыть в Познань! Качка и «морская болезнь»! Не успел я одной ногой ступить в лодку, как мне уже стало дурно, помутилось в глазах. Я не сел, а упал на свое место. Вежливо мне всучили весла. – Счастливо, счастливо! К собственному смятению, я показал себя отвратительным гребцом. Как всякий оптимист, я успокоил себя мыслью, что интеллигенту это не положено. Проплыв метров сто, я с облегчением бросил весла. Лодка застыла, облепленная розовыми лепестками. Так как мне стало жарко, я просто лег и, перебросив одну ногу через край, закрыл глаза шляпой. Ровный свежий запах усыплял меня. Словно во сне, я увидел себя Наполеоном, что на лодке возвращается в Париж. Я вспомнил свое путешествие в Эрмитаж и – тебя. С удовольствием во всем теле я сел – и обнаружил, что умудрился уплыть довольно далеко. Ложился я, заслоняясь от видения зеленого и розового. А сейчас по обе стороны встали опаленные красным и занесенные белым высокие кусты. Ты стояла на правом берегу, и тебя можно было принять за наше знамя. Обтянутые черным ноги ты держала вместе, а выше развевалось алое полотнище, которое лишь мгновение спустя (я был без очков) оборотилось платьем. Прямые черные волосы мешали тебе меня увидеть. – О, это вы, – закричал я тебе. – Как вы? – Кто? Кто это говорит? – с протестом сказала ты. Я назвался. Это было бессмысленно: моего имени ты все равно не знала. – А, вы, – открыв глаза, сказала ты. – Не жарко вам? – Нет-нет. Вы одна? – Да. Вы дальше поплывете? – Не знаю, – честно сказал я. – Наверное, я поплыву обратно. – А можете довезти меня? Я ногу страшно натерла. Вот, сидела тут, ждала, пока полегчает. Нет? Очень мне хотелось услужить тебе, но я испугался: вот как ты поймешь, что я не умею грести! – Понимаете… – с сожалением начал я. – Я вас совсем не знаю… Ничего глупее я сказать не мог. – А разве мы не знакомы? – весело спросила ты. – Вы заставляете меня делать невозможные вещи. – Нет-нет, что вы. – А если меня нужно спасать… – с азартом настаивала ты. – Вот, окажись я в смертельной опасности, вы бы тоже сказали: «Я вас совсем не знаю»? Я, скажем, не умею плавать. Хотите – покажу? И, к моему изумлению, ты полезла в реку. Платье намокало: широкое, оно расплылось страшным кровавым пятном на поверхности. Не забравшись и по пояс, ты внезапно как бы рухнула, вся спряталась в колышущемся зеркале. В страхе я схватился за весла. Не знаю, как я смог, но через полминуты оказался близ тебя. Протяни я руку – и смог бы сжать в кулаке расплескавшуюся «кровь». Но ты вынырнула быстрее, со смехом бросилась в меня. – О, решил, что я не умею, не умею плавать! Я – не умею плавать!.. Я еле справился с тобой. Тяжелая и влажная, ты ко мне прижалась. Растревожил меня хлопок – должно быть, у кого-то лопнул шарик. С испугом я сел в лодке, шляпа упала с моих глаз. С сомнением я взглянул на свои руки – и в них не было твоего платья. Я заснул, опьяненный светом. 3. На корабле я оказался в половине второго. При мне был чемоданчик, в нем – несколько книг, рукописи и разбитый чайник из отеля (хорошая примета). Не успел я ступить на корабль, как меня облили одеколоном. – Чтобы всем было приятно, – услышал я. Женщины сами выбирали, в чем «ополоснуться». Маленькая светловолосая расплакалась от разочарования, узнав, что «Москва» закончилась; после согласилась, чтобы ей на голову вылили флакон фиалковой воды. Моя каюта нашлась на втором уровне. На двери ниже плана спасения висела табличка: «Просим в ресторан приходить босиком. У нас новый паркет». Мысленно я перекрестился. Обустроился я быстро. С облегчением я обнаружил, что еще здоров. С полчаса я провалялся на постели, позже встал и решил прогуляться по палубе. Корабль был высок и строен, я бы даже сказал, изящен. В нем мне безусловно нравились белизна и «нелюбовь к солнечному свету»: везде расставили зонтики, чтобы путешественники не беспокоились о красоте своей кожи. Помню, я слышал, что на Балтике особый отвратительный загар, что имеет наглость держатся полгода, делая тебя похожим на племенного альбиноса. Назвали же нашу величественную посудину в честь стряпчего князя Петра – «Титан Рона». Тебя я не узнал. Ты стояла ко мне спиной, руками обхватив перила. На тебе некрасиво сидело длинное полосатое платье, волосы ты убрала за соломенную шляпку. Лента, переброшенная через правое плечо, трепетала белой летучей мышью, набрасывалась на попутчиков, а те от нее отмахивались. Я прошел мимо, размышляя о своем. Ты меня окликнула: – Здравствуйте. С легким раздражением я оглянулся. Я успел забыть твой голос. Сигарета с красным уголком на меня уставилась. Ты курила самым непристойным образом. – Здравствуйте, – сказал я. Мы смущенно помолчали. – Это вы, – сказал я, чтобы не молчать. – Конечно. Что же в этом удивительного? Мне захотелось поскорее уйти, но ты меня остановила: – Как же вас звать? – Фейнберг, Марк Анатольевич. – Алиса Валентиновна. – Ты протянула руку. – Замятина – моя фамилия. – А, – с радостью воскликнул я. – Вы случайно не та женщина-физик? Я слышал, о вас говорили. Что вы поплывете на «Титане». Это невероятно! Я так счастлив с вами познакомиться! – Вы любите физику? – поинтересовалась ты. – Нет-нет. Ничего не понимаю. Меня выгоняли из класса за то, что я не мог запомнить, что такое коэффициент полезного действия. Вы, наверное, станете смеяться. Ты улыбнулась, и неожиданно мне стало тепло и хорошо с тобой. Как в музее, мне захотелось взять твою руку и просто о чем-то говорить, не пытаясь быть лучше, чем я есть. – Вы не курите? – спросила ты. – Нет. – А пьете? – Временами. – А кем же вы работаете? – со смехом спросила ты. – Я… человек свободной профессии. – Вы работаете в правоохранительных органах? – спросила ты. – Нет, нет. Я печатаюсь в журналах. В «Вымысле». Я поэт. – О, – с уважением сказала ты. – Вы любите стихи? – Люблю?.. Очень. – Ты покраснела. – Раз вас печатают в «Вымысле», значит, вы очень хороший поэт. – Хотелось бы в это верить. Кстати, что вы курите? Ты показала мне пачку германских сигарет. С удивлением, вспомнив школьные уроки, я прочитал на ней: «Куря, ты поддерживаешь наше производство. Будь ответственным гражданином!» На пачке был нарисован интеллигентный юноша, который соблазнял противоположный пол красотою курения. – Интересно, – сказал я. – Это на всех пачках написано? – Разное бывает. У меня в каюте валяется пустая пачка, на ней… «Не беспокойся: эта жизнь убьет тебя раньше курения». Все законопослушные граждане Германии оттого много курят и пьют. – Кто вам сказал? – Я работала в Германии, – просто сказала ты. Пока мы искали, на что присесть, я старательно вспоминал статью о тебе в «Вымысле». В газетах тебя называли великим ученым, первооткрывателем. За тобою закрепилась слава «военного работника», ты помогла нашей стране создать новый тип оружия. Я постеснялся спросить, сколько тебе лет. «Наверное, ей двадцать пять или около того, – сказал я себе. – Странно это, если вспомнить, на что она работала». Я сел с тобою, головою опрокинувшись в небо. Твоя белая лента обхватила мою шею. – Далеко вам, Алиса Валентиновна? – До Риги. А вы куда? – В Познань. Вы путешествуете, по работе? – По личным делам. Я выхожу замуж. Из Риги еду в Париж, там меня встречают. – А-а-а… С любопытством ты взглянула. – Я так, Алиса Валентиновна… путешествую. Я решительно не знал, что говорить. Нужно было встать, но твоя лента крепко держала мою шею, и я боялся: пошевелись я, она сильно меня «поцелует». 4. Я человек не мстительный. Но вечером мне захотелось отомстить твоей ленте. Я чувствовал: всем смешно от меня. Оставшись за разговором с зеркалом, я разозлился и на тебя тоже. Я понимаю: красноватая полоса у меня на шее очень смешна, и вот тебе можно было посмеяться. Разве ты – не человек? За завтраком ты была тиха. Ты полулежала на диванчике в ресторане, показывая ноги. Широкая зелено-бежевая юбка – на середине бедер. С тарелкой супа я пришел на твой диван и, не спросив, попытался сесть на твои босые ступни. – Собираетесь сделать мне массаж? – поинтересовалась ты. – Эм… что вы читаете? На обложке книги нарисовали кубики. Выше написали: «Мультивселенная во всем ее многообразии». – Это новейшая работа, – сказала ты. – Открытие мирового уровня. – А… можете объяснить… на пальцах? – Ну, как сказать… – Ты растерялась. – Понимаете, Эйн-Аше смог доказать существование квантовомеханических… а-а-а… ну, что есть иные Вселенные. Вы читали «Математические основы квантовой механики»? – Не имел чести, – ответил я неловко. – А, конечно. Вы не обязаны разбираться в квантовой физике. Понимаете, открытие Эйн-Аше означает, что мы живем в мире, который имеет свойство постоянно рождать новые миры. Есть знаменитая собака – уж о ней вы слышали! – которая одновременно была как бы «жива» и «мертва». Но сейчас мы понимаем, что нет одновременной «жизни» и «смерти». Собака просто разделилась, и в одном мире она «жива», а в другом – «мертва». Мы не знаем, в каком именно мире мы живем, будет ли в нем собака «жива» или «мертва». Но мы точно знаем, что иной исход обеспечен собаке в другом мире. Понимаете? Эйн-Аше доказал, что мы можем и должны существовать в ином мире, но в другом качестве. Я-Алиса и она-Алиса одинаково реальны с точки зрения современной физики. – А кем бы вы хотели быть в ином мире? – полюбопытствовал я. – Я… хотела бы научиться… понимать искусство, – немного стесняясь, сказала ты. – Этому можно научиться и в нашем мире. – Я пытаюсь, – улыбнулась ты. – Но знаю, что не смогу. Наверное, увлекательно любить искусство. Вы – большие фантазеры. – А вы – нет? С искренней благодарностью ты рассмеялась. Я дернулся – и пролил остаток супа на твои голые ноги. 5. С палубы мы ушли в семь часов, чтобы успеть до ужина на спектакль. Дважды в день в маленьком театре давали пьесу «На дне». Легкое ты сменила на элегантное. Так я узнал, что ты любишь опалы в серебре. Пышное платье твое не помещалось в кресле. Ты читала программку. Лицо твое сморщилось. Ты пыталась постичь смысл искусства. Чуть наклонившись, я смотрел на твердое твое плечо. – Вы, Алиса Валентиновна, раньше Чехова читали? – О-о-о… – Ты опять смутилась. – Помню, пыталась… длинный роман о войне. Но там все женились, бесконечно женились. Не знаете, кто женился на Алине? Сергей или Виталий? – Виталий. – Почему? Она любила Сергея… Я путаю? – Нет, не путаете. Увы, часто мы женимся не на тех, кого искренне любим. – «На дне» тоже о любви? – Узнаете. Мы помолчали. – Кто он… человек, который вас встречает? – Он физик, как и я. – Вы влюблены в него? – Конечно. Мы поселимся в Москве. – Алиса Валентиновна из иной Вселенной тоже влюблена? – Не вижу ничего плохого во флирте, – сказала ты. Ты чувствовала тайным женским чутьем, что вгоняешь меня в уныние, но наслаждалась этим. Есть в тебе, остается некоторая нотка доброго садизма. Спектакль начался за опущенным занавесом. Выключился свет, забили африканские барабаны. Ты отказывалась понимать, как можно играть за занавесом. Напрасно я объяснял, что в хорошем театре первый акт обязательно играют с опущенным занавесом. Это, именно это побуждает одних заранее ознакомиться с текстом пьесы, а иных привлекает к работе воображения. – Поймите, дурной тон – показывать первый акт, – шептал я. – «Титан Рона» не может себе позволить быть некультурным. Тут почтенная публика. С глупым выражением ты была красивее прежнего. Наклонившись к тебе, я пересказывал тебе содержание пьесы. В первом акте возвратившийся из Швейцарии студент-врач пытается найти деньги на свадьбу сестры с богатым женихом. Он решает зарезать скальпелем бывшую чиновницу, по слухам разбогатевшую в жирные служебные времена. Но скальпель у него ломается, когда он делает спасительную операцию бедной лягушке. И он вооружается скалкой и бежит к своей жертве. Тут внезапно зажегся свет, взвился вверх занавес – и ты в ужасе вскрикнула. На сцене, в шикарном интерьере, главный герой лупил по голове тетку, одетую со вкусом княгини. Наконец она упала, заодно стукнувшись затылком о спинку дивана. И занавес упал. – Отвратительно! – сказала ты. Второй акт прошел спокойно. В третьем главного героя должны были убить, о чем любезно сообщала программка. Ты не понимала, зачем нужно убивать этого героя. В итоге смерть его ты нашла нелепой: его застрелил на дуэли другой молодой человек, а причиной вызова было нереализованное желание – самому убить чиновницу. – Почему в искусстве любят смерть? – поинтересовалась ты. – Пока наука не ответит на вопрос, что нас ожидает после смерти, искусство будет любить смерть. Искусство любит скрытое. Неизвестность. – Как поэт, вы любите смерть? – Как поэт? Пожалуй. – А как человек? – Я признателен, что она есть, – ответил я. – Вообразите, каким страшным был бы мир, если бы в нем не было смерти. Много несчастных и тяжелобольных любят ее. – Вы многих хоронили? – Всех близких. А вы? – У меня мама, – сказала ты. На палубе мы сняли туфли и пошли на ужин. Сверху уже лаял гонг. 6. «Морская болезнь» у меня началась на второй день. Сначала заболело горло, что я приписал усталости и эмоциональному напряжению. Затем появился насморк. На третий день я проснулся весь в поту, со слабостью во всем теле. Говорить я, казалось, разучился. Я попытался позвать стюарда, но вместо голоса обычного услышал животный слабый хрип. За дверью собирались пассажиры, на ходу сбрасывали туфли. Их здоровые слова я различал с ненавистью к ним. Если бы я мог громко выругаться, я бы тут же это сделал. Но ругаться больным шепотом – утешение ничтожное, этакое дополнительное унижение своего достоинства. «Но не могут же меня тут бросить! – мысленно прохрипел я. – Кто-нибудь заметит, что меня нет, пойдет проверит! А если я умираю? Или уже умер?» Надежды мои оказались глупыми: часа за три, что я валялся, никто обо мне не справился. Поминутно я сморкался в длинный платок, найденный мною в тумбочке. Горло ныло, как у умирающего от жажды. На полчаса, наверное, я заснул, а очнулся с воем в голове. Я понял, что у меня поднялась температура. Собрав последние силы, кое-как я сел. Чтобы встать, я уцепился за тумбочку. Дверь с враждебностью ждала моей атаки. Победив ее, я вывалился в мир. Там меня и нашли – лежащим на полу, без сил, задыхающимся от невыносимого кашля. Сильные мужчины перенесли меня обратно на постель; затем мне принесли воды и посоветовали лежать с закрытыми глазами. – Может, лучше вынести его? Может, посмотрит на горизонт – и все пройдет? – Ничего, так отлежится. Боже, как мне хотелось в это мгновение их смерти! Не знаю, сколько я лежал. Несколько раз я вставал, чтобы добраться до уборной, но после, возвратившись, я не мог с час отдышаться. Внешнее представлялось мне опасным, мое тело постоянно было в напряжении, словно ожидая нападения. Кашель душил меня. Бывало, я засыпал, но пробуждался от любого случайного стука, любого голоса за дверью. В одну минуту я начал молить Бога, чтобы он забрал меня. «Нет, жить так невозможно!» И в третий день моей болезни я лежал, но теперь стал интересоваться посторонней жизнью. Моя ненависть прошла, сменившись завистью. Я ловил мелкие обрывки разговоров и в своем воображении додумывал. Я попросил принести мне бумагу и что-то накалякал в уголке. Снова не ел, а только пил. От голода у меня кружилась голова. В Минске и Осло мы потеряли четверть пассажиров. На корабле стало больше места, о заболевших (а я был не один) вспомнили и начали заботиться. На шестой день ты пришла ко мне. Я, должно быть, спал. Проснувшись, я взглянул на часы: половина пятого, светло и ярко. Твои слова сталкивались со словами постороннего. Я прислушался. – Но мы уже останавливались в Осло. – Нет, гражданка, то был Копенгаген. А сейчас Осло. – А я уверена, что в Осло мы были! – Вам показалось. – Безумие какое-то! Мы так никогда не доплывем! Я должна была прибыть прошлым вечером! Ты вошла ко мне, клетчато-полосатая нежность. – Можно? – вспомнив, спросила ты. – Нет, – ответил я. – Но я уже вошла. Нашлись у тебя красные маки и блюдечко с медом. – Это я вам принесла. Марк Анатольевич, вы как? – Плохо. – У вас «морская болезнь». У Валерии Николаевны тоже. – А кто это? – Валерия Николаевна? Пассажирка. Мы с ней подружились. Ей поплохело позже. Я промолчал. – Вы любите цветы? – спросила ты. – Пожалуй. А вы? – Нет, – решительно сказала ты. – Почему? – Они… не люблю, что их срезают. Мы убиваем их. – Вы не любите, когда человек вмешивается в жизнь природы? – Наверное, – медленно сказала ты. – Мне непонятно, отчего многие представители нашего вида считают природу своей прислугой. Боюсь, правило считать человека хозяином этого мира сослужит нам плохую службу. – А зачем вы принесли цветы мне? – Но вам они нравятся, – ответила ты. – Скажите… – Вам лучше, – заметила ты. – Да. Скажите, а творчество и воображение – это тоже вмешательство в жизнь природы? – Почему? – спросила ты. – Фантазии не плохи. Никому они не навредили. – Думаете? Я знал человека, который был одержим фантазией. Он совершил ужасное, чтобы преодолеть жизнь и целиком уйти в свое воображение. Воображение очень притягательно. – Не замечала, – перебила ты. – Вам лучше. Я принесла мед. Съешьте ложку-две, он поможет горлу. Ты выглянула, услышав, как зовут в город. Мы снова прибыли. С возмущением ты возвратила голову в мою каюту. – Да это не Осло, это Клайпеда. Мы никогда не доплывем! – Не знаете, сколько до Познани? – Если бы. – Поцелуйте меня. Искренне ты удивилась. Должно быть, из жалости наклонилась, поцеловала мой впавший висок. – Скучаете? – Нет-нет, – быстро ответила ты. – А что? – Я устала. – Давно вы знакомы… с женихом? – Со времен учебы. – Какой он? – Ну, он… он – гений. И оттого ко всем равнодушен. Даже ко мне. Он любит больше всего науку. Он меня не любит, но это… неважно. – А вы его любите. – Очень. Глупость какая! – перебила ты себя. – Гениев все любят, а они – никого. Им кажется, что они любят, а на деле – пустота. Они любят себя. А к нам они безжалостны. – Мне жаль. Честно. – Пустяки. – Ты встала от меня. – Не берите в голову. Поправляйтесь. Ешьте мед. Я попытался поймать твою руку, но ты отстранилась. Я хотел тебя утешить. Не понимаю, что это за несправедливость: ты, моя Алиса, прекрасна, необыкновенно красива и умна – и тебя не любят? Тобою пренебрегают? Впервые мне захотелось вмешаться в твою жизнь. Доказать тебе, что ты неправа в своей любви. Чтобы ты поняла, что любишь недостойного человека. А может, во мне говорило упрямство, желание показать тебе, что я лучше, умнее? 7. С постели я встал на второй неделе. А плавали мы шесть недель. Ты тщетно ожидала, когда мы прибудем в Ригу. Мы останавливались у Хельсинки, Таллина, Стокгольма, Висбю и Мальмё. Ни Риги, ни Познани не было, словно их стерли с мировой карты. Я о Познани не спрашивал. Я решил сойти в любом городе – вместе с тобой. А ты отказывалась сойти в ином месте, ты ждала Ригу, интересовалась – и тебе говорили, что не время, нужно забрать пассажиров в Стокгольме и Кеми. Ты прошла через все стадии несчастного человека. Сначала ты отказывалась верить в пренебрежение твоими интересами. Потом злилась, грозилась засудить членов экипажа и транспортную компанию. Затем пробовала договориться, обещала деньги и хорошее слово в книге отзывов. На третьей неделе ты впала в мрачное настроение. К тебе нельзя было подойти, ты огрызалась, могла оскорбить за случайный взгляд в твою сторону. В начале четвертой же ты смирилась. Отвратительное поведение сменилось бессильной апатией. Теперь ты не наряжалась. Каждый день на тебе было простое полосатое платье. Когда похолодало, ты вытащила из чемодана осеннее бежевое пальто. Я заставал тебя на палубе. Ты стояла, чуть перегнувшись через перила. Я заговаривал с тобой – и ты отвечала слабо и беспомощно, как растерявшееся существо. – Это бесконечно, бесконечно… – раз сказала ты. Постоянно на «Титане Рона» были лишь мы и твоя знакомая, Валерия Николаевна, из нашего посольства в Берлине. Остальные пассажиры сменялись каждые пять-семь дней. Я и не разговаривал ни с кем, кроме тебя и Валерии. Какая она, Валерия?.. Несколько мужеподобная, с широкими руками и большими ногами, лицом бледная, брови – светлые-светлые. Волосы – в толстой косе, переброшенной через плечо. «Снежная Валерия» – ты о ней сказала. Пожалуй, соглашусь с тобой. С нее стоило срисовать «Зимнюю королеву» из норвежской сказки. Мы были оторваны от мира. В новом месте нам приносили свежие газеты, но они лишь показывали, насколько мы отдалились от обычной жизни. Мы плыли в бесконечности. На суше творились революции, угрожали войной, обзывали фашистами и коммунистами. Валерия научила нас любить эти глупые новости. Началось с Италии. – Не планируете посетить Италию? – спросила меня Валерия за ужином. Она сидела в кресле, перебросив голые ноги через подлокотник. – Наши свергли фашистов, повесили их диктатора. Хотите посмотреть? Как ни далек я был от политики, я прочел новость с увлечением. Весть из живой Вселенной! Валерия рассказывала об Италии. Какое-то время она работала в Риме, но разочаровалась в своем женихе. С удивлением я узнал: больше всего она мечтала выйти замуж за революционера. Теперь она расстроилась. Она, получается, порвала отношения с лидером протеста в Италии. С ее стороны это было неправильно. Нынче она делала ставки на новую жертву, а именно на молодого предводителя «левых» в Германии. – Зачем нужно обязательно выйти за революционера? – Я человек романтичный, – легко ответила Валерия. – Но есть не менее романтичные профессии. – Какие? – Музыкант. Поэт. – А, вы о себе. – Нет-нет, – испугался я. – А что испугались? Очень вы нужны!.. Хотите, расскажу? – посмеиваясь, спросила она. – Знаете, раньше я была ребенком. Вы были ребенком?.. Так, я была ребенком. Хуже – я была ребенком женского пола. Хуже – я была впечатлительным ребенком женского пола. Нет, хуже… – Вы не отвлекайтесь, – напомнил я. – А-а-а. На Пасху – мне было девять лет – мне нагадали, что я выйду замуж за человека, который сделает нашу революцию. Я буду очень любить его. А потом он храбро погибнет за наше дело, а я останусь уважаемой вдовой. Ну, как? – Ну… – Это пустяки, – весело сказала Валерия. – Именно мне доверят вывесить красный флаг – символ нашей победы. После смерти мужа на баррикадах. – Обязательно революционеру погибнуть на баррикадах? – полюбопытствовала ты. – Конечно. Это называется сакральной жертвой. Валерия должна была сойти в Киле и ехать в Берлин. Она боялась, что революция случится раньше, чем желанный революционер на ней женится. Оттого она каждое утро спрашивала, далеко ли до Киля. Было далеко. Валерия пожимала плечами и замолкала. Когда повеяло осенью, мы полюбили проводить дни на кушетках на палубе. Валерия перечитывала газеты, ты пыталась осилить одолженного у меня «Чапаева на диване», а я тупо смотрел в морскую зелень, в горизонт. Бывало, я засыпал, наклонив шляпу к глазам. Просыпался – а вы все читали. А чем было заняться мне? 8. Вечерами я приходил в твою каюту. Ты сидела, обхватив ноги руками. Дневное платье ты сбрасывала на пол. Я садился на единственный стул и начинал рассказывать. Чтобы развлечь, пересказывал известные книги. Болтал о не-жизни без тебя. Ты рассказывала о маме, об институтских временах. Нам было тоскливо. Апатично ты напевала о Богемии, а я вспоминал историю о черноволосой еврейке, что заворожила священника и воспользовалась его любовью, чтобы сбежать от испанской Инквизиции. – Хоть бы кончилось это поскорее… – сказала ты. – А если мы никогда не сойдем на берег? – Это невозможно, – логично ответил я. – Если мы умрем в море… Ты бы хотел гнить в земле или опуститься на… – Не хочу знать. – Мы тут умрем, – с отчаянием сказала ты. – Ты хочешь умереть? – серьезно спросил я. – Я хочу, чтобы все закончилось. Я хочу умереть. Я не могу больше! Я задыхаюсь тут! – Со мной? – Нет, конечно, – со злостью сказала ты. – Я хочу покинуть этот корабль. Хочу, чтобы он затонул! Хочу, чтобы мы все погибли! – Хорошо. Я решительно встал. Ты посмотрела с удивлением. – Ты уходишь? – Я иду топить корабль. – Вот как, – сказала ты. – И как ты собираешься нас потопить? – Не знаю. Доверюсь воображению. Хочешь потопить его вместе со мной? – Ну… А что нужно? – Я тебе скажу. Нам нужно выйти на палубу. Ты решила идти в пижаме. Я уговорил тебя набросить поверх пальто. Мы вышли в промозглый осенний воздух. Над палубой зависли кристаллики льда. Ты протянула ладонь, чтобы взять один, но я перехватил твою руку. Волосы твои сливались с темнотой, а лицо – кукольный овал с замершими открытыми губами, с посиневшими ресницами у расширившихся глаз. – Там ничего нет, – сказал я, указывая на горизонт. – Темнота. Вообрази, что эта тьма заканчивает мир. – Не хочу. Я хочу выйти из темноты. Хочу освободиться. – Хорошо, Алиса. Я тебя освобожу. Спокойно я отвел твои руки, свои прижал к твоим глазам. Твои веки оказались влажными и мягкими. – И что мне нужно? – спросила ты. – Просто… постой так. – Очень хорошо, – сказала ты. Как во сне, ты чуть прислонилась ко мне. Со вспыхнувшей яркой силой нас отбросило друг от друга. На мгновение мне почудилось, что я лишился слуха. С тошнотою я вставал, цеплялся за что-то стальное. Ты попалась мне справа. Как молния, мелькнуло твое ошеломленное лицо. – Ты жива? Все хорошо? – Я… я… жива. – Что это было? Словно… толчок. – Посмотри! – Ты показала. Мы на полной скорости влетели в черное шарообразное нечто. Позже нам сказали, что то была фашистская военная база, брошенная без присмотра после поражения фашизма в Италии. 9. Вдвоем мы пошли к капитану. Пустили нас неохотно. Он стоял у зеркала и завязывал галстук. На нас посмотрел с живым удовольствием. – Вы пришли жениться? – осведомился он. – Нет, – ответил я. – Странно. – А нынче кто-то должен жениться? – поинтересовалась ты. – Я был уверен, что женитесь вы. – Нет, мы… – Послушайте, – перебил я тебя, – вы знаете, что корабль тонет? Он был очень удивлен. На мгновение мне показалось, что он меня не расслышал, но потом лицо его приняло сочувственное – но не то, что я хотел – выражение. – Неужели? – иронично спросил он. – Там страшная пробоина, – сказал я. – Посмотрите сами, если не верите. – С чего бы ей быть, пробоине? – Но мы столкнулись… – Вам показалось. В ошеломлении я замолчал. Честно признаюсь, я был готов услышать любую отговорку, любое восклицание страха или счастья. Но протестовать против ироничного «вам показалось» было бессмысленно. – Я уверен… – с жалобой котенка залепетал я. – А я уверен, что все хорошо. Я тут главный. А вы кто? – Я пассажир, который хочет жить, – с новой яростью сказал я. – Пожалуйста. – Что – пожалуйста? – Вы вольны жить. Я не запрещаю. Снова болтовня зашла в тупик. Ты с тревогою переминалась с ноги на ногу. – Но… если мы тонем… – тихо прошептала ты. – Вы? Тонете? Я вам сочувствую. Я не тону. Закройте дверь. Мы вышли. С новым выражением страха ты уткнулась в мое плечо. Впервые ты была столь слаба со мной – слаба по-иному, слаба со страстью к жизни. Задержавшись носом у твоей шеи, через шевеление твоей крови в венах, я понял, как в тебе встрепенулись сильные чувства, как ты хочешь остаться на этом свете – и как ты боишься из него уйти. Мы побежали, настороженно выслушивая свои шаги. Возвратились к испугавшему нас месту. Наклонившись, можно было смотреть, как вплетается чернота в волокна нашего временного убежища там, в самом низу. Мокрая тьма струилась с быстротою крови. – Марочка, я не хочу, – внезапно воскликнула ты. – Там холодно и страшно. – Ничего не поделаешь. Любимая жизнь твоя не сопротивлялась мне. Знаю, ты доверилась мне инстинктивно, как единственному живому человеку на этом корабле. Как никто, я понимал: ранее ты боялась ожидания жизни, а нынче боишься ожидания смерти. Как ранее ты в отчаянии себя спрашивала, долго ли тебе еще плыть, так и теперь ты страдала, размышляя, сколько ждать тебе осталось до конца. – Если мы обречены… – шепотом сказала ты. – Лучше я брошусь сразу! Сейчас же! – Нет-нет. – Не могу больше ждать! Не могу! Если мы умрем, лучше умереть сразу! – Я спасу тебя, Алиса, спасу. – Как? Как? – Не знаю. Не нужно здесь стоять. Ты замерзла. – О, какая разница? Я отвел тебя в твою каюту. Бессильно ты присела на одеяло. – Одевайся, – сказал я. – Путешествовать в пальто на пижаме – сомнительное удовольствие. А я пошел спрашивать. В персонале смотрели на меня с презрительным изумлением; не знаю уж, из чего я черпал силы для бестолковых расспросов. Единодушно пришли к мнению, что я несколько спятил после «морской болезни» и неплохо бы выбросить меня на ближайшей остановке. Не встретив понимания, я решил стучаться к пассажирам, но мне не открывали – то ли заснули, то ли испугались моих отчаянных просьб. Только Валерия вышла ко мне. Она была в красной шелковой пижаме и с черной «сонной» маской на лбу. – Вы пришли за моей музыкальной шкатулкой? – За… какой музыкальной шкатулкой? – Я так понимаю, вы заснуть не можете, – сказала Валерия. – А помните, я рассказывала, что моя шкатулка может усыпить любого. – Неважно. Вы знаете, что мы тонем? – Но мы не тонем, – уверенно сказала Валерия. – Нет, тонем! – разозлился я из-за ее сопротивления. – Так отчего капитан не скажет, что мы тонем? – Не знаю! Он не верит, что мы тонем! – Но, значит, мы и не тонем! – Вы… хотите сойти на берег живой? – уже посадив голос, спросил я. – Пожалуй. – Так собирайтесь. Мы уплываем. – В далекое странствие? – Именно так. 10. Ты ждала меня сидя. У ног стоял маленький чемодан с яркой наклейкой: «Бангкок, с пожеланиями долгого пути». Черные пышные рукава спустились с плеч, шея, из-за теней в каюте, казалась длиннее и тоньше. Словно живая трость, пришло мне в голову. Я сел и обнял эти жаркие плечи. – Поскорее бы, – прошептала ты. – Мы вот-вот поплывем. – Как? – Не знаю… возьмем лодку. Ты умеешь плавать? – Нет. – Ничего. Я умею. Мы справимся, вот увидишь. Черные твои волосы оказались днем. С облегчением я различил твой запах – запах счастливой солнечной жизни вне страшных стальных комнат. – Я тебя люблю, Лисочка. Затем я взял твой чемодан. Ты встала, надела шапочку, чтобы не замерзли уши. Корабль словно опустел, погасли огни, мы остановились, брошенные в наступившей морской тишине. Исчезли чужие нам существа. На ощупь мы поднимались, руками искали стены, поручни, друг друга. Твое лицо то отступало от меня, то вновь являлось ослепительно красивым овалом нежности. Мокрая тьма была уже близко. По палубе мы бежали, чувствуя, как скользкость накреняется, грозя нас с себя сбросить. Белая Валерия с «морским» кашлем нагнала нас, крикнула: – Мы тонем, тонем! Я промолчал. – Там есть лодка, там! – Она схватила меня. – Нужно ее сбросить! Ничейная лодка бездельно лежала в десятке метров от нас. Как ее хозяйка, Валерия взялась за нее раньше. Мы с тобой помогли ей, и как-то втроем мы смогли перебросить лодку. С грохотом она обрушилась во тьму. Близость черноты успокоила меня: значит, обвались мы в нее, мы не погибнем от одного соприкосновения. – Оставь чемодан, – сказал я тебе. – Он все равно утонет. Не помню уж, кто из нас прыгнул первым. Оглушающе ледяная тьма обняла меня всего. С жутким страхом я высвободил голову. Крича, ты боролась с захватившими тебя черными лапами. Я сумел обхватить тебя и вытолкнуть наружу. Валерия успела забраться в лодку и высматривала нас. – Вытаскивай ее, вытаскивай! – прохрипел я. Без нашего участия нас уносило прочь, к неизвестным огням далеко-далеко. В обессиленном молчании мы переживали случившееся. Сейчас мне кажется: холод той ночи отнял часть меня, какая-то часть меня – истинно хорошая, трогательно наивная – должна была утонуть, чтобы я продолжал жить. Странно это. Быть может, исчезло то, что сопротивлялось тебе? Я понял, что люблю тебя, не тогда, когда сказал: «Я тебя люблю, Лисочка». То были слова – не любовь, нет. Как поэт, я мечтал, чтобы слово мое ожило. И тут оно ожило. Сначала я сказал тебе – и это стало единственно возможной явью. Небо глядело на тебя мрачно, и я хотел заслонить тебя, хотел, чтобы оно не смотрело, не узнавало тебя. Я знал: оно смотрит, оно желает тебя. Мы плыли очень долго. А спустя сутки наступило утро – и на горизонте мы рассмотрели рассыпавшееся сияние Риги. 11. Два дня я отлеживался. Раза четыре у меня были сумрачные посетители, что спрашивали о корабле, о фашистской базе, о нашем столкновении. Потом они оставили меня. Я плотно завтракал, запивая несколькими бокалами вина, за ужином ел овсяную кашу с молоком и какао. Ночью я пил много кофе. Как машинально, я написал странное о тебе, но отбросил: даже для «Вымысла» то было ничтожно. В первый вечер я послал тебе записку. Наивно я думал, что ты ответишь быстро: до твоего номера дойти можно было в четыре шага. Но ты проигнорировала мое письмо. Со злостью я подумал: «Ну и черт с тобой!» От твоего не-ответа мне захотелось поухаживать за Валерией; захотелось убежать в иное сильное чувство, и чтобы ты поняла, как потеряла меня. В наступившую ночь я почти ненавидел тебя. Позже спустился мягкий свет – и я заволновался. В девять часов я спросил о тебе: – С Алисой Валентиновной все хорошо? Она завтракала? – Она спит, – услышал я. «Возможно, она уже спала, когда ей принесли записку, – решил я. – Она легла, ее не стали будить, просунули записку под дверь. Она проснется – и ответит». Утро я пролежал, заучивая «Танечку» Маяковского. А в два часа ко мне постучалась Валерия и поинтересовалась, не соглашусь ли я составить ей компанию. Она хотела выпить чаю на террасе. Валерию я нашел в кресле-качалке. Как неисправимый покоритель снегов, она закуталась в шали и шарфы, отчего вся стала красная. Пила она не чай, а ледяное молоко, которое должно было помочь от боли в горле. – Хотите посмотреть, что мне привезли от Арлена? – с улыбкою спросила она. – От кого? – От Арлена, моего жениха. Из неизвестной глубины шарфов она извлекла маленькую белую шкатулку. – Вместо утонувшей музыкальной? – спросил я. – Нет. Откройте. Шкатулка была легкой, как бы невесомой. Я открыл ее. В лицо мне брызнуло сине-голубое, бежевое, пурпурное, тропически-зеленое. Невольно я заслонился от скорости этих оттенков. Валерия рассмеялась и, пока я успокаивался, отняла шкатулку. С брезгливостью я дернул левою рукой: на ней пошевелились чьи-то лапки. – Ну, не бойтесь их, – со смехом воскликнула Валерия. – Они совершенно ручные. Они вас не укусят. Четыре крупные бабочки расселись близ меня. Голубая, с синими кончиками крыльев, смотрела на меня с подлокотника кресла. Пурпурная чистила лапки, устроившись за моим ухом. Бежевая и изумрудная заинтересовались моими домашними туфлями. – Они меня слушаются, не бойтесь, – сказала Валерия. – Это жених вам прислал бабочек? – Ну, как сложно до вас, Марк Анатольевич, доходит. В который раз говорю: это бабочки Арлена. Он их выращивает. – Что, сам? – Да. У него маленькая ферма. Он очень любит их. Узнал из газет, что я плыла на «Титане Рона». Решил меня утешить. – Я думал, бабочек, если и растят, то не для утешения. – Напрасно, – ответила Валерия. – Они – как маленькие дети. Все понимают. Жаль, говорить не умеют. Вот, сейчас покажу, как их кормить. О них нужно заботиться, иначе они погибнут. С ленивым любопытством я смотрел, как Валерия готовит раствор с сахаром и медом. Жестом она подозвала своих питомцев. В минуту четыре хоботка опустошили блюдце. Потом, чтобы бабочки не замерзли, Валерия заманила их в шкатулку. – А зачем растят, если не для иголки? – спросил я. – Вы не знаете старую немецкую легенду о бабочках?.. Давным-давно, в забытом княжестве, жил один рыцарь. Он собирался в путь, сражаться за своего князя. Когда он уже сел на своего гнедого жеребца, к нему выбежала его невеста. В руках она несла разрисованный ларец. Она сказала: «В нем – мои бабочки, пусть они напоминают тебе о моей любви. И пусть они погибнут, если ты погибнешь. Считай, что они – это мое сердце». Рыцарь бережно хранил бабочек. Как известно, если их воспитывать, правильно кормить, они могут прожить и шестьдесят лет. Ночью он отпускал их полетать, а утром они неизменно возвращались. Во многих битвах он побывал. Неизвестно, победил он или проиграл, но возвратился в родные земли семь лет спустя. Бабочки были живы, ведь он так заботился о них. И вот он возвратился. Но, не успел он слезть с коня, как ему сообщили о смерти невесты. Она умерла сутками ранее. Он попросил пустить его к ней. Встав у ее изголовья, он выпустил на волю ее бабочек. Они опустились на грудь умершей – и внезапно она задышала, ее лицо порозовело, и она открыла глаза и узнала своего любимого. Верность любви спасла ее от смерти и забвения. – Как красиво! – согласился я. – Вам нравится? Это известная история. Бабочек растят, чтобы потом дарить их. Влюбленные дарят их друг другу в доказательство своей любви. Считается, что, пока живы их бабочки, их чувства не угаснут. 12. Валерия допила молоко, и мы перешли в большую гостиную. За стеклянными стенами распускались сумерки. С удовлетворением я глядел на снежную голову Валерии и не понимал, отчего не полюбил ее. – У вас, Марк Анатольевич, деньги есть? – буднично спросила она. – Ну как?.. Есть. – Долго собираетесь путешествовать? – Думаю, месяц или полтора, – ответил я. – Это мое первое в жизни путешествие. – Вам повезло не погибнуть. Утонули бы на «Титане Рона»… Вы меня спасли, можно сказать. Я промолчал. В молчании я жалел себя от того, что не могу искренне ее хотеть. – Вы в Москве живете? – Да, – ответил я. – На Конюшенном? – Нет. А что? – Алиса Валентиновна сказала: вы поэт. А поэтов нынче селят на Конюшенном. Я вчера посмотрела на вас в «Вымысле». У вас интересные стихи, знаете? – Спасибо. – А дача поэтическая у вас есть? – Нет, нет. – Не успели дать или не положено? – Не успели. Но какое мне… а-а-а, пусть. Не знаете, что стряслось с Алисой Валентиновной? Она встала? Или еще спит? Сумерки… – Алиса Валентиновна? – с удивлением спросила она. – А вы не знаете, что она в одиннадцать часов уехала? – К-как – уехала? – Она торопилась, боялась опоздать на поезд. Ее ждут во Франции. Я решительно ее не понимал. Сначала я порывисто встал. Потом сел, застыдившись первого впечатления. Новость о тебе меня ошеломила. Правильность тобою сделанного была столь неправильна с моей точки зрения, что, казалось, я на минуту отупел. – Марк Анатольевич… – позвала меня Валерия. – Вы на меня не обижайтесь, хорошо? – Но что? – Ваши… отношения… поймите, пожалуйста, Алису Валентиновну. Ее ждут. – Я должен… с ней поговорить. – Но с ней нельзя… нельзя поговорить! – в страхе крикнула мне она. А я уже бежал к твоей комнате. Ее оставили незапертой. Я вбежал в обыденность; в ней ничто о тебе не напоминало. Я желал найти от тебя счастливый знак: записку ли, фантик от конфеты, носовой платок, хотя бы волос. Но комната была отвратительно стерильна. Лучше бы я нашел стены в твоей крови, а тебя – с разрушенной выстрелом головой. Впервые я столь испугался обычности, естественности нашей жизни. В экзистенциальном ужасе я ушел к своей кровати и просто упал на нее. – Я считаю, она поступила правильно. – Валерия пришла, чтобы меня «утешить». – Ничего из вашего объяснения бы не вышло. – Она из Парижа собиралась ехать? – Да, с женихом. – Куда? На чем? – Не знаю. – Врать нехорошо, – перебил я. – На Восточном экспрессе, если вам интересно, – ответила Валерия. – Вы больны. Вы… не можете… навязаться женщине, которая не любит. – А что мешало мне об этом сказать? – разозлился я. – Нежелание причинять вам боль, – отрезала она. – Впрочем… поступайте, как хотите. Мне какое дело?.. Вы собирались в Познань, если я не ошибаюсь. – В Познань я не поеду. – А потащитесь в Париж? – Скажите, легко достать ваших бабочек? – С ума сошли? – возмутилась она. – Их дарят по взаимному согласию! Если вы предлагаете любовь, но не уверены во взаимности, бабочек воспримут, как первый шаг к домогательствам, а то и похуже. В вашем случае дарить нужно стрекозу. – Тоже старый обычай? – Нет-нет, – с забавной улыбкой ответила Валерия. – Как вы мало знаете о нашей жизни, Марк Анатольевич! Счастье ваше, что вы выбрались в большой мир! – И что значит ваша стрекоза? – Это история о влюбленных с Восточного экспресса. Нынче ее все пересказывают. В последнем предвоенном Восточном экспрессе встретились два человека и полюбили друг друга. Оба были иностранцами. Пересказывают разное, сами понимаете, какие истории… Говорят, она была итальянкой, а он – сербом. Она ехала до Бухареста, он – до Константинополя. А так как они должны были расстаться, они пообещали снова встретиться в этом же экспрессе. На прощание он подарил девушке малахитовую стрекозу, чтобы она сохранила ее на память. Но, понимаете, это был последний экспресс, началась война, и сообщение было приостановлено. На войне мужчина погиб. Девушка выжила и села на первый же послевоенный экспресс, надеясь встретиться с любимым. Но он не появился. Через несколько лет, начав поиски, она узнала о его смерти. Чтобы почтить его память, она в последний раз проехала из Парижа в Константинополь на экспрессе, а в пути выпустила стрекозу, как символ их любви. – Валерия, вы полны романтических историй, – со смешком сказал я. – Кто вам их рассказывал? – Вот, узнаешь провинциала! Говорю вам: эти истории знают нынче все образованные люди. Мы хотим верить, что бабочки сохранят наши чувства, в каком пекле мы бы ни оказались. Мы верим, что стрекоза поможет освободиться от боли утраченного счастья. Не судите нас строго за военные байки. Мы живем в страшные времена. – Простите. Я не хотел обижать вас. – Стрекозу можно купить на любом вокзале, – собираясь, сказала Валерия. – Но не берите «бродяжку». Ее выпускают по погибшим. Купите «перевязанную». Она – о живых любимых. И она ушла. 13. Знаешь, в любви есть нечто неправильное. Оттого я долго страшился ее, не хотел ее. Нет, «не хотел» – громкие слова. В них – неуместная поза. Показательно презирая ее, я втайне желал пережить это неестественное в моем случае, болезненное чувство. Мне казалось, что не Бог (если Он был) создал любовь, а его вечный оппонент, сам дьявол спустил на землю любовь, чтобы посмеяться над человеческим. Отчего во мне поселилось это презрение? Помню, в юности меня страстно любила знакомая девушка. Я, возможно, мог бы желать ее, не случись у нее ко мне сильное чувство. Обнаружив эту любовь, я почувствовал, как она смешна, как смешно все, с нею связанное. Влюбленная была неправильно нежна со мной. Была со мной осторожна, как с купленной задорого вещью. Много краснела, глупейше заикалась, путалась в смыслах, со стороны казалась… ничтожною. Я понял, посмотрев на нее, что влюбленный человек обязательно должен быть ничтожным. Это инстинкт. Понял позже и то, что помутнение любви – не внешнее, с краснотою и нелепым поступком, а внутреннее. Влюбляясь, мы удивительным образом тупеем. Мы лишаемся себя, своей истинной личности. Мы бесконечно притворяемся, играем «лучших себя», приносим свою независимость постороннему, думая, что влечение важнее, самоограничение нравственнее нашей естественности. Нет, это непросто, Алиса, пойми меня. Я много смотрел на любовь. Так уж вышло, что мне рано стало противно ее притворство от наслаждения. Всю жизнь я стремлюсь к абсолюту. Мне сложно с самого детства мириться с половинчатостью чувств, со слабостью человека в его отступлении от прежнего. Любовь верит в свою бесконечность – и мне глубоко противна эта вера. Мне отвратительно желание любви быть вечной и обязательно серьезной. Окажись она действительно вечной, я бы не посмел судить ее за это. А сужу я ее за лицемерие. Рано я понял, что буду противен себе в любви: сначала я поверю в нее, буду жить с мыслью, что ты, выбранная мною, окажешься моей последней страстью (разве может любовь допустить, что она вот-вот закончится?), а потом… конечно же, я разлюблю, и воспоминание о любви останется со мной в форме легчайшего стыда. Пойми, мне противно не то, что я разлюблю. Мне противно, что какое-то время я буду верить, что не разлюблю никогда. Я не собирался тебе навязываться, поверь. Больше скажу тебе – я не хотел добиваться твоей взаимности, я лишь желал продлить боль ускользающей любви. Я научил себя любить саму любовь к тебе. Оказалось, необязательна взаимность, чтобы прочувствовать сладость нового состояния. Так, я полюбил засыпать с мыслью о тебе, и в моем воображении ты была лучше, притягательнее, и я любил тебя даже сильнее в мечтах, что не смог бы выдержать в жизни. Взаимность, напротив, пугала меня страшно. Несколько раз я хотел сойти с пути, больше с тобой не встречаться. Окажись ты со мной в такое мгновение и обними меня, я бы вырвался, оттолкнул тебя со злостью. Но затем я успокаивался. Пусть потом я разлюблю тебя, пусть память о тебе станет мне противна. Вопреки логике мне захотелось пережить и позор разрыва, лишь бы ему предшествовали минуты полного чувства. Лучше разбей мне сердце, но дай мне в полной мере прочувствовать это. 14. Пересаживаться нужно было в Варшаве. В запасе оставалось три часа, и я решил прогуляться. Из вокзала я заметил рыжие апельсиновые деревья. Я вышел к ним. Осенняя яркость тянулась вдоль бульвара. Плотные оранжевые мячики висели слишком высоко, чтобы рвать их, но как они были хороши! Солнечные листья, кучерявые охапки света… Шел я неспешно. Нежность еще не отстранившегося дня была приятна мне. Выгуливали кошек в модных пышных ошейниках. Высокие дамские шляпы, словно нарисованные, сталкивались с апельсиновыми ветками. У одной шляпы, с лентой, я спросил, есть ли поблизости библиотека. – Библиотеки нет, – услышал я. – Есть публичный дом. – Нет-нет, я хочу почитать. – Понимаю. Поверните налево дальше, вон там. Красные березы уступили мне маленькую тропку. В унынии я прижался к одной, закрыл глаза – хотелось всю объять ее. С минуту я так стоял, наслаждаясь своей пассивностью, бессмысленностью моего мгновения. Потом заставил себя идти дальше. Любезно мне указали на публичный дом. В окне увидеть можно было канцелярские столы и книжные шкафы. Я неуверенно вошел. – За книгами? В кино? – поинтересовалась женщина. Она сидела за столом у входа и, должно быть, вопросами встречала каждого. Я остановился, чтобы посмотреть: невысокая особа в сером костюме с пышной блузкой, с аккуратной коричневой прической за ушами. – Я… – начал я, не зная, что сказать. – Направо, пожалуйста. Присаживайтесь. – О-о-о… Мимо книг я прошел к софе. Мне стало неловко, непривычна была обстановка «дома порока», как их называли в моем бытовом кругу. С удивлением я нашел, что дом красив, уютен, спокоен повседневно, будто я пришел к друзьям. По шкафам гуляли сине-бело-черные коты. Пушистый мягкий хвост прошелся по моей щеке, чего я испугался. В дальней комнате подавали кофе с булочками. За столами в большом зале, справа от меня, готовились к учебе и работе. Со мной присела светленькая, маленькая женщина. В закрытом синем платье с кружевным воротником она была красива и стройна. – Хотите поговорить? – Не знаю, – сказал я. – А с чего вы решили, что я хочу поговорить? – Книги не спрашиваете, в кино не проситесь. Можем перейти в комнату, если стесняетесь. Как вас зовут? – Марк. – Иностранец? – Да. – Давно у нас? – Я… жду свой поезд. – Ясно, – с улыбкою сказала она. – Не понимаете, зачем пришли. – Ну… я ошибся дверью? – У нас платят, – ответила она. – За разговоры платят. Не за то, за чем пришли. Жаль расстраивать. – Разве можно платить за разговоры? – уныло спросил я. – Мы этим на жизнь зарабатываем. – Вы что же, не проститутки? – Проститутки, – согласилась она. – Но с клиентами не спим. Давно. Давно публичный дом – не то. Не то, что в книжках писали. – За что же вам платят? – перебил ее я. – За время с вами. Так хотите поговорить? У меня не больше минуты, больше не имею права бесплатно разговаривать. Я согласился. Она завела у себя часики и, напомнив, что у меня час, отвела меня в высокую комнату. Из буфета она принесла мне кофе и присела со мной на диван. В полумраке кожа ее блестела, как натертая жиром. Мне захотелось потрогать ее волосы, но я понял: не нужно. «Нам ничего не нужно» – вспомнил я тут. – Рассказывайте, – прошептала она. – Или спрашивайте. Как хотите. – За что же вам платят? – повторил я в тишине. – Мы помогаем с редкими книгами. У нас отличная библиотека. И кинозал у нас прекрасный. Мы советуем книги, можем отыскать, если что нужно. Смотрим с вами фильмы. Фильмы у нас умные. Мы, можно сказать, интеллектуалки. – Вы учились? – Философский факультет, – ответила она. – Как ваше имя? – Ивви, – ответила она. – А есть Сивви, Мивви, Ливви, Нивви. – Необычно. Не знал, что кто-то готов платить за интеллектуальную болтовню. – Пришлось научиться, – ответила Ивви. – Еще мы помогаем студентам, пишем с ними работы. По субботам у нас музыкальные выступления. Я не играю. В прошлую субботу у нас давали Малера. Теперь тяжело стало. – Да? – Развлечения теперь не ценятся. Такие. «Старушки» ушли из нашего дома. Молодежь хочет бесплатно. Найти бесплатно сможет любой. Давно уж есть издания легких, быстрых знакомств. А, бывает, и знакомиться не надо. Своим телом проститутке не заработать. За эстетику и знания платят охотнее. – И за разговоры? – Конечно, – ответила Ивви. – А кто обычно приходит? – Одинокие мужчины. Зажатые, стеснительные. Часто – интеллигенты. Не хватает близости. Бывает, рассказывают о работе, о проблемах. Или делятся впечатлениями. С живым человеком интереснее, чем с дневником. Многие – хорошие. – Не понимаю, зачем платить за понимание. – Но вы заплатили. – Из… любопытства. Неужели тяжело найти своего человека – и не платить? – Тяжело. Многим легче заплатить, чем искать. Мы помолчали. Потом она спросила: – Вы едете к женщине? – Не знаю. – Жаль, – с улыбкою сказала она. – Почему? – Если не знаете, значит, точно к любимой. – Что же плохого? – Ничего, ничего, – поспешно сказала она. – Все у вас сложится. – А что плохого? – настаивал я. – Жаль, если разочаруетесь. Смотрю теперь и понимаю – не стоит оно того. Спрашиваете, как нам платят за понимание. А у нас лучше. Вы знаете, за что платите. – Это скучно, – ответил я. – Но мы не отталкиваем. Не осуждаем. Никогда не упрекнем. Не проболтаемся. Мы отогреваем получше многих, обычных. Мне стало скучно с ней. Наверное, не стоило говорить о личном, оттого мне и захотелось поскорее уйти. Но в чем-то она была права: с ней и приятно, уютно, по-человечески тепло. Заговори мы о литературе или Гегеле, неплохо провели бы время. Достав часы, она сказала, сколько нужно заплатить. – Не мне, – добавила она. – Там, дальше. Я отыскал стол оплаты, потом – ушел. Неожиданно на меня нахлынул жгучий стыд. Мысль, что я мог платить тебе, Алиса, была странна мне. Возможно, шла бы речь о покупке тела, я спокойнее бы отнесся. Понимаю, за твое тело я заплатил бы с большей вероятностью. Все лучше, чем платить за твой голос и твои глаза. 15. На границе меня разбудили. Два черных человека вторглись в мою жизнь из ночного света и потребовали вещи. Я любезно открыл чемодан. – Хм… – услышал я нервозное. – Он везет русский шампунь. Подозрительно! – Что же подозрительного в шампуне? – А вы посмейтесь, посмейтесь! – сказали мне со злобою. – Мы-то шутить не обучены. Мигом начистим рыло! Так я въехал в Германию. Меня, конечно, не били, но шампунь отобрали. Во избежание проблем я решил не протестовать. Разве жалко мне шампуня? Куплю на ближайшей станции, ничего страшно, так же? Больше я не спал. С усталостью в глазах и голове я привалился к окну и смотрел в сумеречную серость иностранного неба. Уже утром по вагону заходили пестрые торговки, что показывали разогретые носки, ореховые стаканы и стрекоз в осиновых клетках. Я вспомнил, что нужно брать «перевязанную», и спросил о ней. Мне поднесли вытянутое алое тельце. Крылышки с широкими красными полосками шевелились, касаясь прутьев. Ни разу я не видел стрекозу вблизи. Не окажись она столь красивой, я бы, наверное, не смог к ней прикоснуться. Мне посоветовали позже убрать ее в тень, а пока я поставил ее на стол у окна. Неожиданно мне понравилось на нее смотреть. Крылья ее напомнили мне витражи. Из любопытства я протянул ей указательный палец. Стрекоза похлопала меня крыльями, затем лапками обвила мой розовый ноготь. Спугнул меня юный человек. С неуверенным выражением он вошел ко мне, позвал: – Эй! Эй, парень! – Чего? – ответил я. – Мыло есть? – Чего? – с удивлением повторил я. – Мыло, говорю, есть? – Нет. – Вообще? А шампунь? Он похуже, но тоже сойдет. – Н-нет. – Что ж вы все такие грязнули? – возмутился юноша и бросил меня. Я мог его понять: мне нестерпимо захотелось принять пенную ванну. С удовольствием от ожидания я решил прилечь и попытаться заснуть. Но, не успел я как-нибудь устроиться, как меня и остальных пассажиров выгнали из вагона. Оказалось, нам нужно пересесть на другой поезд, потому что этот заподозрили в пособничестве террористам. И так нас остановили у огромного поля, заросшего осенними рыжими гиацинтами. За огненным морем виднелся поезд, на котором мы должны были продолжить путь. Прежде, чем уйти в цветы, я решил убрать стрекозу в чемодан. Но незнакомая женщина воскликнула: – Зачем вы издеваетесь над животным? – А что прикажете делать? – возмутился я. – У меня не десять рук. – Клетку убирайте. Стрекозу отпустите. – Хорошо вам говорить! Я заплатил за нее! – Она не улетит, не бойтесь, – услышал я. – Полетает – и вернется. Ей и поесть нужно. Неохотно я согласился. Алая палочка выскочила из открытой клетки и взвилась вверх. В гиацинтах нашлась узкая тропинка. Шли мы гуськом, стараясь не наступить на нежные головки. Не могу описать, как мне захотелось разорвать спокойствие оранжевого поля. В воображении я рвал цветы, чтобы потом поднести их тебе. Потом я погружался с головой в пахнущий огонь, засыпал на земле, руками заслонившись от внешнего света. И я подумал, как был бы счастлив, появись ты сейчас. В клетчатом платье, с обнаженными плечами, ты сидишь в последних красках осени. Фён шевелит распущенные черные волосы. Вот я прилег в цветы, устроился боком, чтобы положить голову тебе на колени, ты рассеянно ласкаешь меня. Солнце – в твоих раскрывшихся ладонях – для меня, меня одного. Я очнулся в незнакомом темном купе. Стрекоза залетела в мое окно и присела ко мне на плечо. Я выглянул: поле гиацинтов уже отступало, там – прошлое! Только краешек воспоминания я ухватил – и его размыло с быстротою поезда. Там, далеко, я остался с тобою, утопать в цветах и твоей нежности. 16. Париж я не осматривал. Мне нужно было успеть на Восточный экспресс, который отъезжал вечером этого же числа. В нескольких кассах я спрашивал билет, но мне отвечали отказом. В пятом месте мне прошептали: – Вам очень нужно? Срочно? – Очень-очень, – ответил я. – Мне нужен именно этот… этот экспресс. Посмотрев по сторонам, он написал мне адрес. – Что это? – спросил я. – Место. – Это я понял, но… – Там вы можете получить билет. Как ни было то странно, на такси я отправился в указанный дом. Консьержка взглянула на мою «бумагу» и послала меня на второй этаж, в двухкомнатную квартиру, что служила жильем и офисом своему владельцу. Не вспомню уж, как он выглядел, этот человек. Я запомнил толстое кольцо на его правой руке, зеленую рубашку и тонкий красный галстук, чуть приспущенный, как бы за обедом. Меня встретили стоя и попросили сесть на стул. В соседней комнате играла джазовая песня. В кухне женщина распевала арию от неизвестного мне итальянца. – Кто вы по национальности? – меня спросили. Я ответил. – И что вам нужно? – Меня направили… – Я запнулся. – Мне нужно попасть на Восточный экспресс. – Зачем? – В нем меня встречает невеста, – солгал я. – Как в том анекдоте?.. Смешно. Но мы можем обменяться, если хотите. – На что? – Нужно доставить несколько книг. Мне было наплевать, что он хочет от меня, но спрашивать я стал, чтобы он не счел меня странным. – Что за книги? – Французская классика. Несколько томов. В Восточном экспрессе вас встретит мой человек. Он заберет у вас чемодан с книгами. После можете делать, что пожелаете. «Боже, он считает меня идиотом, – пришло мне в голову. – Наверное, хочет, чтобы я притащил с этими книгами наркотики или еще что». Должно быть, я ошибся: идиотом меня не считали, но пытались изобразить несерьезное отношение ко мне. – А сколько книги стоят? – поинтересовался я. – Пустяки. Оттого я без проблем могу доверить их вам. – Случайному человеку? – Случайному человеку, – согласился он. – Это дешевка. Даже если вы захотите избавиться от них, я ничего не потеряю. А вы приобретете. Хотите? Я согласился. Я понимал, что это может быть рискованно, но чувствовал, тайно чувствовал, что мне ничего не угрожает. «Если что, я притворюсь, что ничего не знал, – с облегчением размышлял я. – Я и не знаю. Мало ли… это не мой чемодан!» И я решил купить перчатки на вокзале, чтобы уж точно на чемодане не нашли моих следов. – Как я получу книги? – миролюбиво спросил я. – Получите у вашего экспресса. Там же получите билет. – А как я узнаю вашего человека? – Он сядет на следующей остановке. На руке у него кожаный браслет. – Ясно. – Не беспокойтесь, – услышал я. – Ничего, за что вас могли бы арестовать, вы не повезете. Все в рамках нынешних законов. Осторожно меня отвели к порогу. Голос женщины, распевавшей ранее по-итальянски, смолк. Я слышал, как она разделывает на деревянной доске мясо. От того мне стало несколько не по себе, и я поспешил уйти. Я знал: еще есть возможность бросить, я мог бы не явиться на вокзал, мог бы поискать иной способ. Но, проехав за тобой через всю Европу, я бы не позволил себе теперь отступить. Это было нелепо. «Ничего, ничего, – успокоил я себя. – Он не в первый раз так делает. Значит, знает, что это… успешно. Я буду осторожен». 17. На вокзале я был вовремя. Вместительный чемодан, полученный мною из знакомых рук, я отдал проводнику вместе со своим, маленьким. Потом я стоял в дверях, высматривая тебя. Я причесался, на мне был новый светло-серый костюм: ты сказала мне, что любишь этот оттенок. Французский объявлял: «Восточный экспресс, Восточный экспресс отправляется, экспресс едет до Страсбурга, Мюнхена, Вены, Будапешта, Бухареста, Константинополя…» Суетливое существование постепенно отдалялось от меня. Беспомощно я искал тебя в уже отступающей массе чужих жизней. Затем меня попросили уйти в вагон, и дверь захлопнулась. Я спросил, как мне найти мое купе. Коричневые двери с яркими зелеными вставками шли справа от меня. Я посмотрел на бронзовые таблички, нашел наконец третий номер и вошел к себе. Мое купе – узкое помещение с аккуратным занавешенным окном; на зеленом диване было приятно сидеть. После восьми часов – до того, как позвать нас на обед в вагон-ресторан – мимо ходил проводник и спрашивал разрешение застелить постель. Помню, простыни у меня были теплые, что особенно хорошо в осеннее время. На постельном белье были вышиты инициалы компании. Сначала я проверил чемоданы. В чужом оказалось с десяток новеньких книг. Я не стал копаться в них, посчитав, что не нужно лезть не в свое дело. За окном начало темнеть. Я решил подождать, когда подадут в ресторане обед, но потом не выдержал: красота моего купе действовала мне на нервы. И отправился в курительную комнату. Чтобы попасть в этот вагон со столиками, кожаными креслами и обязательными газетами, мне нужно было пройти еще один вагон. С облегчением я обнаружил, что все двери в том вагоне закрыты. Не знаю, хотел ли я тебя увидеть. На меня внезапно нашла слабость от мысли, что я могу с тобой случайно столкнуться. В курительной смеялись три девушки, собравшись с чашками чая. Одна из них курила толстую сигару. Не понимаю, как она выдержала, но покончила она с ней за раз. Я развернул газету. Прочитанное врезалось мне в память. Словно вчера то было, могу тебе рассказать. «Столкновения на границе Мексики и Соединенных Штатов». Минувшим вечером произошел ряд вооруженных столкновений на границе Мексики и США. Протестовавшие граждане Мексики в районе 8 часов вечера стали стягиваться к границе, дабы выразить протест против внешней политики США. По оценкам независимого бюро АСП в митинге приняло участие до 25 тысяч человек. Позже стало известно, что военнослужащие армии США открыли огонь по протестующим. Источник заявил, что со стороны мексиканских протестующих были предприняты действия, которые можно трактовать как провокации. Так, протестующие угрожали взорвать бомбу; было взорвано несколько бутылок с зажигательной смесью, а так же сожжен флаг США. Данных о погибших пока не поступало. Известно о более чем ста раненых. Мексиканские протестующие недовольны, что президент США поддержал нынешнего лидера Мексики. В Мексике нарастают протестные настроения. Оппозиция отказалась признать минувшие выборы президента легитимными и заявляет, что власть в Мексике была незаконно захвачена. Ранее президент США признал итоги выборов в Мексике и поздравил главу государства с победой. «Франция и Испания договорились о поставках угля». Главы Франции и Испании после десяти часов переговоров в Прадо объявили о договоренности по поставкам испанского угля во Францию. Испания согласилась предоставить Франции скидку на уголь в обмен на поддержку ее курса в отношении Португалии. Конфликт Испании и Португалии вновь обострился на фоне объявления португальского правительства о закрытии учебных заведений с изучением испанского языка. «В Берлине повешены организаторы восстания против правительства». Сегодня, в десять часов утра, в Берлине были публично казнены организаторы восстания против правительства республики Г.Шмидт и У.Мюллер. На казни должен был присутствовать президент, но позже стало известно, что он отбыл в Мюнхен. Присутствовали члены кабинета министров и глава правительства Германии. Во время казни веревка У.Мюллера оборвалась. Был отдан приказ произвести казнь повторно. Перед повторной казнью У.Мюллер сказал: «Уважаемые министры и канцлер! Вы приехали посмотреть, как мы будем умирать. Вы хотели, чтобы мы умирали в муках. Пожалуйста, можете лицезреть: мы умираем в муках! Но я счастлив умереть дважды за свободное Отечество». У.Мюллер и Г.Шмидт были приговорены к смертной казни днем ранее. Они были признаны виновными в покушении на президента и организации восстания. Другие участники преступной организации получили тюремные сроки от 7 до 18 лет. Причиной восстания участники заговора назвали «преступную политику германской власти в отношении фашистов». Ранее германские власти высказались за тесные отношения с германской фашистской партией. Так, было объявлено, что после выборов пост главы правительства займет глава фашистской партии. Подчеркивается, что в Германии царят неоднозначные настроения. Конфликт фашистов и антифашистов на данный момент охватил практически все слои общества. «Закончены слушанья по делу Синей мадам». Бельгийский суд сегодня завершил слушанья по делу Аннеты Маник, получившей прозвище Синей мадам. Подсудимая обвиняется в трех убийствах и сокрытии тел, а так же в мошенничестве с целью получения наследства. Известно, что подсудимая за пять лет трижды выходила замуж. По версии следствия, мужей она убивала с помощью крысиного яда. Трупы она закапывала во внутреннем дворе, а знакомым говорила, что муж ее бросил и уехал. Сообщается, что подсудимая тщательно выбирала жертв. Важно было, чтобы у будущей жертвы не было тесных отношений с родственниками, которые могли бы заявить о пропаже. Через знакомого подсудимая незаконно оформляла смерть очередного мужа, получала наследство и переезжала в другой город. Так же известно, что она внимательно выбирала новый дом, планируя, где будет закапывать следующую жертву. Аннета Маник была задержана после показаний ее соседа. Он видел, как она закапывала в саду труп своего третьего мужа. Приговор по делу Синей мадам будет вынесен предположительно в понедельник. По оценкам экспертов ей грозит смертная казнь. Неприятные новости испортили мне окончательно настроение. Услышав, что в ресторане готов обед, я с облегчением отложил газету и отправился за стол. 18. За обедом засияло солнце. От неожиданности я оторвался от тарелки, на мгновение зажмурился. Вечерне-дневной свет и должен поражать. Официант посадил тебя за два стола от меня. Ты обедала в одиночестве. Черные волосы ты убрала за плечи; костюм, помню, на тебе был нежно-бежевый, со снежными манжетами. Словно не узнавая тебя, но в то же время узнавая, я смотрел на твой появившийся профиль. Кожа твоя, казалось, выпила всю здешнюю красоту. Мне захотелось подойти к тебе и без вступления поцеловать. Я понял: тебе стало скучно. Склоненная голова у тебя – от заинтересованности, если наклоняется на полсантиметра, а если больше – от бессильной скуки. Ты не знала, чем себя занять, обед был для тебя в этом случае оскорблением, напоминанием, что у тебя ничего уже не осталось, кроме элементарного, физиологического. Я встал и подошел к тебе. – Можно к тебе присоединиться? С каким-то ужасом ты посмотрела на меня. – А-а-а… а кто вы? Что вам нужно? Мне показалось: сейчас ты позовешь официанта. – Ты меня не узнаешь? – быстро сказал я. – Это я, Марк. Мы плыли вместе на «Титане». – А-а-а… конечно. – Можно мне присесть? Я решил не отступать, хотя заметил: ты пытаешься найти предлог, дабы от меня избавиться. – Присаживайтесь, – нехотя сказала ты. За мною оставался десерт. С кухни обещали принести запеченного окуня в ванильно-абрикосовом желе. Ты попросила итальянские макароны, но после отказалась от них: ты, как я понял, терпеть не можешь переваренное. – Хочешь мороженое? – весело сказал я. – Нет. Я буду мясо в шоколаде. – Замечательный выбор. Мы помолчали. – Вы, Марк Анатольевич, если не ошибаюсь, должны были прибыть в Познань, – напомнила ты. – Да. – Что же вы тут делаете? – Восточный экспресс останавливается в Познани. – Нет, не останавливается, – возразила ты. – Зачем вы врете? – О-о-о… – с наигранным сожалением ответил я. – Какое несчастье! Меня обманули! Я сел не на тот… Выражением ты показала, сколь тебе неприятно. Мне хотелось тебя позлить своей глупостью. – Вам Валерия проболталась? – спросила ты. – Зачем? – Я попросил ее. Это был секрет? – Вы… не можете вообразить, насколько сейчас меня раздражаете! Как это!.. Ты отказалась от мяса в шоколаде, встала и пошла в свое купе. Я, оттолкнув пожилых супругов в дверях курительного вагона, побежал за тобой. Ты успешно виляла меж пассажиров, что шли в ресторан. Я же натыкался на вечерние платья и отчищенные от пыли смокинги. Я не мог не догнать тебя. – Пожалуйста, откройте мое купе, – зло говорила ты проводнику. – Давай поговорим, Алиса! – Зачем ты за мной ходишь? – Алиса, мы в поезде. Тут не много путей. Нет-нет, не бей меня! – остановил я тебя. – Я не виноват… честное слово! – Ты меня… раздражаешь, – искренне сказала ты. – Я не могу с тобой говорить! – Но почему? – Оставь меня в покое! Пожалуйста, не трогай меня! Ты… я тебя ненавижу! И со злостью ты закрылась от меня. Какое-то время я упрямо топтался на месте. А после с ответной злостью пошел есть свой десерт. Знаю, ты желала меня ранить словами, раз уж не получилось ударить по лицу. Прости, Алиса, но у тебя это не вышло. Я разозлился на тебя, признаю, но не воспринял твое отторжение всерьез. Оно было нелепо. 19. Ты постучалась ко мне. Я готовился ложиться, занавесил черное окно и снимал уже часы. Ты постучала во второй раз. Я понял, что это ты, узнал твое чуть хрипловатое дыхание, и все же спросил: – Кто там? – Это я, – услышал я тебя. – Кто? – Не смешно. Открой! Зеленое домашнее платье прильнуло к твоему нежному телу. Я с удовольствием подумал, что в неформальном ты красивее обычного. – Чего тебе? – спросил я. – Я хотела извиниться. – Проходи. – Нет. Снова мы зашли в тупик. Чтобы я не расстраивался, ты достала сигареты. – Покурим? Вернее, я покурю. Мы перешли в курительный салон. Бронзовые часы на дальнем столе показывали второй час ночи, вот-вот мы должны были прибыть в Страсбург. Мы остались одни. Еще в купе я пересадил в карман стрекозу. Теперь я осторожно нащупал ее хрупкое тельце, постарался не сжимать ее – и выпустил ее перед тобой. Витражные крылья на мгновение заслонили от меня твои удивленные глаза. Любовно стрекоза спорхнула на твое плечо. Как от страха, ты вздохнула. – Она ручная, – сказал я, – ты ее не бойся. Она будет слушаться тебя. Крылья слабо зашевелились, как бы лаская твою щеку. – Пожалуй, откажусь от сигарет. Вдруг она ненавидит дым?.. Тишина сближала нас, заворачивала нас, как в одеяло. …Отчего-то на меня нашел странный, липкий страх. Чтобы сбросить его, я взял твою руку, ослабевшую. Ты не сопротивлялась мне. Страх мой не ушел. С новым биением в себе я стал играть твоими пальцами. Ни радости, ни боязни утраты я не знал в эту минуту. Страх казался мне потусторонним, будто я случайно осознал себя в беспорядочной Вселенной, свою неуместную логичность в алогичном мире, свою глупость – в глупом же существовании. И мне показалось, что раз – и я отпущу тебя, и останусь наедине в неестественном, неправильном «окне». Ты сидела, чуть отбросив голову, глазами – к темноте окна. Чернота в твоих зрачках отвечала тьме за нашим шатким, легко разбиваемым убежищем. – Алиса… – помню, сказал я. Ты не ответила. – Алиса… – повторил я. – Помолчи. – Алиса, давай сойдем в Страсбурге. У меня есть деньги. Мы можем поехать… я не знаю… хочешь, мы поедем в Прагу? Или обратно в Москву? Хочешь? – Нет, нет, – со слезами в голосе сказала ты. – Но почему? – Я знаю, как ты тут оказался, – выпалила ты. – Я знаю, что ты везешь, я знаю, знаю! – Я… не понимаю. – О, все ты понимаешь! – Нет, я… о чем ты говоришь? – О тех «книгах», которые ты везешь, – прямо сказала ты. – Хватит врать! Это омерзительно! – Это из-за твоего жениха. Я понимаю. – Боже, какой же ты!.. Ты мне все испортишь! – Да что же? Объясни! Ты оглянулась. Мы были одни. – Послушай, ты все-все испортишь, – чуть не плача, прошептала ты. – Он решит, что мы любовники! – И пусть! – Какой ты глупый!.. Мне нельзя рушить наши отношения. Мне нельзя! Я не имею права!.. – Ты можешь объяснить? – уже со злостью спросил я. – Я не имею… не имею права! Я должна узнать, с кем он связан. Он стал их шпионом, он работает на фашистов. Я должна узнать, кто его завербовал, с кем он работает, какие у него источники… Понятно? – Ты… сошла с ума! – в ужасе воскликнул я. – Нет, нет. Если он поймет, зачем мне нужен… ты понимаешь? Он убьет меня! – Постой, постой… и давно это? – Нет… нет. Я не солгала. Мы были знакомы, вместе учились. Но потом он согласился помогать им, понимаешь? Я добровольно пошла на… на это. Он должен доверять мне. Иначе все пропало! – Ты сошла с ума! – повторил я. – Ты мне мешаешь! Ты мне все испортишь! Больше всего я хотел обнять тебя и успокоить. Ты со слезами уклонилась от моих мыслей, прижалась лбом к холодной черноте. А затем прозвучал голос проводника, что шел из ресторана, через курительный вагон, к купе: – Страсбург, прибываем. Экспресс прибывает в Страсбург. Остановка – пять минут. 20. В Страсбурге гулял серебристый буран. Выглянув из окна, я заметил, что замело платформу, вокзальные часы покрылись ледяною коркой, в не выметенных сугробах путались разные по длине и толщине человеческие ноги. Фонарь показал мне трогательную сценку: юная девушка плакала в объятиях черноволосого мужчины. Я решил, что они расстаются. А потом сильно удивился, обнаружив их обоих в поезде. Их я запомнил хорошо. Прочие пассажиры словно бы были из картона – столь мало я на них обращал внимания, настолько они меня не интересовали. Не окажись я свидетелем «расставания» на платформе, не запомнил бы и этих, конечно. Мне захотелось заговорить с девушкой, узнать, отчего она плакала, если не была покинута. Утром они завтракали в ресторане. Девушка – прелестная, лет шестнадцати, с остриженной по плечи лисьей гривой; лицо удлиненное, с впавшими щеками, глаза – слегка раскосые, с намеком на неевропейское. Она сидела с оголенными руками, потому что в ресторане было жарко – не то, что за окном. Одна прядь часто падала ей на глаза. Оттого она начинала странно улыбаться. Поднимала руку – обязательно левую – и убирала волосы за ухо. Мужчина больше смотрел в окно, чем на нее. Я не знал, чем объяснить его невнимательность к попутчице. Потом подумал: «Наверное, она уговорила взять ее с собой, а он не соглашался». Он был замкнутым, этот человек. Мне понравился его костюм – в крупную коричневую клетку, вместо галстука – клетчатый же шарф, как это бывает у молодых французов (но, возможно, это мой стереотип). Я прислушался: к моему изумлению, они оказались немцами. Чуть позже мне повезло заглянуть в пассажирский лист, что небрежно хранился у нашего проводника. Ехали эти двое в разных купе, что решительно отметало мою версию о внезапном сопровождении (она и ранее была глупа). Так как девушка была несовершеннолетней, мужчина записался в ее родственники. Дядей, кажется. То была формальность. Пусть они не допускали непристойного на публике, поверить, что они родственники, я не мог. Ничего нелепее я не слышал в своей жизни. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65052036&lfrom=688855901) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.