Стихи заброшу - это труд никчемный! Похороню иллюзий мир, мечты. Пойду тропою предков неизменной: пить, жрать и спать, как жалкие скоты. Один уйду в безвестный край пустынный, в трудах земных - земле себя отдать, и васильковой упиваться синью, и всей душой простор степи ласкать. Меня измучил пыльных улиц гам! Равнина, дымка, ветра завыванье...

Ваш выход, княжна

-
Автор:
Тип:Книга
Цена:149.00 руб.
Издательство:Самиздат
Год издания: 2021
Язык: Русский
Просмотры: 34
Скачать ознакомительный фрагмент
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Ваш выход, княжна Лариса Олеговна Шкатула Первая книга из тетралогии о жизни потомков рода князей Астаховых, которые не приняли новую Россию. Юная княжна не смогла бежать из родной страны в Швейцарию вместе с дядей, Николаем Астаховым, и вынуждена, скрываясь под чужим именем, выживать, не зная грубой жизни в стране, охваченной огнем революции, где всё смешалось и ей нет места. Лариса Шкатула Ваш выход, княжна Глава первая Гражданская война. Черноморский город-порт Одесса. Конец марта. Холодно. Дом фон Раушенбергов на улице Ришельевской продувается всеми ветрами и с моря, и с суши. Некому было поставить на зиму вторые рамы, заклеить окна, потому молодая княжна Ольга Лиговская пользовалась только одной небольшой комнатой с изразцовой печкой, которую всю зиму топила, чем придётся. Вопреки собственным опасениям, она не замёрзла и не умерла с голоду. Даже в начале зимы ухитрилась перетаскать часть старого запаса дров в пустующее помещение дворницкой, чтобы их не разобрали предприимчивые соседи. Каждый раз Ольга подолгу возилась с огромным висячим замком на дворницкой, чувствуя холод металла сквозь тонкие перчатки, но в конце концов его открывала и затаскивала в свою комнату очередную охапку дров. В доме всё говорило о том, что хозяева собирались сюда вернуться: в кладовой в изобилии лежали мясные консервы, в подполе была картошка, сало, копчености, сахар, мука. По выражению дяди Николя, Ольга обычно не ела, а клевала понемножку как птичка. Она и теперь ела помалу, но, к сожалению, без хлеба не могла обходиться. Княжна выходила на базар и меняла консервы на хлеб. Догадывалась, что невыгодно, потому что местные барышники буквально вырывали у неё из рук банки с австрийской тушёнкой и совали взамен черствые, похожие на булыжник, булки хлеба, которые Ольга потом, как могла, отогревала над самоварной трубой. Ей повезло, когда она нашла этот небольшой, литра на три, самоварчик. Тот, которым пользовались Раушенберги, был огромный, тяжелый и долго закипал, а этот, маленький, уютный, как раз её устраивал. Совсем немного лучины, и вот он уже весело насвистывал, почти как живой. Наверное, поэтому княжна иногда с ним разговаривала. Долгими зимними вечерами, когда ветер в трубе выл особенно заунывно, а ледяные окна, схваченные толстым слоем инея, угрюмо поблескивали, Ольга казалась себе отрезанной от всего мира на далеком пустынном острове. Там же, в дворницкой, она брала на растопку кукурузные кочерыжки и потому в шутку называла себя – Робинзон Кукуруза. Пятницей, к сожалению, мог считаться только любимый самовар. Сейчас Ольга Лиговская стояла перед зеркалом и с любопытством разглядывала сооруженную ею самой прическу: две косы, закрученные кренделями над ушами. Нужда заставит – научишься. Конечно, Агнесса – её горничная – справилась бы с этим намного успешнее, но где теперь Агнесса? За морем, как принцесса. Ольга так наловчилась рифмовать концы фраз – в эту игру они с давних пор играли с дядей Николя, – что даже мысли свои пытается рифмовать. Разрешите подавать! – Надо отвыкать, – говорит себе Ольга. – Рифмы, высокий штиль, стихи из всякой чепухи. Тьфу, опять? Рифмы, как зараза, привязываются, когда не хочешь и думать о них. Революция… нет-нет, эта рифма нам не подходит. За неё вас. княжна, могут и повесить. Не поздней, чем через месяц. Да-а, горничная Агнесса умчалась за границу на быстрой колеснице. А чего мчалась? Не для княжон же сейчас матросы дворцы освобождают. Богатеев побеждают. Так объявили: война дворцам! Сегодня как раз и приходил один. Приказано, говорит, освободить! Что ж, а ля гэр ком а ля гэр [1 - А ля гэр ком, а ля гэр – на войне как на войне (франц.)]. Документы требовал. Показала единственный оставшийся – диплом об окончании Смольного института. Так он стал допытываться: "Почему у вас фамилия не такая, как у родственников? Почему и вы за границу не сбежали, как прочие буржуи недорезанные?" А чего её резать? Она и сама уйдет, только скажите куда? После всех усилий на Ольгу из зеркала смотрела просто хорошенькая девчонка, этакая инженю, в неприметном сером платьице. В свое время за него в ателье Фёдоровых десять рублей серебром взяли. Мода была такая от кутюр, под простолюдинку. Агнесса его потом носить не захотела. Сморщилась: ни бантиков, ни рюшечек, крестьянское! Что она так шарахалась от всего, по её мнению, простонародного? И всё пеняла Ольге на незамысловатость туалетов: – Вы, княжна, в своих нарядах в аккурат монашенкой смотритесь! Вон, горничная графини Постромцевой сказывала, что на отделку бального платья хозяйки пошло тридцать аршин кружева. А вы? Вместо воланчика одну живую розу к корсажу прикололи! Крестьянское платье, не крестьянское, а теперь кстати пришлось. Кацавейку Матренину взяла. Пока Ольга её на свою фигуру подогнала, все руки иголкой исколола. Привыкайте, княжна, коль на свете война! Матрёна – кухарка Раушенбергов – в деревню собиралась, много узлов с собой забрала, – всё равно добро пропадет! Но кое-что оставила. Мол, примета есть такая, тогда вернёшься. Не вернулась Матрена, а её кацавейка княжне пригодилась. И старенький полосатый платок. Ольга из него узелок сделала. Подсмотрела, что много народу с узелками ходит, и себе надумала. Смену белья в него положила, мыло душистое, французское. И диплом Смольного института благородных девиц. Да, в Смольном княжна обучалась. Три иностранных языка, этикет, науку, как быть хорошей женой, – много чего преподавали юным дворянкам – будущему цвету России. А дядя Николя всё равно считал, что этого всего для жизни недостаточно. Пригласил ей учителей итальянского, испанского – а ну как по миру с богатым мужем путешествовать придётся! А сам пробовал даже татарский язык учить. Мол, язык своих предков надо знать! – Дядюшка, – хохотала Ольга, – причём здесь татарский? – А эти выдающиеся скулы? – хитро щурился он. – А разрез глаз? Мамайка-то на Руси немало порезвился. – Мамайка… Ты ещё скажи, половцы! – Может, половцы. Может, хазары. Богата наша история связями не только с европейцами, но и с азиатами, иноверцами. Обо всём знать невозможно, но пытаться узнать побольше можно и нужно. Если, конечно, хочешь быть интеллигентным человеком. Терциум нон датур – третьего не дано. – Обучаете княжну разным языкам – это понятно, – вмешивалась не в своё дело Агнесса. – Но шпага? Она округляла свои и без того круглые глаза. Да, дядя Николя давал любимой племяннице уроки фехтования, и ей это нравилось, но всё же… Он сомневался, нужно ли благородной девице уметь фехтовать? Здесь вам не Франция, и Ольга – не мушкетёр… – Помолчи, Агнесса, – прикрикивала на горничную княжна. Не дай бог, дядюшка прекратит уроки! Может, он и прав насчет азиатских корней? Как бы то ни было, воинственность Ольги проявлялась на уроках во всей полноте. – Прямо д'Артаньян в юбке, – восхищался дядя, с каждым разом прикладывая всё больше усилий для отражения выпадов племянницы. Учили-пытались, напрасно старались! Для чего теперь ей нужно это умение? Ведь в России для княжон другой уровень нужон! Тут уж не рифма, а целый стих получился. Всё равно, впереди веселого мало. Революция её, недорезанную, не принимает, а уехать – возможности не даёт. Можно, конечно, наглотаться таблеток и… Но тут восставал её природный оптимизм. Ну и что с того, что на пароходе "Святой Пётр" вместе с дядей Николя уплыли её документы, фамильные драгоценности, и вообще все мечты? Надо хотя бы побарахтаться. Ольга становится в стойку: выпад-укол, выпад-укол. Смешно. Дядя будто предчувствовал близкую беду, и всё повторял ей, как маленькой: – Оленька, иди за мной, буквально след в след. Как индейцы, помнишь? Не отставай! Если бы мог, дядя взял бы её за руку, но он тащил саквояжи в обеих руках, а тут ещё Агнесса всё время жалась к нему как испуганный щенок. И у самых сходней толпа так навалилась, что Ольгу бросило в сторону, затерло. Она успела увидеть растерянно озиравшегося дядю Николя, которого обезумевшие эмигранты буквально внесли на пароход, судорожно уцепившуюся за него Агнессу – уж эта своего не упустит! – затем новый людской вал толкнул её на торчащую посреди причала металлическую балку: остатки какого-то сооружения. Ольга ударилась об неё спиной и потеряла сознание. Очнулась княжна от холода. Никого не было рядом и, вообще, на причале. Сумочку её, видимо, обыскали. Забрали все деньги, оставили только диплом да ключи от дома. Бесследно исчез английской кожи чемодан с её платьями и бельем. Хорошо еще, что в доме тетки Раушенберг, где они последнее время жили, кое-что из вещей осталось. Не помещалось в чемоданы, и дядя Николя выбрасывал всё, с его точки зрения лишнее, безжалостной рукой. Спина сильно болела. К тому же привязалась ангина, видимо, от долгого лежания на причале. Спустя сутки Ольга потащилась в госпиталь, где у дяди был знакомый врач. Госпиталь, как ни странно, функционировал, и нашлась даже сестра милосердия, которая сама предложила княжне приходить к ней по вечерам домой, делать компрессы и йодную сетку. По её словам, на Ольгину спину было страшно смотреть. Маша, так звали сестру, оказалась умной и начитанной, в отличие от Ольги, разбиралась в происходящих вокруг событиях, и если бы её не отправили на фронт, возможно, она и княжну сделала бы революционеркой. Как говорил дядя, на женщине всё заживает, как на кошке. А на молоденькой женщине – особенно. Вскоре о болезни Ольга и не вспоминала, и надвигавшуюся зиму встретила почти без страха. К тому же в городе, где жила Ольга Лиговская, ещё не голодали. А может, о случаях голода она просто не знала. Продуктов в кладовой было достаточно, и Ольга жалела, что, собираясь покинуть гостеприимный дом навсегда, не сможет взять их с собой столько, чтобы надолго защитить себя от голода в предстоящей неизвестности. Ехать она собиралась в Екатеринодар, где жила сестра покойной матери тетя Милена, бывшая замужем за полковником – начальником охраны губернатора Кубани. От тети Милены давно не было писем, но она любила Ольгу, всегда звала к себе погостить, и, как там ни думай, ни гадай, ехать молодой княжне было больше некуда. Ольга вышла из дома, перекрестилась и, как человек, принявший наконец решение, быстро зашагала в сторону вокзала. А на этом на вокзале будто черти ночевали! Везде было грязно, накурено, холодно и матерно. Не то чтобы княжна Лиговская была неженкой, но она не понимала, как можно гадить там, где живёшь? Пусть даже короткое время. Это пренебрежение к чистоте возмущало её тем более, что проявлялось в людях не больных, не беспомощных, а именно здоровых. Уж с больными-то ей пришлось повозиться. Еще три года назад, шестнадцатилетней девушкой, на каникулах под руководством дяди Николя она работала сестрой милосердия. Сам опытный врач, дядя учил её азам медицины, справедливо полагая, что знания за плечами не носить. Всего досталось молодой сестре: и крови, и стонов, и рваных ран, и торчащих обрубков вместо конечностей. Боже, в какой-то момент казалось: не выдержит, сорвётся. Зачем ей всё это?! Но в такие минуты слабости возникало перед ней лицо дяди, его жалеющая улыбка. Нет, не осуждающая, а именно жалостливая к ней, такой юной и слабой. Ольга не хотела быть слабой. Нет, не завидовала она самостоятельным и грубоватым девицам-эмансипе. Но предполагала, что в жизни может наступить момент, когда она должна будет рассчитывать только на свои силы. Именно она, высокородная красавица-сирота. Мать её умерла, когда Ольге от роду было всего два часа. Отец сгинул в самом начале войны с Германией. То ли был жив и пропадал в плену, то ли давно истлели его кости. Дядюшка не дал сироте пропасть. Своей семьи он так и не завёл, и всю нерастраченную нежность отдал племяннице. И при боннах и гувернантках он всегда был рядом. Другое дело – родной отец. Тот, оставшись без жены, времени не терял и не единожды заговаривал с маленькой дочкой о новой мамочке. Но то ли князь Лиговской не мог выбрать одну из многих, то ли война помешала, а только мачехи Ольга так и не дождалась. Дядя Николя приходился Ольге родственником по матери Леоноре, урожденной Астаховой. Его сильная близорукость исключала возможность военной карьеры, и, чтобы хоть как-то приблизиться к армии, о которой он с детства мечтал, дядя стал военным медиком. Его родители были врачами, но, как и Ольга, он рано осиротел. Фанатики медицины, исследователи и бессребреники, отец и мать уехали на ликвидацию эпидемии холеры в Поволжье. Маленьких детей – дочь Леонору и сына Николая перед отъездом они оставили у деда в Петербурге. Князь славился своими чудачествами, но внуков истово любил. На Леонору почему-то смотрел со слезами на глазах, а внуку говорил странные вещи: – Жаль, Николушка, дар наш тебе не достался. Но сердце у тебя доброе, хорошим врачом станешь. Близорукость твою я лечить не стану, не то в военные сбежишь, а это не твоё. К сорока годам зрение у тебя само восстановится. Скупые сведения о дедушке с бабушкой, принявших смерть во имя врачебного долга, должны были, по мнению дяди Николя, воспитать и в племяннице готовность к самопожертвованию. Сделать её настоящей гражданкой своей страны. Но вот грянула революция, и Николай Астахов с ужасом увидел, как падают головы лучших, по его мнению, людей России. Революция оказалась слепой и безжалостной, точно смерть, и косила людей по признакам происхождения, невзирая на их достоинства и заслуги перед Отечеством. Когда в Петербурге, по его наблюдениям, стало припекать, он решил уехать куда "попрохладней" – к Черному морю, к двоюродной сестре Люсиль, бывшей замужем за обрусевшим немцем Альфредом фон Раушенбергом. Раушенберги жили в большом доме недалеко от моря и давно звали их к себе погостить. Альфред и Николай симпатизировали друг другу. Раушенберг восхищался работоспособностью Астахова, его порядочностью, и чувством долга. Николаю импонировали радушие русского немца, его обязательность и преданность. На лето фон Раушенберги уехали в Италию, там задержались, а в России как раз началась октябрьская революция. Альфред всегда был человеком предусмотрительным. Он и в этих условиях ухитрился перевести свой основной капитал в женевские банки, и теперь его деньги работали на швейцарскую экономику, а строящаяся больница уже ждала "лучшего русского хирурга" Николая Астахова. Родственники и за границей предпочитали держаться друг друга. – Девочка! Девочка! – Ольга не обращала внимания на эти крики, пока глазастый, небольшого роста мальчишка лет тринадцати не дернул её за рукав. – Какая же я девочка? – удивилась Ольга. – Для тебя я, скорее, тётя. – Ой, тётя, – протянул тот, обнажая в улыбке крупные белые зубы. -Тогда я – дядя! – Не фамильярничай со взрослыми, – строго сказала Ольга. – Говори, что тебе нужно? – Тебя мой батька кличет. Вон, видишь, на той лавке, в клетчатом картузе. – Но я его не знаю. О чём можно говорить с незнакомым человеком? – Боже! – всплеснул руками мальчишка. – Подойди, посмотри, спроси. За погляд денег не берут, за спрос не бьют в нос. Человек помочь хочет. Ты тут сколько стоишь? Билета не достала – по тебе видно. Места себе не заняла. Так всю ночь столбом и простоишь? Ольга посмотрела на него: мальчишка как мальчишка, но какие у него серьезные взрослые глаза! А манера поведения… Она тоже с детства не была мямлей, но так спокойно подойти к незнакомому человеку, заговорить с ним не смогла бы и сейчас. Она беспомощно оглянулась: вокруг чужие равнодушные лица, а тут – участие. Или им что-то от неё нужно? – Ну, что ты так туго соображаешь? – тут он явно кого-то копировал. – У тебя должна быть моментальная реакция: сказали – сделала! – Командир! – фыркнула Ольга, но, поколебавшись, пошла за ним. Пробираясь за неожиданным проводником через узлы и чемоданы, она пыталась выяснить: – А вы кто? – Кто-кто, русские люди, – гордо ответил провожатый. – А профессия у нас – в цирке работаем. Папа говорит, русские должны помогать друг другу в беде. – К сожалению, русские – не самый отзывчивый к себе народ, – продолжил высказывания мальчишки тот самый коренастый и широкоплечий мужчина в клетчатом картузе, приподнимаясь и приветствуя Ольгу. – Милости прошу к нашему шалашу. Василий Ильич Аренский – цирковой артист, силовой акробат. А этот пронырливый хлопец – мой сын и товарищ по работе – Арнольд. – Ольга Лиговская – выпускница Смольного института. Пока без работы. – Ну, это дело наживное. Если не секрет, куда путь держите? – Хочу попробовать до Екатеринодара добраться. Кажется, задача будет не из легких… А почему так официально – Арнольд? Вы и дома его так зовете? – Что вы, Арнольд – сценическое имя, а для своих он просто Алька. Это его матушка всё к иностранщине тяготела. Видимо, потому поехала с труппой на гастроли в Англию, да так там и осталась… Вы садитесь, Оленька! Небось, ноги гудят? Я смотрел, часа два вы так простояли. Значит, в Екатеринодаре вас ждут? – Просто я надеюсь, что тетка ещё там. И это – моя последняя надежда. – Милая девушка, в вашем возрасте выражение "последняя надежда" не должно употребляться. Сколько вам лет – семнадцать, восемнадцать? – Девятнадцать! – Девятнадцать? – воскликнул Аренский. – В девятнадцать лет я был звездой аттракциона "Полет под куполом цирка"; Василий Аренский человек-легенда! Он посмеялся. – И фамилия у вас подходящая. – Да уж куда более… Приблудился к цирковой труппе голодный малыш, ничего, кроме имени, не знал. Вот и придумала ему фамилию цирковая братия. Он прервал себя. – А мы, милая Оленька, едем в Ростов, там сейчас должна быть наша труппа. Когда, как доберемся, – одному богу известно. Для начала доедем до Каховки, а там, с оказией, – дальше. – Почему именно до Каховки? – Потому что ближайший поезд только до Каховки идёт, если в нашу сторону. Можно было бы ехать в Винницу или Жмеринку, но это я шучу… – У вас хоть билеты есть, – вздохнула Ольга, – а мне достать не удалось, сказали, в ближайшее время ничего не предвидится. – Вот я и говорю: езжайте с нами. – Без билета?! – Голубушка, какие сейчас билеты? Вы видите, сколько желающих уехать? Куда-нибудь! Подойдет поезд, все кинутся на штурм. Проводники и носа не покажут, чтобы не задавили. И ещё: по вагонам, говорят, контролеры ходят, но они охотно берут продуктами. У вас есть что-нибудь? Ольга кивнула. Аренский смущенно вздохнул. – Я ведь, собственно, пригласил вас не без корысти… Ради бога, вы не поняли, продукты у нас свои. Он замялся. – Девушка вы по виду крепкая, несмотря на некоторую хрупкость. Если бы вы помогли нам с Наташей… Аренский кивнул в сторону и только тогда Ольга заметила среди узлов до глаз закутанную девушку. Словно боясь, что Ольга может отказаться, он торопливо заговорил: – Наташа – наш канатоходец… Я предупреждал, чтобы она не работала без лонжи. Но публика ахала, восторгалась: как же, такая молоденькая, и смертельный номер. Но вечно нельзя испытывать судьбу. Наташа сорвалась, упала и больше не поднялась. Мы потому от труппы отстали, что артисты решили не брать её с собой. Мол, пустим шапку по кругу, наберём денег, чтобы заплатить сиделке, обеспечим хороший уход, – что ещё больной надо? В такой неразберихе не всякий здоровый выживет… – Наташа бы их не бросила! – запальчиво вмешался в разговор Алька. – Она всем помогала. Когда у этой противной Варетти муж заболел, Наташа свои последние деньги отдала. А когда решали, как с Наташей быть, и не вспомнила об этом: куда нам такая обуза, самим бы живым добраться! Алька кого-то визгливо передразнил. – Что сказали врачи, она поднимется? – Она умирает, – Аренский судорожно вздохнул. – У Наташи – саркома. Это такие боли! Не знаю, как она терпит? Больница, где Наташа лежала, закрылась. Врач, дай бог ему здоровья, свои запасы лекарства нам отдал. Но и они уже кончаются. Дозу приходится всё время увеличивать. – Я сейчас посмотрю вашу Наташу, – заторопилась Ольга, роясь в своём узелке. – У меня есть морфин. Наверняка и ваш врач ей его давал. – Вас нам послал бог, вы врач? – Всего лишь недипломированная сестра милосердия, – Ольга отвечала, уже склоняясь над больной. Та лежала, устремив глаза в небо, словно дожидаясь свыше избавления от страданий. На её бледном, измученном лице, очерченные темными полукружьями, кричали и молили огромные серые глаза. Из прокушенной губы показалась капелька крови. – Наташа, вы меня слышите? – наклонилась к ней Ольга. – Что вы хотите, Наташа? Вам что-нибудь нужно? – Умереть, – вдруг хрипло выдохнула больная, обдав Ольгу знакомым по госпиталю запахом умирающего тела. – Помогите мне, прошу вас! Где-то же есть военные, неужели они пожалеют одну пулю?! Если бы я могла… сама. Но бог не слышит меня! Наказывает за гордыню… Что случилось с нею в тот момент, Ольга не поняла. Переполнившее её чувство жалости и сострадания к больному, беспомощному человеку, такому молодому и так мужественно переносящему невыносимую боль, будто высвободило огромный заряд доселе дремавшей в ней энергии. Ее пучки, горяча кровь, побежали по жилам к самым кончикам пальцев и стали там пульсировать, просясь наружу. Ольга приложила пылающие руки ко лбу девушки. Наташа вздрогнула и затихла. Выражение спокойствия и блаженства появилось на её исстрадавшемся лице. Глаза больной закрылись, и она заснула. Ольга отняла руки, дрожащие и покрытые испариной, и бессильно поникла, как если бы всю свою жизненную энергию она перелила в Наташу. Девушка медленно приблизилась к Аренскому. Тот поспешно усадил её на ближайший узел. – Ну как она? – Заснула. – Сколько таблеток вы ей дали? – Ни одной. – Как "ни одной"?! – Василий Ильич вскочил и подбежал к Наташе. – И правда, спит, – задумчиво проговорил он, вернувшись. – А выражение счастья и покоя на её лице… Оленька, как вам это удалось? Ольга пожала плечами. – Раненые говорили, у меня хорошие руки. Даже просили иной раз руку над раной подержать. Я думала, это у них самовнушение, а Наташе, выходит, помогло. Аренский достал откуда-то алюминиевую фляжку и налил из неё жидкость в маленький стаканчик. – Выпейте! – Что это? – Спирт. – Что вы, я ничего, кроме шампанского, в жизни не пила! – Пейте, пейте, на вас же лица нет, – он с интересом вглядывался в Ольгу. – Раньше я о таком слышал, но видеть воочию не приходилось. Похоже, вы даже не осознаете, какой удивительной силой обладаете. Он помолчал. – Впрочем, может, об этом лучше и не знать? Такую тяжелую ношу, да на такие хрупкие плечи. Брать на себя чужую боль… – О чем же мне лучше не знать? – Ольга все собиралась с духом, чтобы выпить спирт, но так и не решилась, и отдала стаканчик Аренскому. Извините, не могу. Да мне и так уже лучше. – И вправду, лучше: румянец появился, глаза заблестели. Ну, а я выпью. За то, что вы у нас появились! Что могли мы, два мужика, если Альку им считать условно? Наташа нас стеснялась, к себе подпускать не хотела Так что – за ваше здоровье, Оленька! Силы к Ольге возвращались медленно, как будто воздух вдруг материализовался и вливался в неё через поры обволакивающим живительным потоком. Она сидела, слегка оглушенная открывшейся способностью и радостными словами малознакомого человека. Как он сказал? Им повезло, что Ольга у них появилась? Значит, она кому-то нужна? Ах, молодец дядя Николя, правду говорил: где родился, там и пригодился. А ещё вспомнилось Ольге как-то прозвучавшее в словах Агнессы, нет, не презрение, а как бы сожаление к безнадежно больному: мол, будь у неё их деньги и происхождение, и она, Агнесса, могла бы ничего не уметь. "А я умею, слышишь, Агнесса? Я – не пустоцвет, как тебе мнилось. Сама, без тебя, и прическу научилась делать, и шить, и самовар растапливать. И человеку смогла в беде помочь. Так-то!" Глава вторая Янек Поплавский, полуукраинец-полуполяк, шёл навстречу судьбе. Собственно, все мы так или иначе ежедневно идем ей навстречу, но молодого человека влекло на восток роковое стечение обстоятельств. То, что с ним произошло, ещё месяц назад показалось бы странной сказкой: никому неведомый прежде хлопец с глухого прикарпатского хутора, нищий, безродный, столкнулся не на жизнь, а на смерть с темной силой: ясновельможным паном, имевшим власть над всей западной Украиной. А случилось так. Умерла у Янека мать, – единственное родное существо, – и остался он один как перст в небольшой хате с земляным полом и печкой, которая в момент выстывала: не потому, что плохая была, а потому, что не получала нужного тепла от соломы, подбрасываемой в неё бедным хозяином. Ян – хлопец гарный. Стройный, широкоплечий, глазастый. Надо сказать, и есть в кого. В свое время его мать, черноокая Ганна, славилась красотой по всему Прикарпатью. Но правильно люди говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Все вокруг думали, что Ганна Горовая родилась и красивой, и счастливой. Семья её родителей была зажиточной. Отец и мать, прежде бедняки, поженились по любви, и с первых дней семейной жизни решили: костьми лягут, а станут богатыми. Они с головой окунулись в тяжкий крестьянский труд и жадно копили каждый грош. Щедра украинская земля, вознаграждает своих сынов за работу на ней. Стали Горовые богатеть: вот только ребенок у них был один – больше Господь не дал. Видно, подорвалась Анисья Горовая на селянской работе. Единственная дочка, однако, такой красавицей уродилась, что грех и жаловаться: лицом светла, как ангел, черноокая щебетунья, ласковая, умница, – с трех лет в старом букваре пыталась буквы разбирать. Как любили родители свою Ганнусю, как баловали! Учительница, из благородных, два года жила у них на всем готовом, обучала наукам юную наследницу. Но подросла Ганна – отвезли её учиться в город, в гимназию. Как ни скучали по ней батька да матерь, а домой не забирали. И здесь сказывалась крестьянская дотошность Горовых: они твердо решили дать дочери приличное образование и найти непременно знатного мужа. И здесь бы, верно, добились они своего, не случись несчастья. Возвращались Ганнины родители домой с ярмарки. Удачно распродали свой товар, и уже подсчитывали, как купят новую корову, дочурке модный туалет закажут, да не ссудил бог: подкараулили их лихие люди, ограбили и убили. В шестнадцать лет осталась Ганна сиротой, не приученной к сельскому труду. Пришлось ей из города возвращаться на хутор. Могла бы она выйти замуж за хорошего, работящего хлопца, благо, желающих было много, – не вбей Ганне родители в голову, что быть ей непременно женой аристократа. Да к тому времени был у богатой крестьянки и возлюбленный. Как раз из аристократического, хоть и обедневшего рода, князь Георгий Поплавский. Его отец, Данила, чтобы поправить семейное благосостояние, нашел ему богатую невесту и уже потирал руки в предвкушении приданого невестки, как неожиданно Георгий проявил свой упрямый польский норов. Он хотел в жены Ганну и больше никого, а неукротимый отец грозил в ответ лишить сына последнего гроша: пусть небольшого, но наследства. Не уступил никто: ни отец, ни сын. Георгий и Ганна поженились и стали жить на хуторе. К сожалению, делать они ничего не умели и потому быстро спустили всё, Горовыми нажитое. В довершение ко всему из-за их небрежного обращения с печкой случился пожар; родительский дом сгорел дотла. Пришлось молодым жить в маленькой хатенке, служившей прежде летней кухней. Не имевшего ни денег, ни связей Георгия вскоре забрали на царскую службу рядовым солдатом. Ни одного письма не получила от него молодая жена – только извещение, что погиб Поплавский при выполнении воинского долга. Янек родился уже без отца. Мать Яна жила в их глухом углу, а мыслями словно всегда была где-то далеко. Поэтому для общения ей никто, кроме сына, не был нужен. Да и удивительная красота её, сохранившаяся до последних дней жизни, не привлекала к вдове Поплавской подруг. Кому понравится наблюдать, как, глядя на молодую женщину, теряют дар речи не только молодые хлопцы, а и доживающие свой век старики. Поплавских на хуторе не любили. Ганна даже не балакала на ридной мове! Говорила только по-городскому и маленького сына учила тому же. Что она воображала о себе! Никогда не выйдет из дома неприбранной. Даже по воду ходила, как в церковь, не иначе, мужиков приманивала. Бог прибрал её, когда Ганне было всего тридцать шесть лет. Выглядела она, как старшая сестра своему парубку-сыну. Застудилась, видно, в холодной хате. За неделю сгорела, точно свеча. Бабы шептались, что по своему мужу Георгию она сохла. Мол, сына вырастила, да на тот свет и ушла. Мать Яна была редкостной рассказчицей. И сказки у неё всегда были "про жизнь". В них добрые богачи выдавали замуж своих дочерей за бедных, но умных юношей. Знатные князья женили сыновей на деревенских красавицах. В конце концов, у Яна в голове все перепуталось, и её рассказы об отце-князе он воспринял, как очередную сказку. Как и то, что будто бы его прабабка Лизавета Поплавская, увезенная Янековым прадедом буквально из-под венца с берегов Невы в далекую Польшу, оказалась ведьмой. Тут мать, и сама путалась: то ли ведьмой, то ли ясновидящей. То ли она людей от дурного глаза спасала, то ли сама порчу на них насылала. И вроде предсказала она своему правнуку встречу с бедной красавицей и раннюю смерть через эту встречу. А ещё вроде обещала сыну этого правнука, который родится после его смерти, свой дар в наследство передать. После смерти матери Янек пробовал найти работу, чтобы хоть прокормиться, да где на хуторе работа зимой? Тут ещё одна беда: влюбилась в него Христина, дочь местного куркуля Опанасенко. Другому кому, может, и счастьем бы показалось, что такая краля по нему сохнет, да знал Янек, что Оксану за него не отдадут. А то ещё поймают его где-нибудь сыны Опанасенко – здоровые, но дурные парни – руки-ноги переломают. Хорошо, если до смерти забьют, а то калекой оставят. Бедность научила парня мудрости: мало ли на свете красивых девчат! Зачем же зариться на то, что никогда не будет твоим? Словом, в одно раннее зимнее утро, когда холод, как обычно, выстудил хату, слез Ян с печи, нагреб в заплечный мешок оставшуюся картошку, пару луковиц, маленький кусок старого пожелтевшего сала, закрыл на щеколду входную дверь, перекрестился на алеющий сквозь марево холодного тумана восток и зашагал в город. Только подумал: "Прощай, мамка! Может, доведётся вернуться – поставлю на твоей могиле не маленький деревянный крестик, а каменный, красивый, со скорбным ангелом, чтоб и ты лежала не хуже, чем дед Опанасенко". Ян никогда прежде в городе не был. Только с матерью ходили изредка на ярмарку, в село Ставное. Новости на хутор доходили с большим опозданием, так что Ян ничего толком о событиях в России, да и на Украине, не знал. Кроме того, что не стало царя-батюшки; но и эта новость на сердце не легла, потому как была похожей на слухи о конце света, которым стращали старухи. Как же можно без царя-то? Кто управлять всеми будет? Уж, верно, не антихрист какой-то! Не верилось Яну, что он теперь дела вершит, а кто его власть не признает, того расстреливает, либо вешает. Молодой Поплавский справедливо рассудил, что никакая власть на него сердиться не должна; он никому ничего плохого не сделал, и ничего другого, кроме как найти работу и трудиться на совесть, не хочет. От этих мыслей Янек повеселел и пошел бодрее, тем более что и мороз не давал расслабляться, подгонял, хрустел под ногами, трещал замерзшими ветками в лесу. Он увлёкся ходьбой и не заметил, как кончился лес. Перед ним расстилалась искрящаяся под солнцем снежная равнина. Ян в первую минуту даже зажмурился от нестерпимого снежного блеска, а когда открыл глаза, увидел… замок! Именно такой был нарисован в книжке про рыцарей, которую давала почитать ему Христина – старинный, с четкими зубцами башен. От опушки леса тянулась дорога, накатанная полозьями саней. Видимо, она и вела в город. Но тогда замок оставался в стороне, такой манящий и недостижимый; он был в несколько раз больше, чем церковь в Ставном, а та, по сравнению с хатами хуторян, всегда казалась парню огромной. Замок притягивал его к себе, завораживал, и, чтобы оправдать свое желание, подойти к нему поближе, Ян объяснил себе, что дорогу в город можно сократить, если пойти через поле напрямик. И он пошел через поле. Снег здесь слежался достаточно плотно и почти не проваливался под ногами. Кое-где на поле виднелись столбики с прибитыми на них дощечками, но он не обращал на них внимания: что там какие-то столбики, когда впереди был Замок! Именно такой, старинный, сказочный, грезился ему в снах. Яну оставалось пройти совсем немного, – уже отчетливо виднелись даже трещины в кладке стен, – как вдруг из-под ног, заставив парня от неожиданности отшатнуться, выскочил небольшой белый комок. Заяц! Беляк подпрыгнул на месте, резко скакнул в сторону – раздался страшный грохот, полыхнул огонь, и земля с размаху опрокинулась на Янека, погрузив его во тьму. – А он – файный хлопец, – некоторое время спустя услышал Ян странный, похожий на женский, голос, который будто гудел в печной трубе. Оба его уха казались забитыми шерстью и потому пропускали звуки с трудом, как если бы кто-то толчками продвигал их в голове. – Файный-то, файный,  отвечал голос погрубее, похожий на мужской, но тоже ненормально звучащий, – а вот какой черт понес его на минное поле? – Может, он выживет? – сказал первый голос. – А если и не выживет, вряд ли кто станет о нем печалиться, – заключил второй. – Это всё барышня: вдруг, говорит, не насмерть? Пойдём, посмотрим. А как посмотрела – решила: грех такого красавчика на морозе оставлять. – Одни парни у неё на уме, только с ними она добрая да милосердная. А случись это с тобой, или, к примеру, со мной, там бы в поле и бросили… – Это так, – печально согласился первый голос, – нас пожалеть будет некому. Ян приоткрыл глаза. Он увидел высокий потолок, каких-то голых крылатых младенцев; сквозь высокое и узкое окно пробивался скупой солнечный луч. Он почему-то лежал на кровати, возле которой стояла девушка в пышном платье с многочисленными оборками, – даже чепчик на её голове весь была оборках. Из-под чепчика на смуглый ясный лоб девушки падал вьющийся чёрный локон, а светлые карие глаза смотрели дружелюбно и участливо. Рядом с девушкой стоял высокий сутулый человек, который был одет ещё более причудливо: в пиджак, отделанный золотыми лентами, и тонкие белые, в обтяжку, штаны, похожие, скорей, на подштанники. Голоса этих странных людей по-прежнему звучали так, словно они не говорили, а гудели. – Кажется, он очнулся! – уловила движение Яна девушка. – Где я? – спросил он вроде как обычно, но и его голос так же гудел, а губы будто произносили не слова, а делали тяжелую работу по вытягиванию их изо рта. – В замке пана Зигмунда Бека, – пояснила девушка и съехидничала: – Можно сказать, незваный гость. – Как я сюда попал? – Ян не смог бы отреагировать на насмешку, даже если бы захотел – попытка оторвать голову от подушки оказалась тщетной. – На мине подорвался, – вмешался в разговор сутулый; судя по всему, он считал зубоскальство девушки неуместным. – Сейчас придёт доктор Вальтер, он тебя осмотрит. Доктор Вальтер оказался моложавым, подвижным человеком с пышными черными усами. Волосы его, обильно посеребренные сединой, наводили на мысль, что доктор свои усы подкрашивает. Его небольшие водянисто-серые глазки оставались холодными, в то время как сам доктор буквально лучился добродушием и весельем. – Ну, как тут наш самострел? – Вы скажете, самострел! Скорее, медведь-шатун. – Может, он решил таким способом счеты с жизнью свести? На поле же везде таблички "Осторожно, мины!" – Таблички! – девушка понизила голос, хотя Ян воспринимал только небольшую часть услышанного. – Да умеет ли он читать?! Хлопец деревенский, неухоженный, видели бы вы его бельё! Положили на белые простыни, а у него как бы не вши! Доктор проворными пальцами пробежался по шевелюре лежащего парня. – Ничего у него нет, не придумывай, Беата! Мы и так знаем, что ты у нас записная чистюля. – Он ущипнул девушку за смуглую щеку. – Давай-ка лучше остальное посмотрим. Говорите, открытых ран нет, только ушибы? Беата крутнула юбкой. – Это уж вы без меня, пан Вальтер. Иван вам поможет раздевать да переворачивать. Она выскользнула за дверь. – Пан доктор, – с трудом двигая челюстями, выдавил Ян, – у меня оторвало ноги? – С чего это ты взял, милейший? – Я их не чувствую. В глазах доктора, как показалось Яну, мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. – Жалко, если так… Впрочем, будем надеяться на лучшее. Иван, переодеть бы его. Пан Зигмунд не распорядился? – Да я и сам нашёл кое-что чистое. – Тогда держи бинты, пузырек, оботрёшь его всего спиртом. Будет чувствовать себя получше, искупаешь. Мне тут делать больше нечего. Одно слово – контузия. Всё, как говорится, в руках божьих. По виду внутреннего кровотечения нет, температура невысокая. Бог даст – подымется, а нет, так в приют перевезём, я похлопочу. Он защелкнул чемоданчик и вышел, что-то напевая. Сутулый мужчина, названный доктором Иваном, снял с Яна нательную рубаху, подштанники и бросил их на пол. Вертя парня, точно тряпичную куклу, Иван обтер его спиртом и переодел в чистое белье. Процедуры принесли Яну чувство облегчения. Он почти сразу же заснул и не слышал, как Иван говорил будто про себя: – Свежую кровь почуял, упырь! Ишь, обрадовался. Он задержал взгляд на безмятежном лице хлопца. Вошла Беата и, брезгливо сморщив нос, стала собирать с пола одежку Яна. – Сжечь? Иван кивнул. – Ты изредка заходи, поглядывай на парня. Доктор лечения ему не назначил, положился на бога… Когда больной во второй раз открыл глаза, он увидел склоненное над ним прекрасное женское лицо. У него даже перехватило дыхание: облако белокурых с золотом волос, точно корона, окаймляло нежное личико, светло-голубые глаза смотрели строго и гордо. Вернее, не просто смотрели, а холодно рассматривали. Но эта отстраненная холодность не показалась Янеку обидной. Так на простого смертного и должна была смотреть… королева! Он не заметил, что сказал вслух: – Королева! – Вот настоящий мужчина, – довольно рассмеялась красавица, – сам еле дышит, а девушке – комплимент. Напрасно ты, Беата, всё повторяешь: деревенщина! Хлопец разумеет, что красиво. Не так ли? Ян кивнул. Сейчас он чувствовал себя намного лучше: слышать стал без напряжения и голос паненки не бухал в уши колоколом, а звенел жалейкой. – Тебя зовут Яном, так? Он опять кивнул, боясь испугать её своим хриплым голосом. – Мы посмотрели твои документы. Фамилия – Поплавский – известная. У тебя нет родственников в городе? Нет? Может, ты не знаешь? Ладно, не будем торопиться. Я чувствую, судьба недаром привела тебя к нам. Мы здесь порой скучаем, так что новому человеку радуемся. В общении есть свои прелести, так? Сейчас Беата тебя покормит: из села принесли козье молоко, говорят, оно полезно для выздоравливающих. Ты постарайся выздороветь, ладно? А то доктор Вальтер уже собрался везти тебя в приют для инвалидов. Такого-то молодого! Она упорхнула. Беата, пристраивая поднос с завтраком у постели больного, с удивлением отмечала, как быстро меняется его лицо. Ещё вчера лежал, бессмысленно глядя в потолок, и вот уже в его больших черных глазах что-то зажглось, что-то приоткрылось в них, – глубоко заглянешь, голова закружится. Hoc прямой, не картошкой, как у деревенских хлопцев, а хорошей формы, как у благородных. Беата скосила глаза на зеркало, висящее на стене. Эх, ей бы прямой нос, а не этот курносый! Она даже не подозревала, что именно курносый вздернутый носик придавал её лицу милую задорность и шарм. Девушка поднесла ложку с бульоном ко рту Яна – тот послушно раздвинул губы, а не далее, как вчера, чтобы дать ему воды, рот пришлось открывать силой… И губы у него красивые – так бы и поцеловала, – подбородок с ямочкой. Ой, файный хлопец! Почему же пани Юлия увидела это раньше, чем она, Беата?.. Лучше-то ему, лучше, а сможет ли ходить? Если нет, пани Юлия выбросит его вон, как надоевшую собачонку. К инвалидам у неё непроходящая брезгливость. Даже милостыню подает только прибранным да опрятным, тем, что своим видом глаз не оскорбляют. Беата унесла поднос. Некоторое время Ян лежал один, а потом дверь открылась и вошёл сутулый слуга, которого называли Иваном. Он откинул одеяло, присел на кровать и вдруг резко крутнул большой палец ноги Яна. Парень от боли вскрикнул и прошипел сквозь зубы: – Ч-черт неумелый! Иван расхохотался, ничуть не обидевшись. – Вот так-так! Значит, ноги свои ты чувствуешь? А чего вчера Вальтеру жаловался? Из-за тебя в замке переполох: стоит ли тратить на будущего инвалида драгоценное панское внимание? – Я не врал, я и вправду не чувствовал. – Ничего, это бывает. Сейчас сделаю я тебе массаж: будет больно, терпи. Не бойся, хуже не станет. Ян вздрогнул от прикосновения его сильных цепких пальцев, но тут же устыдился своей боязни и только расслабился, как резкая волна боли нахлынула на него, заставив вскрикнуть и вцепиться зубами в подушку. – Ну-ну, потерпи, будь мужчиной; как я и думал, у тебя от удара сместился позвонок и зажал нерв. Я вправил его… Придётся тебе пока полежать. Контузия есть контузия – кто знает, каким боком может повернуться. Пока не разрешу, вставать не смей! – А как же… по нужде, не Беату же просить. – Темнота! По нужде. Возле кровати у тебя что висит? – Веревка какая-то. – Не веревка, а сонетка. Понадобится – дёрнешь, я приду, отнесу… Но учти, выздоровеешь – отработаешь! – Как же я тебя, такого-то бугая, носить стану? – Почему обязательно носить? Я тебе другую работу придумаю. – Работы я не боюсь. Ян посмотрел в насмешливые глаза слуги и вдруг подумал, что он какой-то ненастоящий. Как будто Иван не был слугой, а только им прикидывался. – Чего это ты меня так разглядываешь? – удивился тот. – Ты здесь служишь или родственник чей-то? – не отвечая на его вопрос, поинтересовался Ян. – Служу. У пана Зигмунда камердинером. – А что со мной возишься? – Пани Юлия приказала. Пока отец в отъезде, она в замке командует… Тебе здесь нравится? – Интересно. Он помолчал и добавил: – Будто в какую-то книжку попал – все не взаправду. – Как это? – не понял Иван. – Так. Все притворяются: Беата – как будто ей весело; пани Юлия – как будто она строгая, но добрая; пан Вальтер – как будто ему людей жалко… – А я? – Иван прямо остолбенел от простодушного признания парня, судя по всему, попавшего в самую точку. – Вот уж не думал, что ты такой востроглазый! В замке всего второй день, лежишь, не вставая… А если я сейчас это всё хозяйке расскажу? Думаешь, ей понравится? Станет она рядом с собой такого умника терпеть?! – Не расскажешь! – уверенно сказал Ян. – Интересно, почему? – Потому, что ты их всех ненавидишь. – Да-а, – только и мог сказать камердинер, выходя из комнаты в некоторой прострации. Вскоре, однако, Янек забыл о своем разговоре с Иваном, тем более выяснилось, что контузия не нанесла ему серьезного вреда. Хлопец быстро пошёл на поправку; только когда он пытался подняться, ещё кружилась голова и слегка тошнило. На пятый день его вынужденного лежания к вечеру заявился Иван и сообщил: – Сегодня буду тебя купать. Ян попытался идти сам, но Иван не выдержал его жалких попыток, схватил парня, кинул себе на плечо и понёс. Комната, в которую они пришли – ванная, как объяснил Иван, – поразила Яна своим великолепием. Вся она от пола до потолка была покрыта цветными изразцами. По сравнению с ними изразцы на печке хуторского богача Опанасенко, казавшиеся хлопцу прежде великолепными, выглядели бы убогими. В огромную белоснежную ванну вода лилась из золотой пасти зверя, напоминавшего волкодава Серко, с которым сторожил сельское стадо коров пастух Василь. Кругом сверкали зеркала, хотя Ян не понимал, зачем в них глядеться голым людям?! Он крепко сжал зубы, чтобы рот от изумления не раскрылся сам собой – мать предупреждала, что это неприлично, – до чего только не додумаются богатые! Беата при виде тощей, застывшей как изваяние фигуры Яна, прыснула, но тут же склонилась над ванной, проверяя температуру воды. Выходя, она стрельнула глазами в Ивана и прикусила губу. Иван тоже оглядел Яна: даже нижнее белье болталось на нём, как на огородном пугале. – Раздевайся! – прикрикнул он. – Застеснялся, как красна девица! Слуга помог парню забраться в ванну и, не давая опомниться, надавил на плечи так, что Ян с головой ушёл под воду и даже хлебнул её от неожиданности. Он вынырнул с выпученными глазами и напустился на Ивана: – Ты что, с перепою головой маешься? Я же утонуть мог! – Небось откачали бы. Пани Юлия ещё не натешилась. Кто бы допустил, чтобы игрушка сломалась? – Какая я тебе игрушка? Ты говори, да не заговаривайся! Конечно, приютили меня по-хорошему, кормят, поят… Так я и отработаю. А играть с собой никому не позволю! – Ишь ты, разошёлся! Похоже, парень, ты даже не представляешь себе, во что влип. А может, неведение – твое счастье? Я и сам бы не хотел знать… Расспросить поподробнее Ян не успел, потому что Иван вылил ему на голову что-то пахучее, мыльное и стал так ожесточенно мыть голову, точно хотел и вовсе оторвать ему волосы. Ян закаялся задавать ему вопросы, потому что опять хлебнул воды, в которую проклятый камердинер во второй раз окунул его с головой. А потом Иван вытащил какую-то пробку, и вода из ванны стала выливаться. – Погоди! – закричал Ян. – Я же ещё не весь вымылся. – Не весь! – передразнил Иван. – А грязи – точно дикого кабана мыли. – Сам ты – дикий кабан, – тихо буркнул Ян, но слуга ополоснул ванну и вновь стал наливать воду. В его руках появилось странное, похожее на большую конфету, розовое мыло и что-то коричневое, комковатое. – Губка! – пояснил Иван, заметив интерес, с которым Ян разглядывает этот мягкий и упругий кусок. В конце концов, от новых ощущений и впечатлений хлопец так утомился, что слуга, будто ребёнка, завернул его в простыню и опять на плечах вынес из ванной; пронёс коридорами и вошёл с ним совсем в другую комнату. Эта была больше, но казалась ниже из-за темно-зеленых наглухо задернутых штор. Над кроватью, застеленной зелёным атласным покрывалом, висел прозрачный, тоже зелёный – Янек вспомнил его название – балдахин, поддерживаемый по бокам кровати резными деревянными столбиками. Здесь всё было зеленым, даже столик у кровати, на котором мерцал тремя свечами изящный серебряный подсвечник. Столик был накрыт на двоих, но Ян не смог бы за ним сидеть: у него после ванны кружилась голова. Впрочем, не настолько, чтобы безропотно дать Ивану одеть на себя тонкое кружевное белье. – Что это ты придумал? – возмутился Ян. – Подштанники с кружевами, рубашка – с кружевами… Не одену! Ну, во-первых, выдумка это не моя, а панночки. Во-вторых, белье это вовсе не женское. – Мужики носят кружева? Вот те на! – Главное, не трусь, – многозначительно подмигнул ему Иван, помогая забраться под одеяло. –Не так страшен чёрт… С тем странный камердинер исчез за дверью. Ян остался лежать в этой по-царски богатой постели, недоумевая, зачем он здесь очутился? Кажется, он задремал и проснулся от скрипа отворившейся двери: вошла пани Юлия. Янек не знал, как называется её одежда, но она была легкой и полупрозрачной, так что сквозь неё угадывалось обнаженное тело. У парня пересохло во рту. – Это же надо! – воскликнула Юлия, разглядывая Яна. – Вылитый князь Данила, только молодой. Неужели правду болтали, что его сын ушёл из дома и женился на простой крестьянке?.. Да, породу не скроешь… Я и под деревенскими тряпками тебя разглядела, а сейчас, в этих кружевах, бледный, без деревенских румянцев… Ты понимаешь, о чём я говорю? Ян отрицательно покачал головой. – Ничего, если умный – разберёшься. Да и нельзя так быстро: из грязи да в князи. – Она рассмеялась собственной шутке. – Не слушай меня, похожесть – это ещё не доказательство… Говорят, князь очень одинок, а тут – такой сюрприз. Юлия присела к Яну на постель и вдруг сунула руку под одеяло. Он вздрогнул. – Какой ты горячий… У тебя девушка есть? Нет? А была? И не было? Ян от волнения не мог говорить, только кивал. – Точно не было? Тогда мне повезло. Рука Юлии продолжала осторожно гладить его. – Пан Вальтер утверждает, что ты ещё слаб. Парню хотелось вскочить, сжать её так, чтобы кости затрещали… Но он почему-то продолжал лежать, а сердце бухало в груди молотом. – Не буду больше тебя дразнить, а то вон как вспотел, – Юлия нежно вытерла Яну лоб душистым платочком. – Давай-ка лучше я за тобой поухаживаю – ты ведь не ужинал? Беата, конечно, перестаралась, за столом тебе сидеть ещё тяжело. – Нет, не тяжело, – пробормотал он. – Все-таки в тебе что-то есть! Ты прав, Янек, настоящий рыцарь не должен проявлять слабость в присутствии дамы. К тому же, в нашем замке царит боевой дух. Говорят, по ночам здесь бродит привидение рыцаря Ольгерда. К сожалению, я его не видела. Ночью я крепко сплю. Она хихикнула. – Если, конечно, никто не мешает. Думаю, мы сможем не спать вместе, чтобы наконец увидеть это привидение. Ты согласен? Как это мило. Но на сегодня, пожалуй, хватит. Немного поужинаем и, как говорит доктор Вальтер, шляфен. Голова у Янека кружилась, глаза застилало туманом… Во сне или наяву улыбалась ему эта полуобнаженная красавица? Он покорно пил из её рук легкое с пузырьками вино, что-то ел и смотрел в небесные глаза, в которых временами вспыхивали диковатые искры… Утром Янека разбудило присутствие в комнате кого-то постороннего. Это оказалась Беата. Она бесшумно и ловко собирала на поднос остатки вчерашнего ужина. Если красоту Юлии можно было сравнить с морозными ледяными узорами, то красота Беаты казалась сродни разноцветному летнему лугу, усеянному полевыми цветами. Её полные свежие губы слегка шевелились от усердия, пушистые ресницы трепетали, приоткрывая теплые карие глаза. Ян, неожиданно для самого себя, потянулся и схватил её за юбку. Беата испуганно рванулась, но, оглянувшись, рассмеялась. – Кажется, наш больной совсем уже не больной! Пани Юлия обрадуется… Но образ Юлии в свете дня, который пробивался и через плотные шторы, несколько поблек. Рядом была другая – живая, теплая, с веселыми ямочками на щеках. – Беата, – почему-то шепотом позвал он. Девушка подошла поближе, усмехнулась лукаво. – Я тебе нравлюсь? – Очень! – Даже больше, чем пани Юлия? – Ты – совсем другая… – потупился Ян. – А ты – хитрый хлопец, выкрутился! И правду не сказал, и не обидел! – Она наклонилась и легонько коснулась губами его губ. Янек затрепетал. Он обнял Беату за шею и крепко прижался к её рту. – Э, да ты целоваться не умеешь! – удивилась девушка. – Такой невинный хлопчик панночке достался! – Так научи… – хрипло попросил он, не разжимая объятий. – Ишь ты какой, да если хозяйка узнает… Ян не дал ей договорить. Судя по тому, как прерывисто задышала от его поцелуев Беата, учился он быстро. Рука парня скользнула в вырез её платья, а вторая уже расстегивала пуговицы. Такого восхитительного запаха свежести он никогда прежде не ощущал. Интересно, чем моются девушки, чтобы так дурманно пахнуть? А Беата вс- повторяла: – Нет, не надо, пожалуйста… Но звучало это так неубедительно, что Ян, путаясь в крючках и застежках, продолжал её раздевать. На мгновение сквозь возбуждение парню показалось, что приоткрылась и тут же закрылась дверь, но волна желания захлестнула его, и все посторонние звуки и краски померкли… Потом Беата торопливо одевалась, испуганно прислушиваясь и поглядывая на дверь. – Матка-бозка, – шептала она, – ох, чует сердце недоброе! Нетерпеливый ты, Янек, и меня в грех вовлёк! Она наскоро поцеловала его и исчезла. Ян не обратил внимания на её испуг, он был весь поглощен случившимся и только счастливо улыбался, снова и снова вызывая в памяти захватывающие минуты. С ним случилось то, чем всегда пугал его священник, но грех оказался так сладок, что хлопец не чувствовал никакого раскаяния. Горячие поцелуи Беаты, её гибкое послушное тело… как не похоже было случившееся с ним на те похабные россказни, что доводилось ему слышать от хуторских парней! Так он лежал в блаженной истоме, как вдруг в голове его будто полыхнуло, и началось ЭТО. Вначале возникло лицо Юлии, но не то гордое и холодное, не нежное и заботливое, что он видел вчера, а страшное, незнакомое, искаженное какой-то сатанинской яростью. Потом он увидел холеную белую руку, равномерно опускающуюся на что-то, потом появилась щека, избиваемая этой рукой, знакомый карий глаз, наполненный слезами и, наконец, кусочки мозаики сложились в единую картину. Пани Юлия хлестала по щекам растрепанную, рыдающую Беату. Слов он не слышал, но по движению губ Юлии догадался, что она кого-то зовёт. И увидел глаза Беаты, наполненные животным ужасом при виде низкорослого, заросшего черными волосами мужика. Тот был одет в красную рубаху и черные галифе – ременной плеткой он похлопывал себя по сапогу. Он поклонился Юлии, схватил Брату за волосы и куда-то поволок. Будто пружиной Яна подбросило с кровати. Он резко вскочил, пол под ним качнулся, тело покрылось испариной, и непомерная слабость заставила его опять опуститься на кровать. – Успокойся, Ян! – сказал сам себе юноша. – Ты нездоров, вот и чудится бог знает что. Как говорил Иван? Это контузия. Надо лежать. Что с тобой случилось? Подорвался на мине. Вот потому в твоей голове что-то испортилось… Додумать ему не дали. В комнату вошла… нет, скользнула… впорхнула пани Юлия. С тем же невинным безмятежным выражением: ни тени гнева или злости не было в её ясных голубых глазах. – Как себя чувствует наш больной? – с ласковой улыбкой спросила она. – Если пан доктор разрешит вставать, – улыбнулся в ответ юноша, – я готов хоть сейчас отработать гостеприимным хозяевам за доброту и ласку! Сказал и облегченно вздохнул про себя: та, ужасная картина… она ему просто пригрезилась! – Я вижу, ты совсем оправился, – насмешливо улыбнулась Юлия. – И мне нравится, что ты понимаешь, кто хозяин, кто слуга, за границу не заступаешь… Думаю, ты далеко пойдёшь. Но пока в тебе ещё играет дурная кровь! Ты обманул меня вчера. На своем хуторе ты, верно, не пропустил ни одной смазливой девчонки. Теперь соблазнил мою горничную. Но я не сержусь на тебя: настоящий мужчина так и должен поступать, если неразборчивая девка сама вешается ему на шею. И Янек, похолодев сердцем, понял, что увиденное им не было ни сном, ни грёзой. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Огромный человеческий муравейник вдруг разом зашевелился, зашуршал. По толпе прикорнувших, скорчившихся мешочников и беженцев словно порывом ветра пронеслось: – Идёт! Идёт! Люди ринулись на перрон. Поднялась суета, давка, раздались крики "Караул!" Кого-то прижали, у кого-то что-то украли. Ольга невольно сжалась в комок, будто вновь ощутила спиной ту металлическую балку в морском порту, на которую бросила её обезумевшая толпа. В отличие от княжны, Аренские представляли собой идеально подогнанный дуэт спокойных, рассудительных людей, у которых каждая вещь знает своё место, а все движения выверены и точны. Василий Ильич не спеша, что особенно поражало среди всеобщей суматохи и неразберихи, продевал руки в лямки рюкзаков и узлов. Алька в точности повторял его действия, хотя вещей у него было намного меньше. Ольга не сразу сообразила, почему Аренский-старший не берёт ничего в руки, а, как черепаха панцирь, всё укладывает на спину. Когда каждая вещь легла на своё место, Василий Ильич взял на руки Наташу, которая при необходимости могла просто висеть на ремне у него на груди. Затем он протянул Ольге один из многочисленных опоясывающих его ремней и посоветовал: – Намотайте на руку и идите вплотную за мной. Не позволяйте себя оттиснуть – задавят. Если почувствуете, что вас оттаскивают, просто спрячьтесь за мою спину. – А как же Алька? – Алька у нас человек опытный, он не пропадёт. Правда, сынок? – За меня не волнуйтесь, – солидно успокоил взрослых Алька. – Я в любую дырку пролезу, не впервой! Поезда ещё не было видно, и откуда толпа узнала о его подходе – было для Ольги тайной. Люди стояли плотной стеной, обратившись в единый большой слух. Василий Ильич со своей ношей молча подошёл к толпе. Ольга страшилась смотреть на людей, которые казались ей многоголовым, настороженным, злым чудовищем. Сейчас оно кинется на них, растопчет. Но произошло чудо: толпа раздалась и так же молча пропустила их к краю платформы. Через несколько минут действительно подошёл поезд. Аренский с Ольгой влезли в вагон одними из первых и смогли пристроить Наташу на второй полке. Когда они укладывали её, больная глухо застонала. Аренский встрепенулся. – Таблетку, быстрее! Ольга втиснула в рот Наташе таблетку и ухитрилась влить немного воды из фляги, поданной Василием Ильичом, в судорожно стиснутые зубы. Поезд на Каховку тронулся, заскрежетал буферами и, медленно набирая ход, покатил по рельсам. Вскоре, действительно, показался Алька. За исключением некоторого беспорядка в одежде, остальная "упаковка" мальчишки не была нарушена. Он рыбкой проскользнул через многочисленную толпу, сидящую и плотно стоящую, положил сверток на полку Наташи и уселся на одном из узлов у ног отца. Ольга, беспокоившаяся о мальчишке, смогла, наконец, оглядеться. Боже, куда она попала! Словно Вергилий в один из кругов ада. Какие-то затравленные, измученные лица. Охрипшие от крика, завернутые в тряпье грудные младенцы, которых судорожно прижимали к груди испуганные матери; какие-то военного вида мужчины, одетые в штатское; торговки с многочисленными узлами, лихорадочно вцеплявшиеся в них при любой кажущейся угрозе; старики с отрешёнными безнадёжными лицами… Спертый воздух, вонь, шум… Паровоз, однако, исправно пыхтел, гудел, тащил состав с пассажирами и даже вселял в них надежду: вдруг всё обойдется? Вот доберутся они до Каховки, пересядут на другой, такой же людный, галдящий поезд и доедут до места, стороной от военной бойни. Но не обошлось: на подъезде к станции Терновка железнодорожные пути оказались развороченными взрывом. Черные загнутые рельсы торчали вверх, точно чьи-то обожженные руки. То тут, то там на белом снегу яркими пятнами выделялись лужи крови. Какие-то угрюмые люди – по-видимому, железнодорожные рабочие – убирали с путей останки сражавшихся за станцию. Так впервые на Ольгу дохнула война, и пахло это дыхание порохом, гарью, кровью. Не знала, не ведала княжна Лиговская, что на территории Украины кипел, бурлил огромный котел – сшибались, разбивались друг о друга гигантские людские валы: анархисты, добровольцы, петлюровцы, гайдамаки, немцы, австрийцы, красные, зелёные и бандиты всех мастей… А в небольшом железнодорожном вокзальчике и вокруг него малыми и большими группами держали совет бывшие пассажиры. Большинство полагало, что рано или поздно пути починят и движение восстановится, а пройти живыми пешком сквозь адское варево сражений почти невозможно. Другие резонно замечали, что, раз здесь работала артиллерия, значит, это кому-нибудь нужно, значит, бой шёл на этой самой станции и где надежда, что завтра здесь будет спокойно, а не налетит какой-нибудь отряд? Совещались и Аренские с Ольгой. Причем роль последней в переговорах была пассивной; ей просто сообщили: – Надо идти, чего ждать у моря погоды? Авось бог не выдаст, свинья не съест! Люди пешком потянулись с вокзала, поначалу вдоль железнодорожных путей. Впрочем, Ольга с артистами из-за своей тяжелой ноши вскоре отстали от остальных, а так как солнце стремительно падало за горизонт, им пришлось остановиться в каком-то наполовину сожженном селе. Вот уже около часа они тщетно ходили по дворам, но все не могли найти место, пригодное для ночлега. Пришлось оставить Аренского с Наташей на руках у покосившейся безлюдной хатенки с выбитыми стеклами и сорванной с петель дверью, а Ольге с Алькой продолжать поиски. Испуганные хозяева разговаривали с ними, не открывая дверей, не соглашаясь ни на какие предложения оплатить ночлег. Повезло им неожиданно в большом, добротном, крытом черепицей доме, хотя Аренский считал, что в такие дома и стучаться не стоит. Дверь открыл молодой гигант в разорванной на плече тельняшке и с большим маузером за поясом. "Опять матрос!" – обреченно подумала Ольга, невольно вздрогнув при виде этой громадины. – Напугались, барышня? – насмешливо спросил он. – Чего же тогда стучали? Может, вы бродяги, что по домам шарят, пока мужики воюют? Он специально говорил грубо, надеясь, что от возмущенной женщины легче добиться правды, чем от испуганной. И он не ошибся. – Как вы смеете! – вспыхнула Ольга. – Подозреваете людей, которых видите впервые. Просто нам нужен ночлег. Мы заплатим: продуктами или деньгами, как скажете. – Продуктами, это хорошо… А кто – мы? – Из-за спины Ольги выглянул Алька. – О, да здесь мужчина, ну, тогда мы договоримся, как ты думаешь, а то эти барышни… – доверительно обратился матрос к мальчишке. Тот, в отличие от Ольги, сохранял спокойствие. – Видите ли, господин хороший, за два дома отсюда нас ещё один человек ждёт, но у него такая тяжелая ноша… – Давай-давай, – атлет не дослушал Альку, а только спросил: – Показывай, где этот ваш человек? Жестом указал Ольге на крыльцо, на которое она тут же обессиленно опустилась, и поспешил за Алькой. Они быстро вернулись. Матрос нес узлы, а Василий Ильич по-прежнему держал у груди Наташу. – Заходите, не стойте, – предложил матрос, ожидая, пока они поднимутся по ступеням. – Не бойтесь, это я шутки ради грозным прикинулся. Я и сам на птичьих правах: тут мой троюродный брат жил с семьей, да, говорят, накануне выехал. Куда – неизвестно. Что мог – забрал, но кое-что осталось. Для больной даже перина найдется. Их пока ещё не пограбили, а нам всё на руку. Правда, барышня? – Меня Ольгой звать. – Запомню, Оля-Оленька. А меня – Герасим. Можно просто Герка. Она слушала его вполуха, наблюдая, как Аренские пристраивают Наташу на широкой лежанке. Потом извинилась перед Герасимом и поспешила к своим спутникам. – Идите-идите, дальше уж я сама. Василий Ильич, облегченно поводя плечами, склонился над рюкзаком с продуктами. Алька относил их на стол, на котором уже находился начатый Герасимом ужин: вареная картошка, кусок черствого хлеба, сало. Наташа только попила немного воды, с благодарностью приняла умывание, которое устроила для неё Ольга за наскоро сооруженной ширмой из старой занавески, выпила две таблетки и вскоре опять впала в привычное состояние. Печка, разожженная прежде Герасимом, потрескивала. Видимо, сложенная толковым печником, она давала хорошее, ровное тепло. Несмотря на весну – на дворе было первое апреля, – ещё крепко подмораживало. Мужчины уже познакомились; называли друг друга по имени и на "ты". Аренский открыл одну из трех последних банок тушенки, взятых Ольгой из дома на Ришельевской, и по горнице поплыл аппетитный мясной дух. Герасим весело цокнул языком. – Бог воздал мне за добро. Я уже неделю на картошке, а тут – такая еда! – Насколько я знаю, любимая еда хохлов – сало. – Так я ж и не чистый хохол. В нас, Титовых, и русские, и греки, и даже, говорят, шведы… Такой вот боекомплект! А проще – перед вами бывший моряк, по убеждениям – анархист. Служил на Черном море, в Севастополе. Получил отпуск, а тут – революция. На корабль возвращаться не стал, к батьке Махно приблудился. Полгода с ним прокуролесил, – не понравилось. Человек должен знать, что хочет. А батька – то вашим, то нашим. Преподлый мужик, я вам доложу. Сегодня он твой друг, а завтра – нож в спину. Я так не люблю. Селяне моментом пользуются, подводами награбленное возят. И кого грабят? Своего же брата мужика. Вояки, простите меня, Оля, в бабских тряпках роются. Смотреть противно! Сказал я себе: Титов, воевать – дело моряка, грабить – дело бандита. Пора отрабатывать задний ход. И сбежал. Решил на Азов вернуться. Я же потомственный рыбак. Починю баркас – и в море. Вот дело для настоящих мужчин! Вам-то самим далеко добираться? – Кому – куда, – пожал плечами Аренский. – Нам – в Ростов, Оленьке – в Екатеринодар. – Нам же почти по пути, – обрадовался Герасим. – Я ведь до Мариуполя топаю. Там у меня отец с матерью. – Он помолчал и грустно добавил: – Год назад дома был – оба были живы. Отец, правда, прихварывал. Надеюсь, мужик он крепкий, может, сподобится сына дождаться? Ольга молча раскладывала на столе продукты. Неожиданно матрос поймал её тонкую руку своей мощной рукой. – Какие маленькие нежные пальчики. Вы кто, актриса? – Оля – наш друг, – вмешался Аренский, настороженно следивший за Герасимом. – Княжна Лиговская, выпускница Смольного института, – спокойно ответила Ольга. – Ух, ты! – присвистнул Герасим. – С кем-с кем, а с княжной за столом мне сидеть не доводилось. Что мне нравится в революции, так это свобода. В делах, в отношениях. Никогда не знаешь наверняка, кого встретишь завтра. С кем только не пришлось жить мне бок о бок последний год! Взять хотя бы бывшего товарища министра, не говоря уже о священнике и проститутке – бывшей фрейлине царицы. Аренский покашлял – Герасим осёкся. – Простите, я и забыл, что тут дитё. – Тоже нашли дитя, – обиделся Алька, – вроде я проституток никогда не видел. Между прочим, одна меня даже в гости приглашала. – Алька! – ужаснулся Василий Ильич. Ольга с Герасимом прыснули. Алька понял, что нахлобучки не будет, и тоже заулыбался. А потом все четверо накинулись на еду. – К такой закуске да первачок бы, – мечтательно произнес Герасим. – У нас есть спирт, – предложил Аренский, – немного, правда, для Наташи бережём, но ради знакомства… Матрос радостно потер руки. – Это другой разговор. А княжна выпьет? – Нет-нет, – замахала руками Ольга. – У меня на спирт смелости не хватает. Видно, мой организм революцию ещё не принял. Их разговор прервал крик Наташи. Все бросились к больной. Та билась в судорогах и выкрикивала: – Помогите, ради бога, сделайте что-нибудь! Они попытались разжать ей зубы, чтобы дать таблетку и влить хоть немного воды, но это не удалось. Даже Герасим со своей недюжинной силой не мог успокоить бьющуюся, словно смертельно раненная птица, больную. Ольга вначале просто плакала от жалости, но потом слабая надежда – а что, если ещё раз попробовать? – мелькнула в мозгу. Её организм тоже напрягся, но, в отличие от Наташиного, по молчаливому приказу хозяйки сосредотачивая все усилия на одном: помочь другому, больному. Она отодвинула в сторону мужчин, которые беспрекословно повиновались и положила обе руки на голову лежащей девушки. – Наташа! – голос Ольги звучал непривычно настойчиво и убедительно. – Успокойся, сейчас всё пройдет. Сейчас кончится боль. Я помогу тебе, милая, доверься мне… Наташа перестала кричать, расслабилась, с удивлением прислушиваясь к себе: где тот страшный зверь, что так безжалостно терзал её? Лицо девушки разгладилось, будто на неё враз снизошел покой. – Спасибо, – тихо поблагодарила она, содрогнулась и… глаза её застыли. Все стояли в оцепенении. Смерть сама по себе трагична, но уход из жизни юного существа всегда потрясает, даже если к этому успели приготовиться. – Где мы сейчас найдем священника, – наконец с горечью выговорил Аренский, отвернувшись и украдкой смахивая слезу. – Чистую душу прибрал к себе господь, а похоронить, как она того заслуживает, мы не можем. – Я над нею почитаю, – предложил Герасим и, в ответ на недоуменные взгляды, хмуро пояснил: – Приходилось в море товарищей отпевать, а у нас там не то что священника, матушки-земли не было. Чуть забрезжил рассвет, когда Василий Ильич с Герасимом отправились долбить могилу для Наташи, – на деревенском кладбище ещё лежал снег, и за холодную зиму земля изрядно промерзла. Алька стал выстругивать из дощечек небольшой крест. Ольга писала углем табличку: Соловьева Наталья Сергеевна, 1899 года рождения. По иронии судьбы, девушки оказались ровесницами. И вот сегодня одну зароют в сыру землю, а что ждёт другую – одному богу известно. Аренский с матросом обшарили всё подворье, но его, видимо, всё же успели "пощупать": не нашлось ни одной пригодной для гроба доски, хотя под стрехой сарая Алька нашел горстку гвоздей. Пришлось им разобрать на доски старый кухонный шкаф и пару лавок. Над притихшим селом зазвучал печальный перестук молотка и топора: мужчины в четыре руки мастерили гроб. Несмотря на свой медицинский опыт, Ольга побаивалась покойников. Дядя Николя, видевший в мечтах свою любимицу в белом халате за операционным столом, списывал эту боязнь на её юность: ребёнок! Станет учиться в университете, пару раз в анатомичке в обморок грохнется, и на том её боязнь и кончится. Теперь университет казался недостижимой звездой, а покойной нужно было заниматься немедленно. Да и кого бояться, Наташу? Только за то, что её исстрадавшаяся душа покинула больное тело? Пришлось Ольге делать то, чего она прежде никогда не делала: обмывать, обряжать, с помощью мужчин укладывать в гроб. Она даже соорудила венок из найденных в сарае старых бумажных цветов. Что бы там ни говорили про аристократов, но работать княжна Лиговская умела! Герасим достал из вещмешка Библию в коленкоровом переплете и стал читать над гробом. Округлые, пахнущие ладаном слова падали в тишину хаты словно капли дождя в разложенное для просушки сено. "Господи, прими душу рабы твоей… Аминь!" Мужчины заколотили гроб и понесли. Алька нес самодельный крест, Ольга – табличку с именем. Пока они шли по деревенской улице, ни одна занавеска в окне не дрогнула, будто никого из живых в селе не было. Только древняя старуха у покосившейся хаты проводила их взглядом, полным скорби. На кладбище Ольга всплакнула: и по Наташе, которую не успела как следует узнать, и по себе, попавшей в огонь войны, будто кур в ощип. Не понесут ли завтра и её вот так же, и некому даже будет пожалеть… Глядя на неё, захлюпал носом и Алька. Ольга обняла его и почувствовала, как притих, доверчиво прижался к ней мальчишка. "Да ведь он ещё совсем ребенок! – вдруг подумала она. – В его возрасте в оловянные солдатики играют; не ноет, не скулит, хотя ему тоже не хватает материнской ласки". Василий Ильич стал говорить: – Спи, Наташа, пусть земля тебе будет пухом. Кроме нас, печалиться о тебе некому. С детства сирота, вся жизнь в цирке. Тепло было рядом с тобой людям, жила ради других бескорыстно, себя не жалела, даже умерла быстро, чтобы других собой не обременять… Аренский говорил, говорил, и уже слова его становились бессвязными, видно, тяжёл был для него этот удар. – Папа! – рванулся к нему Алька. Герасим крепко взял Аренского за плечи и повёл прочь. – Никогда никого не обидела, – продолжал приговаривать тот, – добрая, нежная, ни слова жалобы, отчаянной смелости, и при этом скромная… – Ну-ну, будет, – похлопывал его по спине Герасим, – она уже успокоилась, и ты успокойся. Бог её к себе взял, чтобы от страданий избавить. Ты иди, мы с Алькой могилу закопаем. – Нет, – рванулся Аренский, – я должен сам! Ведь она мне была как жена, как дочь, как мать. Если бы не Наташа, я давно кончился бы и как артист, и как человек! По возвращении Ольга решила, как следует осмотреть подвал, справедливо рассудив, что люди в спешке сборов обязательно что-нибудь забывают, и позвала с собой Альку. Они зажгли лучину, спустились по ступенькам и нашли огарок свечи. Среди порожних запыленных банок Алька отыскал одну полную, с огурцами, а Ольга среди старой картошки нашла бутылку наливки, видно, хозяйскую заначку. Василий Ильич молча выставил остатки спирта. Посидели, помянули Наташу. Герасим все же растормошил Аренского: – Не кручинься, Вася, живым – живое. Царствие ей небесное, а нам пора в дорогу собираться. Неладное чую: мы здесь как в мышеловке, – к немцам близко, махновцы могут нагрянуть, а мне сейчас видеться с ними нет никакого резона. У него один палач Кийко чего стоит: ему человека убить, что барана зарезать. Нет, в дороге лучше, – и видно далеко, и спрятаться, бог даст, сможем. Некоторое время спустя они уже шли по заснеженной дороге. Солнце начало припекать, снег под ногами рыхлился, проседал, затруднял ходьбу, но весенние запахи будоражили кровь и пробуждали надежду, что впереди у них лучшие времена. Перед уходом из приютившего их дома Аренский протянул Ольге Наташины документы. – Возьмите, Оленька. – Зачем? – удивилась она. – Пригодится. И нам бы лучше привыкнуть к тому, что вместе с нами идет цирковая артистка Наталья Соловьёва, а не княжна Лиговская – удобная мишень для любого негодяя. – А что же делать с моим дипломом? – Ольга любовно коснулась узелка, в котором лежал единственный документ. – Сжечь, – категорически потребовал Герасим. – Пусть останется, – Ольга умоляюще оглядела их, – в крайнем случае, могу сказать, что нашла. – Небось, каши не просит, – по-взрослому поддержал её Алька. – Скажем, что эта самая княжна ехала с нами в поезде, ну и померла. "Соловьева Наталья Сергеевна, – повторяла про себя Ольга, идя рядом с мужчинами. – Родилась в Нижнем Новгороде. Мать – Соловьева Валентина Ивановна. Отец – прочерк. Как странно, иметь вместо отца прочерк. Значит, Наташа – незаконнорожденная? А иначе разве воспитывалась бы она в приюте? Кстати, надо узнать у Аренского, в каком?" – А если кто-нибудь спросит, какая у меня профессия? – Скажете, что работаете в цирке. – Кем? Наташа, вы говорили, по канату ходила, а я ничего не умею. Какая же из меня циркачка? – Я могу научить стрелять, – предложил Герасим, деятельная натура которого не позволяла ему находиться в стороне. – Стрелять я умею. – Из винтовки? Револьвера? – заинтересовался Аренский. – Из маузера, парабеллума, из винтовки. Из револьверов стреляла по мишеням, а с винтовкой охотилась на белку, зайца. – А говорили, ничего не умеете, – обрадовался Василий Ильич. – Гера, дай-ка барышне маузер, пусть покажет своё умение. – Прямо сейчас? – А чего тянуть? Во-он, впереди на тополе – воронье гнездо. Собьёте? – Попробую. Цирковой артист специально дал Ольге задачу потруднее. Его несколько задела, как казалось, самоуверенность юной аристократки. Посмотрим! Ольга прицелилась, выстрелила, и гнездо, кувыркаясь, полетело с верхних веток. Возмущенные вороны подняли истошный крик. Герасим присвистнул. Вот те на! Аренский удивился: выстрел был мастерский. – Отлично! А на звук стрелять умеете? – Хватит, учитель! – Герасим отобрал у Ольги маузер. – Нашли забаву! Как бы на этот выстрел кого нелегкая не принесла, а ты учения устраиваешь. – Дело не в учениях, – качнул головой Аренский, – мы о будущем куске хлеба должны подумать и легенду себе такую создать, чтобы никакая нечисть не подкопалась: уж больно мы все разнородные, а должны единой труппой смотреться! – Можно поучить Ольгу ножи метать, – проговорил он немного погодя. – Я ещё фехтовать умею, – вспомнила Ольга. – Блестяще, – Василий Ильич подпрыгнул на ходу, как мальчишка. – Да у нас с вами как раз цирковая труппа и получится! – Я умею стрелять на звук, – ревниво вмешался в разговор Герасим. Потом, французскую борьбу могу показывать. Когда к нам в Мариуполь цирк приезжал, я с их главным чемпионом боролся. – Выиграл, конечно? – Да он нечестно боролся! Перед публикой стал представлять, будто обнимает, а сам – подножку; хулиганство это, а не цирк! – И среди артистов непорядочные люди встречаются, – успокоил возмущённого матроса Аренский. – Я во французской борьбе тоже кой-чего понимаю. Найдём для привала удобное местечко, попробую, на что ты способен. – Зачем вам все-таки нужно проверять меня и Герасима? Вы же не собираетесь открывать цирк? – недоумевала Ольга. – Милая моя, вы представляете, сколько ещё верст до Екатеринодара? Железные дороги, как вы видели, разрушены. Добираться пешком придётся не один день. А на сколько дней хватит нам продуктов? То-то же! Хотите – не хотите, а на хлеб придтся зарабатывать. И, думаю, тренироваться мы начнем прямо с завтрашнего утра. Глава четвертая Юлия призывно посмотрела на Яна. – Я – красивая? – Очень! – нисколько не покривил он душой. – Помнится, ты меня королевой называл. – Называл. – Сейчас ты это произносишь не так уверенно. Почему? Беата что-нибудь рассказала? – Нет, я сам видел. – Что ты видел? Дверь была закрыта, ты, как я понимаю, не вставал… А ты, хитрый, хочешь вызвать меня на откровенность. Беспокоишься о Беате? Не напрасно. Я отдала её Епифану. Знаешь, есть у нас слуга для деликатных поручений. Никогда нельзя угадать, что он придумает! Но ты ведь не станешь расстраиваться из-за моей горничной? Брось, не девицу испортил. Поначалу она, конечно, стеснялась. Ах-ах, это нехорошо, это грех. Не нравилось, могла бы уйти, так? Но она по-другому не может. Беата – раба: жить – как скажет хозяин. Дышать – когда разрешит. Мне это нравится. А тебе? – А мне – нет! – твердо сказал Ян. – Ты – из другого теста, – то ли одобрительно, то ли насмешливо сказала Юлия. – Беата тоже, кстати, такая оказалась нежная: стала нервными припадками страдать. Пришлось доктору Вальтеру ею заняться. Правда, у него очень уж жесткое лечение. Она так кричала, что пришлось вмешаться, забрать Беату у него. Неделю она потом во сне вздрагивала. Но такой оказалась понятливой. Видно, боялась, что назад к доктору её верну. Я было привязалась к этой хорошенькой чертовке. Но потом у нас стали бывать немецкие офицеры, отец стал забирать Беату на приемы, для обслуживания господ. Это было уж слишком! Я к ней охладела. И вот теперь она решила, что в память о былой… дружбе я её прощу. Глупая! Что было, то прошло. Каждый сверчок знай свой шесток. Она будет строго наказана! Но Юлия осеклась, встретив взгляд Яна. Он смотрел не мигая, и в глубине его зрачков, казалось, бушевало пламя. Юлия отшатнулась: что случилось с темным деревенским парнем, откуда у него это… эта… – Молчи! И она почувствовала, будто её язык и правда прилип к гортани. – А теперь веди меня к Епифану! Ян сказал так от отчаяния и страха за доверившуюся ему Беату, такую беспомощную во власти страшного слуги. Он и не предполагал, что Юлия его послушает. Но она не просто послушалась, она полностью оказалась в его власти. Он почувствовал, что может сделать с нею всё, что ему угодно! В какой-то момент юноша даже растерялся: что с ним происходит, какие колдовские чары сделали его господином над той, чьё превосходство казалась ему таким естественным?! Откуда взялась сила, затопившая его с головы до кончиков пальцев на ногах? Сила, которой оказался неспособен противостоять мозг Юлии, сделавшая её покорной игрушкой в руках Яна… Они шли темными коридорами, переходами, в которых горели факелы. За одной из дверей взвыла собака, за другой кто-то истошно закричал. Всё казалось настолько нереальным, будто Ян вдруг попал в страшную сказку. Юлия шла впереди, безучастная ко всему. Если бы деревенский хлопец был знаком с историей, то при взгляде на помещение, в которое они спустились по каменным ступеням, он сразу бы понял: перед ними средневековая камера пыток. Страшная сказка продолжалась. В жаровне горели угли, пахло паленым человеческим мясом. В довершение кошмара Янек увидел… висящую под потолком, подвешенную за руки, обнаженную Беату. Нежное тело той, которую совсем недавно ласкал он, было словно истерзано диким зверем: все в синяках и кровоподтеках. На груди чернел ожог. Епифан – Ян сразу узнал его, вспомнив видение, – перебирал у жаровни металлические щипцы. При виде Яна он оскалился по-волчьи и даже зарычал, но, поглядев на безучастное лицо Юлии, по-своему истолковал приход парня и торжествующе кивнул ему на висящую Беату. Ян посмотрел на Юлию – её лицо ничего не выражало, на Епифана – тот выглядел диким зверем, и какое-то время пытался осмыслить увиденное. Это всё происходит в действительности? И перед ним – люди?! Бедная девочка! Он шагнул, намереваясь снять Беату с цепи, – Епифан, рыча, заступил ему дорогу. Юноше показалось, что внутри него загорелось пламя. Огонь побежал по всем его членам, просясь наружу. Ещё мгновение, и он, кажется, взорвался бы от полыхнувшей из него ненависти. Из его руки никому, кроме Яна, не видимая, вырвалась огненная стрела и ударила пыточного мастера в сердце. Тот покачнулся и рухнул замертво. Ян стал поспешно отвязывать Беату. Девушка была в глубоком обмороке. Он не обеспокоился состоянием Епифана. Не думал о том, что с ним, почему он лежит без признаков жизни в такой неудобной позе? Он просто видел, как огненная стрела сожгла сердце Епифана, – а разве человек может жить без сердца? Конечно, он умер. Но убил его не Ян. Волей Яна его убил господь! Ян снял с себя рубашку, кое-как прикрыл неподвижную Беату и понес её на руках, бросив Юлии: – Иди за мной! Юлия, по-прежнему покорная, пошла за ним. Сиди, охраняй, – скомандовал он Юлии, как прежде дворовому псу, укладывая Беату на роскошную кровать хозяйки. И пошел искать Ивана, смутно надеясь, что это – единственный человек в замке, который может ему помочь. На подходе к комнате камердинера он услышал стоны и бормотания. Ускорил шаги и рывком распахнул дверь. Иван сидел на стуле, обхватив голову руками, и глухо стонал. – Иван, очнись, Иван! Тот с трудом поднял на Яна измученные, налитые кровью глаза. – Ян… Прости, не до тебя… О-о-о, голова… опять! Будто грызёт кто изнутри! Ян поднес руку к его голове. И правда, показалось, что-то маленькое и злобное сидит в черепе у слуги и грызёт его мозг. Ян сделал движение и как будто ухватил это существо. Оно упиралось, цеплялось лапками, причиняло Ивану боль, но Ян упорно тащил, даже взмок, – вырвал и с размаху ударил о стену. – Ух! – облегченно выдохнул Иван и недоверчиво потрогал затылок. – Неужто не болит? Как ты это сделал? – Не знаю. Я эту твою боль просто увидел, вырвал её и выбросил. Как осот в огороде. Иван улыбнулся сравнению – оно звучало совсем по-мальчишески. – Вот не думал, не гадал, что ухаживаю за знахарем. Мог бы тогда сам себя лечить. – Да, понимаешь, раньше я за собой такого не замечал. Мать говорила, прабабка у меня ведьмой была. Шутила, наверное. Но дело сейчас не в этом. Тут я в такой переплет попал, не знаю, как и выпутаюсь. Когда лежал, так при необходимости за верёвку дергал… сонетку эту… ты приходил и помогал. Считай, я сейчас дернул, как бы я такой же лежачий и беспомощный. – Ну ты и нагородил! Волнуешься, что ли? Конкретнее давай: что у тебя случилось? – Нужно срочно помочь Беате! Она в комнате Юлии, без сознания. – Ну, а я тут при чём? Ты вон и сам знахарствуешь – любой позавидует! – Да не пойму я, что с ней. Для врачебного дела всё-таки учиться надо! И как узнать, если она меня не слышит. Я же ещё не всё сказал… Такое дело, понимаешь, Епифан умер. – Вот это новость! Хозяйская собака сдохла. Не пришлось ему – такая жалость! –меня на своем крюке повесить. В пыточной… Но от чего он умер? Был же здоров, как бык! – Так это я… того… случайно! Иван, который всё же откликнулся на просьбу Яна пойти с ним и уже разговаривал на ходу, от изумления даже остановился в коридоре. – Что? Ты убил Епифана? Как же это произошло? Ян сбивчиво рассказал о случившемся. – Значит, Юлия видела и ничего не сказала? – А как она могла что-нибудь сказать? Я же приказал ей молчать! – Неужели ты – медиум? – Не знаю, как это называется, но раньше я за собой такого не замечал. Они подошли к комнате Юлии. Беата по-прежнему лежала на кровати без сознания. Юлия сидела, безучастно глядя перед собой. На пришедшего Ивана она не обратила никакого внимания. А тот никак не мог оторвать глаз от непривычной картины: взбалмошная, горделивая паненка, не признававшая никого, кроме отца, сидела, укрощённая простым сельским хлопцем. – Да-а, – покачал головой Иван, – сам не увидел бы, ни за что не поверил… Всё-таки отправь её отсюда, я пока Беату осмотрю. Мозг Юлии был точно сонная рыба в аквариуме. Она всё слышала, но звуки доносились будто издалека, и она не могла стряхнуть колдовское оцепенение; двигалась, как во сне, в липкой паутине ограничивающих приказов Яна. "Иди в зеленую комнату и спи, – сказал он ей. – Приду – разбужу". Она не хотела идти, не хотела спать, но пошла; не раздеваясь, легла и заснула, будто в пропасть упала. – Что же с нашей стрекозой? – говорил, как бы про себя Иван, осматривая Беату. – Боже, да у неё болевой шок! Эта тварь вывернула ей руки. Он вправил Беате вывихи, но она даже не шевельнулась. Ян подозрительно посмотрел на Ивана. – Что-то мало ты на слугу похож! Меня лечил. И с Беатой обращаешься, как… пан Вальтер. – Не сравнивай меня с этим ублюдком!.. Что ж, в наблюдательности тебе не откажешь, что, впрочем, приводит меня к неутешительным выводам: наблюдательным можешь быть не ты один… Но обо мне потом. Посмотри, что этот зверь с девочкой сделал! Искусал ей спину, пожег грудь… Делал все, на что было способно его больное воображение. А чего стесняться, паненка разрешила… Я давно подозревал, что Епифан – психически ненормален. Случай с Беатой – ещё одно тому доказательство. Впрочем, именно таким он и устраивал своих хозяев: живой ужас замка!.. Одного не могу понять, чем же это так провинилась Беата, что Юлия отдала её Епифану? Ян смутился – ему вовсе не хотелось давать какие бы то ни было разъяснения, тем более, что в глубине души он считал себя виноватым в случившемся с Беатой, и он не придумал ничего другого, как сменить тему этого щекотливого разговора. – Одного я, Иван, здесь не понимаю: почему такое терпит Беата? Она же не собственность Юлии или пана Зигмунда? – Еще один феномен. Добровольное рабство. Одни лишают себя жизни, другие – души. И свой мученический венец несут с удовольствием. А над ними – те, что получают удовольствие от их мучений. Такой вот странный симбиоз. – Мне кажется, – тихо сказал Ян, – что в этом замке, как в заколдованном королевстве, все разом сошли с ума. Беата зашевелились. – Наверное, ты прав. Но больная приходит в себя. Нам нужно торопиться: скоро найдут Епифана. Надеюсь, тебя никто не заподозрит. Я отнесу Беату в её комнату, а ты Юлию отпусти. Не стоит так долго держать её под гипнозом. Упаси бог, Вальтер заметит, не знаешь, чем это может кончиться. Ян вернулся в зеленую комнату, в которой так безмятежно провёл ночь, а наступивший день превратил его в мужчину. Отсюда начался его путь к познанию собственной души. Беата была теперь вне опасности, напряжение отпустило Яна, и он стал находить некоторую приятность в обретенной способности повелевать. – Юлия, встань! – приказал он, подойдя к кровати, на которой безмятежно почивала первая жертва его новой одарённости. Юлия послушно поднялась. – Юлия, ты меня любишь? Скажи, что ты меня любишь! – Люблю. "Нет, – решил Ян. – это сказано без должного огня, без чувства!" – Поцелуй меня. Но и поцелуй вышел пресным, ненастоящим. Ян подумал, что это неинтересно, что-то, видимо, он делает не так! Надо вывести её из этого сонного состояния. – Юлия, очнись, приди в себя! В глазах Юлии загорелись наконец огни жизни. – А теперь поцелуй меня как следует. Сама. Покажи, как ты меня любишь! – Пся крев! – она с размаху влепила ему пощечину. – Что ты себе позволяешь, байстрюк! Возомнил о себе много, так? И вышла, хлопнув дверью. – Что-то не заладилось, – размышлял Ян, потирая ударенную щеку. – Надо попробовать ещё раз… Да, я и забыл – Иван собирался мне что-то рассказать. Он пошел к камердинеру. Тот взволнованно ходил по комнате, потирая руки. – Всё в порядке? Ну, слава богу! А я, видишь ли, всё не могу успокоиться после твоего рассказа. Мне, как врачу… да-да, я – врач. Только диплом получить не успел, война помешала. Я был безмерно увлечен своими исследованиями работы головного мозга. Моя монография о способности некоторых людей передавать мысли на расстояние вызвала интерес многих ученых. Некоторые называли меня шарлатаном от науки. Вообще-то, если честно, таких было большинство. Мне писали такие известные врачи… Кажется, я увлекся. Вряд ли тебе это интересно… С Юлией всё в порядке? – Не совсем. Что-то я неправильно сделал. Но я только хотел, чтобы она себя как взаправду вела, а то будто неживая. – Подожди, я ничего не понял. Объясни, что ты от неё хотел? – Да просто чтобы поцеловала! А она дерётся. Сама же давеча приходила, гладила по-всякому. Я думал, любит. – Господи, Янек. какой ты глупый! "Погладила, значит, любит!" Она погладила, как свою кошку. Кошка царапнула – она ударила. – Ты так мне назло говоришь? – Ладно, не ершись. Скажи лучше, ты приказал ей обо всем забыть? – А разве нужно было? – О, господи, конечно же!.. Горе с этими дилетантами. Теперь уже ничего не поделаешь, одна надежда на её шляхетскую гордыню; не захочет признаться. что высокородная уступила нищему крестьянину… Эх, разобраться бы во всем этом, изучить; что послужило причиной такой метаморфозы? Неужели контузия? Выходит, не было бы счастья, да несчастье помогло? – Да объясни ты мне всё, Иван! Что ты бормочешь про себя, как деревенский дурачок. – То, что с тобой случилось, – моя подтвержденная гипотеза; я высказал её ещё перед войной: человеческие органы чувств, как я считаю, со временем настолько усовершенствуются, что человек получит возможность видеть на расстоянии, сквозь землю и прочие препятствия, сможет читать мысли и передавать их на расстояния. Тогда меня высмеяли, как самонадеянного мальчишку. Более того, некоторые ученые утверждали, что человек не только не будет совершенствоваться, а наоборот, начнет деградировать по причине открытий, двигающих прогресс и постепенно освобождающих человека от естественного физического труда. Вследствие контузии, я думаю, у тебя произошёл разрыв эволюционной цепочки, а при выздоровлении она замкнулась накоротко. Какие захватывающие возможности для человечества могут открыться! Понимаешь? – Не всё. То, что ты – большой врач, я понял, но что ты делаешь в замке Беков, прислуживая им? – Это вовсе не замок Беков. Это замок Головиных! – Юлия рассказывала, что все они умерли, наследников не было, потому замок им и достался. – Им бы очень хотелось, чтобы наследников не было, но я пока ещё жив! Послушай, Ян, возможно, у нас больше не будет времени спокойно поговорить… Потрогай у меня на голове шрам. Чувствуешь? Сюда вошла пуля. Выходного отверстия нет. Так что, друг мой, осот ты вырвал, а корень остался. Я знаю, в Германии есть врач, который делает операции на мозге, но собой заниматься у меня нет времени. Иван машинально тронул голову, будто пуля опять напомнила о себе. – Хочешь знать, кто меня этой пулей наградил? Пан Зигмунд собственной рукой… Наука наукой, а Головины всегда состояли на государевой воинской службе. Началась война, и я поехал на фронт. В одном из боев ранило меня в ногу. Хоть и отстреливались мы до последнего, но патроны кончились, а немцы тут как тут, окружили и взяли в плен. Согнали нас, русских, в чистое поле за колючую проволоку. Медикаментов никаких. К счастью, было лето: нашёл я подорожник, ромашку – словом, рана благополучно затянулась. Начали мы с товарищами побег готовить, да тут на беду мою пан Зигмунд появился. Как выяснилось, он давно меня разыскивал, а судьба возьми да преподнеси меня ему, как сыр на блюдечке. Он сначала даже поверить не мог: правда ли, что я – граф; правда ли, что замок мой; действительно ли я – единственный наследник по мужской линии? Знал бы я, чем вызван его интерес, то вырвал бы себе язык! Он помолчал. – С той поры меня все мысль гложет, что гибель родных на моей совести. Ведь мог сказать, что однофамилец: мало ли Головиных по белу свету! Может, и не спасло бы их это… Меня убить ему было несложно: спровоцировали попытку к бегству, да и выстрелили в спину. А для верности пан Зигмунд дострелил: в голову. – Значит, пан Зигмунд не знает, кто его камердинер? – До последнего времени так думал. Я ведь при встрече с ним заросшим был, бородатым, да и больным, – болезнь никого не красит. Никогда не забуду: я лежал на снегу и кровь медленно вытекала из меня. Пан Бек подошел, пнул ногой и злорадно причмокнул: "Думал, роду Головиных конца не будет? Жаль, отец твой, Глеб Головин, не дожил. Говорил я ему: изведу твой род, могилы предков с землей сровняю, а в твоем замке мои дети и внуки жить будут. Гордец, он только смеялся мне в лицо…" Я умирал, но маленький огонек ещё теплился во мне: мать, сестры, они в опасности, – стучало в моем сердце, не давая ему остановиться. – И все-таки ты не смог Зигмунду помешать? – Не смог, хотя Провидение и помогало мне. Ночью, смертельно раненный, смог доползти до ближайшего села и свалился в горячке. Одна добрая женщина, рискуя собой, подобрала и вылечила меня. Прошло не меньше полугода, пока я смог наконец подняться и отправиться к замку. Никому не пожелаю узнать то, что стало известно мне: бандиты поленились даже убрать трупы родных; их только через неделю похоронили жители ближайшего села. Мне рассказали, что мать закололи штыком прямо в постели, а над сестрами надругались и потом изрезали на куски. Убили всех слуг, не пожалели даже двухлетнего сына кухарки. Имена бандитов остались неизвестными, но я-то знал, кто за всем этим стоял… – За что же пан Зигмунд вас так ненавидел? – Мне рассказали, что в юности отец с Зигмундом были приятелями и, как водится, любили одну и ту же девушку. – И твой отец женился на ней? – В том-то и дело, что нет. На ней женился Зигмунд. Он устроил так, что отец Анны – так звали девушку – оказался на грани разорения и молодой Бек предложил ему спасительный выход в обмен на руку девушки. – Непонятно: Зигмунд добился, чего хотел. Твой отец, раз ты появился на свет, женился на другой. Откуда ненависть? Может, твой отец с Анной тайно встречался? – Вряд ли. Та его любовь была первым юношеским чувством. Она прошла как весенний дождь. Отец искренне любил мою мать. А вот Анна, похоже, его не забыла. Через год после рождения Юлии она умерла при странных обстоятельствах. Думаю, Зигмунд убил её в припадке ревности. Впрочем, это только мои предположения. – И давно ты в замке? – Почти год, – Что же ты так долго тянешь со своей местью? – Месть – не такое простое дело; при том, что Зигмунда его псы охраняют круглосуточно. А я хочу, чтобы даже птенцов в этом гнезде не осталось! – И ты тоже станешь, как они, штыком в постели? – Не знаю. Но жалости во мне нет ни к кому! Глава пятая Кажется, совсем недавно Ольга клялась и божилась, что никогда не вернется к прежним привычкам. Но то ли черт её дергает за язык, то ли никак не повзрослеет, а только она заразила Альку, как прежде её дядя Николя, игрой в рифмование слов, и мальчишка так увлёкся, что рифмует всё подряд. Василий Ильич между прочим заметил: – Что-то много нынче ворон. Алька тут же: – Как бы не было похорон. Ольга толкнула его в бок. – Прекрати! А тот: – Иначе не будет пути? – Тьфу, – плюнул Аренский-старший, – я уже и себя ловлю на том, что к любому вашему слову тут же рифму ищу. Ну, Ольга, удружила! – Золотая жила. – А это к чему? – вмешался Герасим. – Я и сам не пойму. – Тогда лучше; чтоб не скучно было. – Все ясно, – подвел итог Василий Ильич, – если вы и Герасима заразили, значит, от безделья маетесь: пора за работу приниматься… Послушай, Герка, а чего это ты всё вслушиваешься да вглядываешься, будто ищейка… Осталось только следы нюхать! – Боюсь я, Василий, непрошеных гостей. Хотя бы и друзей-махновцев. Эти разбираться не будут: чуть подозрительные – в расход! – Вот то-то, и оно! – нахмурился Аренский. – Думаешь, я даром про работу заговорил? У самого плохие предчувствия… Спрашиваю серьезно: согласен ли ты, Герасим Титов, работать в моем цирке? – Да уж возьми за ради Христа, отец родной, век за тебя буду бога молить! Согласен робить за похлебку, да за одежонку какую-никакую. Герасим подчеркнуто просительно опустил хитрые повеселевшие глаза. Но Василий Ильич вовсе не был расположен шутить. Люди, подобные Аренскому, – рабы своего чувства долга. Никто не просил его, не обязывал, но он уже чувствовал ответственность за них, тех, с кем свела его нелёгкая судьба. Василий Ильич размышлял, мучился, страдал и… невольно втягивал окружающих в водоворот своих страданий, подчас раздражая их мелочной опекой и педантизмом. – Как раз об одежонке-то и речь, – он машинально пощупал бушлат матроса. – С матросской робой тебе, друг ситцевый, лучше расстаться… Бери пример, Оля – княжна, а по одежке не скажешь. Не её бы умные глаза да аристократические ручки, – так, мещаночка из какой-нибудь Орловской губернии. Только внимательный да знающий глаз заметит, что платьишко на ней не такое уж простое. Видно, поработала над ним модистка высшего класса! Да и материалец недешёв. Ольга смутилась: зачем он так говорит? Конечно, она подозревала, что её попытки выглядеть простолюдинкой не очень-то удачны, "порода проступает", но что же делать… – Да вы, Оленька, не краснейте! Это я так… придираюсь. Кто сейчас станет разбираться, дорогой или дешевый материал? Как говорил Шекспир, "распалась связь времён"! А платье можно на булку хлеба выменять, даже очень дорогое… Помогите-ка лучше Герасиму гардеробчик подобрать. Вот в этом леске мы остановимся, костер разведём, обед сварим – негоже без горячей пищи путешествовать – переоденемся, и за работу! Они выбрали место на опушке небольшого леса, где почти стаял снег. Сложили пожитки. С помощью Альки Ольга стала перебирать их и, наконец, нашла то, что искала – это была красная атласная рубаха. Девушка отвернулась, чтобы не смущать переодевавшегося матроса, а когда повернулась вновь, то ахнула от неожиданности – в этой рубахе с наборным пояском Герасим показался ей именно завзятым циркачом. По крайней мере, какими она себе их представляла. Алька подскочил, поднял руку Герасима и провозгласил: – Чемпион мира и Европы по французской борьбе – Герберт Титус! – Чего это ты меня так обозвал? – удивился Герасим. – Это называется – сценический псевдоним. Он есть у всех знаменитых цирковых борцов. – A y меня, не будет! Герберт – придумал тоже. Чем плохо – Герасим? – Герасим – морда восемь на семь? – тихо пробормотал Алька. Но Аренский услышал и отвесил ему подзатыльник. – Не обращай на него внимания, Гера: всю жизнь возле взрослых отирается, вот и распустил язык… Я вижу, ты готов? Погодь минутку! Он раскатал одну из скаток и расстелил на лужайке довольно потертый цирковой ковер. Скинул пальто и стал в борцовскую стойку. – Ну, берегись, Герасим! И цыкнул на Альку: – Ужо смотри мне, со своими рифмами! Ольга подмигнула мальчишке: – Борцы! – Жеребцы! – сказал он ей на ухо и покосился на отца: не слышит ли? – Держись, Василий, мордой синий! – всё же не выдержал и схохмил Герасим. Все расхохотались. – Как дети, ей-богу, никакой серьезности, – отворачиваясь, чтобы не видели его улыбки, проворчал Аренский и неожиданно сделал выпад в сторону соперника. Тот отпрянул. – Ой, напугал! И, расставив руки, как медведь, вразвалку пошёл на Василия. Они выглядели рядом несколько комично: высокий, широкоплечий Герасим, точно глыба, нависал над коренастым, но много ниже его Аренским. Впрочем, разницу в росте тот с лихвой компенсировал мускулистостью и подвижностью. Герасим попробовал применить против товарища захват, но не тут-то было! Аренский ловко нырнул под его руку и провёл бросок. Герасим упал. Ольга с Алькой зааплодировали. Их хлопки подействовали на лежащего, как удар бича. Он вскочил, засопел, всерьез начиная злиться. Неизвестно, чем бы закончилась их встреча, но они услышали топот копыт и не успели опомниться, как на опушку, где расположились артисты, выскочил отряд всадников человек в двадцать. Как подсчитал про себя Алька, – двадцать два. – Посмотрите, поручик! – изумленно воскликнул старший из них в форме полковника царской армии. – Вся Россия воюет, а здесь, в лесочке идиллия… Насколько я понимаю, цирковые артисты проводят репетицию? Как ни были ошеломлены их появлением циркачи, а первым опомнился Аренский. Он с неожиданным проворством низко поклонился военному. – Вы правы, господин полковник! К сожалению, перед вами лишь жалкие остатки былой цирковой труппы. Но и они не могут себе позволить пренебречь единственной профессией, обеспечивающей им кусок хлеба. А для того – ни дня без работы! Таков наш девиз. Прошу любить и жаловать; мой сын, акробат и эксцентрик – Арнольд Аренский! Алька, давай! Алька ловко сбросил сапоги и несколько раз прошелся по поляне колесом. – Хорошо, – полковник похлопал по крупу гарцующего коня. Остальные всадники молча с любопытством разглядывали цирковых артистов. – А что может этот молодой атлет? – С вашего позволения, монетку разрешите? – Герасим протянул руку. Полковник порылся в кармане и вытащил медную монету. Атлет зажал её в левой руке, поднатужился и протянул уже согнутую. Полковник одобрительно кивнул. – Браво, такой здоровяк, молодец, что же не в армии? – сощурился он. – Правая рука покалечена, ваше благородие, – Герасим показал правую ладонь, которую наискось пересекал глубокий шрам. – Пальцы почти не гнутся. Забракован подчистую. А в цирке я бороться могу… Полковник покашлял. Никто из его сопровождения в течение всего "опроса" не проронил ни слова. Чувствовалось, что авторитет у командира непререкаемый. – Девушка – чья-то родственница или тоже артистка? – он с любопытством оглядел хрупкую фигуру Ольги. – Наталья Соловьева – стрелок и фехтовальщица, – Ольга, представляясь, машинально присела в книксен, что, впрочем, выглядело вполне по-цирковому, и удивилась, как легко она произнесла вместо своей чужую фамилию и присвоила чужую профессию. – Странно, – произнес полковник, – у такой юной мадемуазель такие мужские наклонности… А вы не могли бы нам что-нибудь продемонстрировать? – Отчего же… Вашим браунингом воспользоваться не разрешите? – Ольга обратилась к поручику. – Браунинг мне дается легче, чем маузер. Поручик растерянно посмотрел на полковника. Тот согласно кивнул, но расстегнул кобуру и, будто невзначай, положил руку на рукоять своего маузера. "Давно мы не тренировались, дядя Николя, – мысленно, как молитву, проговорила Ольга. – Может, не забыла я трюк, которому ты меня научил?" – Вон та ворона на ветке вас устроит? – спросила она, прикидывая направление. – Вы и вправду странная девушка, – покачал головой полковник, – любая другая барышня на вашем месте хотя бы для виду расхныкалась: ах, бедная птичка, ах, ни в коем случае! – У нас в приюте, кто хныкал – оставался без обеда, – сухо проговорила Ольга. – Да и ворон я с детства не люблю. При мне одна из них выклевала глаза маленькому щенку! Она ещё раз промерила взглядом расстояние, повернулась спиной и, не глядя, из-за плеча, выстрелила. Ворона камнем упала вниз. – Да-а, – растерянно протянул поручик, забирая протянутый ею браунинг, – если вы и фехтуете так же, как стреляете, то я не завидую вашим врагам. – Позвольте вашу руку, – попросил полковник, – он наклонился в седле и поцеловал Ольге руку. – Это искусство высшего класса! Простите нашу подозрительность, но буквально вчера пришлось повесить двух шпионов. Один слепым прикинулся, а поводырем у него, по виду, мальчишка был. Оказалось, девушка… С удовольствием бы посмотрели ваш спектакль, но долг повелевает… Прощайте! Он тронул поводья. – На первом же послевоенном спектакле с меня – букет роз! – крикнул, оборачиваясь на скаку, поручик. – Удачи вам! – махнула рукой Ольга. Она подалась вперед, жадно провожая их глазами, и смутилась: циркачи пристально разглядывали её. Действительно, что это с нею? Отчего вдруг забилось сердце, словно кто-то близкий подал ей весточку… – Не понимаю я тебя, Василий, – говорил между тем Герасим, опять становясь в борцовскую стойку. – Чего Ольге от своих-то скрываться, если она – княжна? Небось, обрадовались бы… – Чего ты мелешь! – расстроенно оборвал его Аренский. – Свои, чужие… Кто теперь свой? И кому? Наташа Соловьева – ничья, и каждого. Цирк любая власть своим считает, он – внеклассовый. А княжна Лиговская – совсем другое дело. Давайте-ка не будем рисковать!.. Но что хорошего можем мы извлекать из таких вот моментов? Человек в минуты опасности себя в полной мере проявляет. Я понял, с нашими талантами мы с голоду не умрём. Благодарю всех за находчивость и выдержку. Сейчас могу признаться: особенно я за Оленьку переживал. Слабый пол, аристократка, а тут – такая переделка… Ну вот, уже и рассердилась, губы сжала! Тем приятнее, добавлю, было убедиться в необоснованности своего беспокойства… Кстати, Герасим, ты что-то не рассказывал, что тебя с флота комиссовали? Да и бушлат у тебя не с чужого плеча… Правая рука не гнется. Что-то я не заметил! – Врачи обещали, что именно так и будет, инвалидом признавали. Только я упрямый, руку разработал. Какой же из мужика кормилец без правой руки? Так что шрам у меня больше для прикрытия. Уж если врачи, думаю, ошиблись, то полковник вряд ли разберётся. – Ну ты и жук! – засмеялся Василий Ильич. – А кочергу узлом завязывать не пробовал? – А сеть, полную рыбы, вдвоём тянуть не пробовал? – огрызнулся Герасим. – Чудак, не сердись, я же про кочергу тебя серьезно спрашиваю. Через украинские сёла идём. На Ольгины штучки с выстрелами бабы могут не среагировать, а за каждую завязанную и развязанную кочергу мы сможем по доброму шматку сала заработать! Они продолжали на все лады обсуждать трюк с завязыванием кочерги, в котором не преминул принять участие и Алька, а Ольга молча насупилась: шматок сала, вот что для них главное. Какой-то кочергой, гнуть которую можно без особого умения, одной дурной силой, они разом перечеркнули её дебют, восхитивший даже профессиональных военных. Она опять вспомнила дядю Николя, тонкого, чуткого, терпеливо обучающего её всему, что знал и умел сам. А умел он многое, несмотря на то, что носил очки. Штабс-капитан Ахрименко, дававший дяде уроки фехтования, не раз посмеиваясь утверждал, что в качестве компенсации за близорукость во лбу у Николая Астахова есть никому не видимый третий глаз. Дядюшка смеялся вместе с ним, но Ольга-то знала, как дается ему легкость в обращении с оружием. Дядя тренировал свое тело неустанно и повторял племяннице: – Человек слаб, потому что хрупка его природа. Но как силен человек, желающий исправить свою природу! Нужно быть только последовательным и настырным. – Оля, – нарушил её задумчивость Алька, – а откуда ты узнала про приют? – Какой приют? – не сразу поняла она. – Ну, где без обеда оставляют. – Один раненый рассказывал: у них там такие жуткие порядки были! Чуть что – без обеда. И дети всё время голодные ходили. – Папе тоже предлагали меня в приют отдать. Он не согласился. Ольга вдруг устыдилась своих мыслей: подумаешь, обиделась! Больно вы нежная, княжна! Думали, вся жизнь – сплошной праздник и вами будут только восхищаться да носить на руках? А чем вы заслужили такое отношение? Но Аренские будто сговорились сегодня не давать ей ударяться в философию. На этот раз Василий Ильич предложил: – Оля, может, мы с Алькой вас гадать научим? – Как – гадать? – По-всякому! На картах, на кофейной гуще, на выливании воска, по руке. Алька много чего умеет! Одно плохо: женщины его гаданий всерьез не принимают, смеются. Мне, в силу различных причин, такими делами заниматься не резон, а молодая красивая девушка… – Отбивать хлеб у цыган? – улыбнулась Ольга. – Вообще я не прочь. Знания, как говорил мой дядя, за плечами не носить. – Вот и славно. Нам ведь, милая Оленька, придётся как следует за жизнь побороться. Сможете подняться над чувством превосходства, присущим вашему классу, над изнеженностью, присущей вашему полу, – станете нашим товарищем безо всяких скидок. А выживем, тогда и станем ваш путь розами устилать! Ольга почувствовала в словах Аренского скрытое раздражение. – Я сделала что-нибудь не так? Артист смутился. – Всё так… Просто я увидел, как на вас смотрели… это офицерье. Даже подчеркнуто серенькое платьице не может скрыть вашу красоту… Ох, как говаривал наш директор цирка: селезенкой предчувствую грядущие неприятности! Солнце на поляне стало припекать. На ветке запела какая-то желто-синяя пичужка. Невдалеке бурлил и журчал весенний ручей: снег стремительно таял, с веток оглушительно срывались вниз комья снега. Неугомонный Алька с удовольствием лазил по кустам, трещал сучьями, как молодой медведь, таскал и складывал на поляне хворост. Ольга решила воспользоваться передышкой и простирнуть злополучное серенькое платьице. Все-таки Агнесса свою госпожу явно недооценивала: даже стирать одежду княжна научилась! Аренский, глядя на розовое французское мыло в её руке, без слов вытащил из мешка другое серый, похожий на булыжник, кусок. Алька ещё раньше отыскал в вещах Наташи фланелевое в крупную клетку платье и предложил его Ольге. Он неправильно истолковал её нерешительность, просто ей никогда прежде не доводилось носить чужие вещи, – и стал горячо доказывать: – Ты не думай, оно выстиранное. Наташа была ужасной чистюлей! Теперь Алька на вытянутых руках держал старый цирковой занавес, за которым Ольга умывалась и переодевалась. Заодно она сменила прическу заплела волосы в одну косу, а когда вышла, повергла мужчин в состояние, близкое к шоковому: так она была хороша и по-домашнему уютна. Совсем другая в этом девчачьем платье с накинутым на плечи полушубком, – никто бы не дал ей сейчас больше шестнадцати лет. Серые с зеленой искрой глаза её красиво оттенялись свежей после холодного умывания бело-розовой кожей. Аренский давно отметил про себя это розовое свечение её лица. Ольга легко бледнела в минуты переживаний и душевных волнений, а когда успокаивалась, лицо опять нежно розовело. А губы!.. Верхняя – потоньше, а нижняя – полная, цвета спелой вишни, наводила на мысль о поцелуе. Удлиненное аристократическое лицо обрамлялось светло-пепельными волосами. Аренский безоговорочно признавал её красавицей, хотя ценители классической красоты могли бы с ним поспорить. Ольга пошла с платьем к ручью, а мужчины смотрели ей вслед. "Какая талия! – думал Василий Ильич. – Можно охватить двумя пальцами. И как ловко сидит на ней Наташино платье: вот только в груди, пожалуй, тесновато…" "Всё же и среди аристократок неплохие женщины встречаются! – размышлял Герасим. – Её бы на парное молочко, да на сметанку, откормить, – глядишь, и вовсе красавицей стала бы!" Они молчали, пока не заговорил Алька. Он внимательно посмотрел прежде на одного, потом на другого – те на его изучающие взгляды не реагировали и своим мальчишеским умом определил: "Втрескались. Оба!" Потому и сказал подчеркнуто безразлично. – А вообще Олька молодец, да? По виду и не скажешь, что она такое умеет! Вы бы её ещё борьбе научили, чтобы она без оружия даже защищаться могла. Тогда ей никто не будет страшен: ни белые, ни красные! Мужчины наконец очнулись от созерцания уходящей Ольги и переглянулись. Аренский строго сказал: – Опять ты, Алька, фамильярничаешь! Какая она тебе Олька? – Чего ж это, я её тетей Олей стану звать? Она всего на шесть лет меня старше; если хотите знать, когда я вырасту, вполне смогу на ней жениться! – Ну и самоуверенный шкет! – возмутился Герасим. – Мне в твои годы такое бы и в голову не пришло. – Вот потому вы только и умеете, что смотреть да попусту вздыхать. Аренский щёлкнул сына по лбу. – Опять наглеешь!.. Но идея твоя хороша: пожалуй, научим мы Ольгу кое-каким приемчикам – не только для защиты, а чтобы и в работе использовать могла: здорового мужика, например, через плечо бросить, публику повеселить… Словом, сделаем клоуном на все руки! Глава шестая После обеда Иван зашёл к Янеку и вкратце рассказал ему о событиях в замке. – Юлия что-то притихла. Я её осторожно порасспрашивал обо всём; говорит, что ничего не помнит, но, может, пакость какую замышляет? Пан Зигмунд завтра должен приехать, уж он раздаст всем сестрам по серьгам. Доктор Вальтер обследовал умершего Епифана и поставил диагноз: разрыв сердца. Поудивлялся вслух: чего это вдруг покойный, что раньше не знал и где у него сердце, вдруг от разрыва сердца помер? Но поскольку все признаки налицо, решил, что, значит, так богу угодно. Сегодня похоронят. Иван испытующе глянул на Яна: – А как ты, вообще? Совесть не мучает? Вроде бы человека убил! – Я думал об этом, – Ян вздохнул и пожал плечами, – но почему-то никакой жалости или раскаяния не чувствую. Может, потому что не рукой убил? Да и вдруг это вовсе не я? – Как это? Ты же сам говорил… – Говорил… Так Епифан же нелюдь, кат. Богу, думаю, противен был, вот он через меня его и покарал. Ты бы на висевшую Беату посмотрел, и у тебя бы жалость пропала. – У меня жалости и нет, я просто хотел узнать твоё мнение, а оказалось, что у тебя на этот счет целая теория. – Не пойму, Иван, почему, когда я с тобой разговариваю, мне всегда хочется тебе плохое сказать. Может, обидеть даже… Ты всегда говоришь свысока, как наш хуторской куркуль Опанасенко. Так тот хоть богатый, власть имеет, а ты? Служишь своим врагам, убийце матери, вместо того, чтобы отомстить. Это я должен тебя презирать! Иван в ярости схватил его за плечо и рывком развернул лицом к себе: – Ты! Да я тебя… Ян немигающе посмотрел ему в глаза. – В гляделки хочешь поиграть? Давай, попробуем! Боль, словно беря разбег, начала мелко пульсировать в мозгу Ивана. – Ну-ну! Ты это брось! Здесь мне с тобой и тягаться не резон. Он помолчал, но, видно, случившееся не давало ему покоя, а граф Головин привык всё расставлять по местам и, как хороший коллекционер, снабжать соответствующими ярлыками. Ян как явление упорно выбивался из этого ряда; его слова о том, что смотрит на него свысока, граф объяснил просто: я хочу сделать, как лучше, а этот деревенский недоросль не понимает своего счастья. – Вот скажи, Ян, как ты думаешь распорядиться даром, что послал тебе господь: другим во благо или себе в развлечение? – Ты, Иван, как наш батюшка вещаешь! Чего это я всё время должен думать, как да что? Или мне этот дар в торбе носить? – Ян понизил голос. – Честно тебе скажу: хочу маленько Юлию проучить, уж больно она заносится, пся крев, то да сё! Если она и тебе нравится, могу подсобить. – Ах ты, сопляк! – рассердился Иван и даже рука его дернулась от желания дать затрещину новоявленному всемогущему. – Подсобить он хочет. Всё, до чего додумался, это как с паненкой развлечься! – Ну, а что ещё? – Эх, рано к тебе всё это пришло, понимаешь, рано! Мальчишка совсем. Что ещё… А людям послужить ты не хочешь? – Людям… Всем или каким-то одним? Что они мне хорошего сделали? Те, которые приютили, сам говоришь, плохие. А других я и не знаю. Служить незнакомым, кому ни попадя? А как я узнаю, что они хорошие? Молчишь. Сам не знаешь, а учишь. Я ведь тоже не лаптем щи хлебал! Граф Головин, врач и философ, человек, считающий себя незаурядной личностью, растерялся. "Господи, – тоскливо думал он, – ну почему мы всегда просто принимали на веру высокие слова о необходимости служения людям и повторяли их восторженно, не задавая дурацких вопросов, а этот малограмотный деревенский парень спокойно поднимает руку на святая святых и ничтоже сумняшеся расшатывает храм высшей истины…" Тут, совсем некстати, скорее, от желания прервать затянувшуюся паузу, он спросил: – Скажи, а что у тебя с Беатой? Любовь или так, голову ей морочишь? – Вот, опять! Опять ты со мной говоришь, как священник. Разве каждая девушка в жизни – непременно любовь? У тебя ни одной не было или ты всех любил? В другой раз позови проповедь читать, сегодня недосуг мне. – Да погоди ты!.. Ладно, прости, больше не стану тебя моралью изводить. – И хорошо. Чего нам с тобой ссориться? Думаю, человек ты неплохой… – Спасибо! – поклонился Иван. – Смейся-не смейся, а я считаю, что в долгу у тебя. Выхаживал меня, чужого человека, как нянька. Носил на себе, хоть и граф. – Издеваешься? – Ладно, я тоже не стану тебя изводить. Только объясни мне кое-что; Юлия о Беате говорила так, как парень говорит о девушке. – Понятно. В вашем хуторе о лесбийской любви, конечно, не слышали. – О какой? – Да, всё равно не запомнишь, и в жизни вряд ли когда ещё встретишь. Тут тебе не древняя Греция. Зато в замке сможешь такое увидеть, что и в страшном сне не приснится. – Ну, насчет грязного разврата нам батюшка часто говорил… Иван, а ты не объяснишь мне, как они это… любятся друг с другом? – Так, теперь ещё и нездоровое любопытство. – Что ты меня всё виноватишь? Начал рассказывать, поманил и бросил. Ничего, докумекаю. Хочу с паненкой позабавиться? Да потому, что сейчас мой верх может быть. Она на меня, как на живую игрушку смотрит, сам же говорил. А мне, выходит, нельзя? – Нельзя. Ты человек, а не волк! – С волками жить – по-волчьи выть. – Ты прямо философ! – А ты… ты хуже Юлии! – Ян от возмущения не мог подобрать слов. – Та хоть и ставит меня ниже всякой скотины, но и не скрывает этого. Ты же, Иван, – или как там тебя, граф Головин? – меня презираешь, мол, темный, деревенский, безродный! – Опять ты о глупостях. Да не презираю я тебя, у меня манера общения такая. – Со слугами! А я тебе не слуга. И грамоте, если хочешь знать, обучен. К батюшке за шесть километров на уроки ходил… Ты вот меня с волком сравнил. А сам? Живёшь, как в кустах сидишь, момент выжидаешь! – Сижу… Ты хоть знаешь, что пан Зигмунд никогда один не бывает? Я камердинер, ему прислуживаю, обуваю-одеваю, вслух читаю, а рядом непременно кто-то из телохранителей сидит и в руках – револьвер. Выходит, он мне не доверяет? Никому не доверяет! Ты меня сразу осудил. Думаешь, я смерти боюсь? Я её уже пережил. Зигмунд мой род к вымиранию приговорил, мне же хочется назло этому выродку сына родить, и, может быть, не одного! Но вначале эту ядовитую гадину хочу раздавить. А он без своего отряда не ходит и не ездит. – Что же получается, он до гробовой доски будет так оберегаться, а ты и состаришься возле него? – Не беспокойся, есть у меня план, и всё готово для его осуществления. Я теперь не только его привычки знаю, но и охранников, как братьев родных, изучил. Всех извергов хочу покарать. Может, господь недаром жизнь мне сохранил, чтобы я не только за свою семью отомстил, а и за всех невинно убиенных. Ты, верно, не знаешь, что по окрестным селам происходит? Нет-нет, да какая-нибудь девушка пропадает. И никто её потом не видит. Исчезает без следа. – У нас тоже, бывало, всякое брехали, но чтобы такое, – Ян содрогнулся. – Похоже на страшную сказку. – Иной раз действительность оказывается страшнее. Короче, поползли слухи, что в замке поселились вурдалаки. Вроде, кровь из молодых девушек выпивают, а трупы в болоте топят. В один из дней местные крестьяне на замок приступом пошли. А пан Зигмунд и его свора меры-то на всякий случай приняли: у них в левой башне пулемет стоял. Еле отбились, а на другой день из округа немецких минеров вызвали. Теперь вокруг всего замка минное поле. Кто-то из местных крестьян буквально за день до тебя на него попал, так ему повезло куда меньше. В клочья разнесло. Думали, и ты из местных. Скажи спасибо Юлии, приглянулся ты ей, а то пошёл бы на медицинские нужды пана Вальтера или на забаву молодчикам Зигмунда. Как тебе моя сказка? Ян только головой помотал. – Что же, на них и управы никакой нет? – Пока немцы поблизости стояли, они им даже защиту обеспечивали. Да и замок для тёмных дел удачно расположен: и уединён, и малодоступен. Предки знали, как строить! А сейчас власть всё время меняется, не до Зигмунда; улик против него никаких нет. Кто же серьезно в вампиров верит? Трупов никто не видел, обыскивать замок нет оснований. Считается, всё крестьянские домыслы. – Всё равно я тебя не пойму. Если бы мою мать кто убил, и я бы знал, кто он, я бы не смог так долго рядом жить, да ещё присматриваться, примериваться. Пришел бы, перерезал глотку, а там – будь что будет! Сидишь тут, как… паук! Плетёшь неведомо что. Ну и сиди; я сам разберусь, как поступить с Беатой или с Юлией. Он с сожалением глянул на поникшего Ивана. – Думал, раз ты ученый, сможешь мне объяснить, почему, когда я на Епифана разозлился, увидел, что у меня в голове будто ружье: я на курок нажимаю, а оно стреляет. Я даже вижу, как стрелы огненные летят. И с Юлией. В глаза её смотрю и как бы колдую; всю её изнутри, как в книге, вижу. Становлюсь будто печка и плавлю её, как воск свечной; а Юлия становится мягкой, податливой, – лепи, что хочешь! Но надо её под властью своей всё время держать: чуть на минутку выпустил, она сразу – по морде! – Я тебе всё объясню. Но попозже, ладно? – устало сказал Иван. – Подождем! Но не забудь. Ян вышел, а Иван в оцепенении остался сидеть; слова парня поразили его своей прямотой и очевидностью. Действительно, не самообман ли его затянувшаяся месть? Ведь он уже умирал один раз, и смерть смотрела в его лицо глазами Зигмунда. Не парализует ли его теперь пережитый ранее страх? Не заставляет ли излишне осторожничать? Разве тщательно придуманный план мести не может иметь слабых мест? Можно ли утверждать, что не пробьют в нем брешь непредусмотренные случайности? В то время как он мучился сомнениями, Ян решил для начала проведать Беату. Девушка сидела в своей комнате и смотрела в замерзшее окно, будто видела в этих узорах что-то, лишь одной ей понятное. На стук Яна она полуобернулась и просияла: – Матка Бозка, Янек, пришел навестить! Но тут же радостный блеск в глазах её померк, а прижатые к груди перебинтованные руки она продолжала покачивать, точно уснувшего младенца. – Зачем ты пришёл? Нам нельзя больше видеться. Пани Юлия… она простила меня, но я больше не хочу, я боюсь! Уйди!.. Может, потом, когда ты надоешь пани Юлии, мы сможем видеться. Если ты постараешься и угодишь ей, тебя оставят в замке! Ян сам был из бедняков, и ему с малых лет приходилось работать в батраках, но такой унизительной, рабской покорности у своих сельчан он не видел. Да и сам бы никому не смог покоряться настолько, что и себя не помнить. Он вдруг показался себе старым и мудрым, подумав в тот момент: "Дитя мое, что же эти изверги с тобой сделали? Ведь даже наш дворовой пес обижался, когда его незаслуженно били". А вслух сказал: – Не стану я никому угождать! Глаза Беаты удивленно расширились, словно она не могла взять в толк его глупость, но потом решила – рисуется! – и презрительно дернула плечом. – Какие мы гордые. Ты ведь хотел найти работу, так? Кто же тебе, безвестному, её даст, если богатому хозяину до души не припадёшь? А припадёшь тому, кому сможешь угодить. Гордость личит богатым да знатным, и нам ли, убогим, нос задирать? Потом поймёшь, что дело тебе советую. А сейчас иди, видишь, нездоровится мне. – Скажи, Беата, а тебе никогда не хотелось уйти отсюда? – Что ты! – девушка посмотрела на Яна, как на ненормального. – Кто же от добра добра ищет? Мне все сельчане завидуют. Пани Юлия, бывает, сердится на меня, да кто бы не рассердился, что простая служанка на хозяйскую собственность руку поднимает. Спасибо, отходчивая она: вымолила я себе прощение, на коленях ползала, упросила, матерью поклялась, что наперёд свое место знать буду. Зато видел бы ты, какое платье мне панночка подарила! А она его почти и не носила… Бывай здоров, Янек, не надо, чтобы нас вместе видели… Слышал, пан Зигмунд приезжает? Сказано, гости будут. Всем работы хватит. Ты бы пошел к хозяйке, сам помощь предложил, а то пан не любит, когда по замку кто-то без дела слоняется. – А мне показалось… – начал было Янек. – Тебе показалось, – поспешно проговорила Беата. – И поторопись, сердцем чую, панночка где-то рядом. Иди-иди! Теперь он решил найти Юлию и положился на интуицию Беаты, что Юлия "где-то рядом". Он вызвал в памяти её лицо, и вскоре ноги сами понесли его вперед, судя по запаху, к кухне, где Янек действительно её увидел. Юлия стояла у плиты и помешивала что-то в большой кастрюле. Кухарка, пожилая женщина с полным, раскрасневшимся лицом, быстрыми, точными движениями рубила капусту. Увидев Яна, Юлия смутилась, точно он застал её за чем-то постыдным, бросила ложку и с независимым видом отошла от плиты. – Чего тебе? – холодно осведомилась она. – Вот, зашёл спросить, не нужно ли помочь? – парень подчеркнуто смиренно опустил глаза. – Больной выздоровел и хочет отработать хозяевам за их доброту и ласку. Юлия с подозрением посмотрела на него. – Ой, хлопец, до чего ж ты с виду тихий да покорный! Она ещё помнила его попытку заставить её поцеловать его. Она никак не могла объяснить причины своей покорности, воспринимала происшедшее с нею, как дурной сон, и оттого чувствовала себя не в своей тарелке. – Мария, тебе помощь нужна? – подчеркнуто строго спросила она. – Нужна, грех отказываться. И воды маловато, и дровишек не мешает подколоть. Вы же знаете, этот ленивый мальчишка Олесь, чуть что, удирает к своим голубям! – Можешь поручать ему всё, что нужно. Он уже вполне здоров. Настолько, что… Ну, с чего она так раздражается! Не из-за поцелуя же. Дело не в нём, а в том, как он это сказал: поцелуй меня! Будто был её хозяином, будто имел право приказывать, а такого Юлия не смогла бы простить никому, тем более неведомому нищенке! Ян не упустил ничего из тех чувств, которые вмиг отразились на её красивом лице. И сделал для себя лестный вывод: Юлия его не то, чтобы боится, но старается отойти на безопасное, с её точки зрения, расстояние. Он мысленно рассмеялся: куда ты денешься! Юлия заметила усмешку в его черных глазах и опять начала злиться; она ушла в растерянности – неужели за его самоуверенностью что-то стоит?! Кухарка оказалась доброй, хотя и глуповатой. – Ты, хлопче, не журись, работа тебя не дюже утомит. Пока топориком помахай. Не шибко. Я-то маленько схитрила: не сказала Юлии, что недавно тут кривой Стась околачивался, я его и припрягла. Что ему-то, здоровущему, дровишек наколоть – одно развлечение, может, и хотел бы отказаться, да меня побаивается: я у Юлии кормилицей была, вот он и опасается, что могу ей пожалиться. Да и всяк знает, что сам пан Зигмунд меня уважает. Он ведь, как Юлия выросла, меня собрался было экономкой сделать; хозяйство вести, слугами командовать. Как человека верного. Куда там, отказалась! Сейчас у навроде экономки Миклош. Он и грамотный, и приказать, где надо, умеет, а мое место – у плиты- всегда могу отдохнуть, да и в помощь мне людей дают. Юличка частенько забегает, сам видел. Тебя застеснялась, ушла. Эти слова кухарки несколько поколебали прежнее убеждение Яна в том, что Юлия зла и бессердечна, а потому не заслуживает снисхождения в обращении с ней. Может, он зря так строго судит ее? Между тем Мария продолжала: – Пан Зигмунд, бывает, придёт, на табурет у плиты сядет и молчит. А то разговаривает со мной, и будто сам с собой советуется. Я, говорит, кормилица, хочу от людей добиться, чтобы подчинялись мне беспрекословно, чтобы моё желание было для них законом. А они дерзят, спорят и даже воюют со мной. Народ у нас и вправду, я тебе скажу, неблагодарный, для них чего ни делай – всё мало. Бог ведь так положил; хозяин – подчинись, все его указы выполняй! Мария протянула Яну кухонную тряпку, и они вдвоем сняли тяжелую кастрюлю с огня. – Говорят, вокруг замка мины расставлены, – прерывая её бесконечные славословия хозяевам, сказал, как бы между прочим, Ян. – Точно так, расставлены, – живо откликнулась Мария и понизила голос: – Я думаю, оттого, что бывший владелец замка в этих краях появился. – Разве его не расстреляли? – прикинулся незнающим Ян. – Пан Зигмунд говорил – расстреляли. А только время спустя собрались труп хоронить, а он исчез. Пан Зигмунд считает, что недострелили, а я думаю, этот граф Головин в привидение обратился, за их родом такое водится. Юлия днями сказывала, будто по замку привидение рыцаря Ольгерда бродит. Только я думаю, это он – расстрелянный граф. Своего убийцу ищет. – Значит, он думает, что убийца в замке живёт? – Кто знает, что он думает? Привидение – не живой человек. – За что же его расстреляли? Ян всерьез увлекся разговором с Марией, присел у кухонного стола, а та, довольная его неподдельным интересом, просто положила перед ним картошку и нож – мол, чисти! – и продолжала рассказывать: – Пан Зигмунд считает, будто граф – самый большой враг людей, потому как безбожник, злодей, разрушитель спокойствия. Таких людей с этой, как её, леворюцией, много развелось. Они так себя называют: большаки. Чем больше людей изведут, тем лучше. Голодом народ морят, иноземцам всё распродали, и хоть пан Зигмунд с немцами тоже знакомство водит, а недоволен, что большаки немцам земли за просто так отдали. Воевать не хотят. Боевого духа у них нет. Покойный граф вроде по русским частям ездил, уговаривал солдат не воевать. А ещё говорил, что всех богатых надо поубивать, а их добро отобрать и между всеми поделить. – Так разве он сам не был богатым? Кухарка от возмущения стукнула ножом по столу: – Свое богатство-то они, видать, проели, вот на чужое и зарились. Только я тебе скажу, мне такого добра не надо, если из-за него кого-то жизни лишили! Когда сам это добро не наживал, кровью-потом не поливал, то и ценить да беречь не станешь. Всё прахом пойдет! Как придет, так и уйдёт! – Все кликушествуешь, Мария, – вмешался в разговор подошедший Иван. – Ой, напугал ты меня! – махнула на него рукой вздрогнувшая от неожиданности кухарка. – Как кот к мыши всегда подкрадываешься… Знаю, ты надо мной втихомолку насмехаешься, дурой считаешь, а я многое могла бы тебе порассказать! – Свят-свят, Мария, когда это я насмехался? – Ладно, я не сержусь, только учти: дура-то я дура, а знаю: ты не тот, за кого себя выдаешь. – А кто я – рыцарь Ольгерд? – Не смейся, я всю жизнь среди богатых живу, знаю, кто хозяин, а кто слуга. – Интересно, кто все-таки я? – Ты – хозяин, а слугой прикидываешься. Не знаю, какая тебе от этого корысть? Может, ты что худое хочешь пану Зигмунду сделать? Гляди у меня! – Господь с тобой, Мария, мне жизнь дорога… А ты с кем-нибудь ещё своими соображениями делилась? – Пан Зигмунд, думаю, сам заметил. Шутил: мол, наш камердинер не иначе в па… пу… не помню, в каком-то корпусе обучался. Посмотришь, как есть изволит, – ну, чистый граф! – И давно он так шутил? – В аккурат перед отъездом. Я, говорит, в Бонн заеду, уточнить кое-что требуется, а тогда уж… Что "тогда" – так и не сказал. Завтра обещался прибыть, всё и узнаем. –Узнаем… Ладно, Мария, забираю у тебя Яна. – Так Юлия распорядилась… – С Юлией я поговорю. Она же понимает, чтобы подготовиться как следует к приезду пана Зигмунда, мне помощник нужен. Глава седьмая Ольга рассказывала Альке по памяти давно прочитанный рыцарский роман "Айвенго", а поскольку книг с похожими сюжетами она прочла не одну, то путалась в изложении событий, чего Алька, впрочем, не замечал. Он просто ничего не знал о рыцарях, в чём, по мнению Ольги, было серьезное упущение Василия Ильича. Ведь именно образы рыцарей должны были воспитывать в будущих мужчинах понятия чести, добра, справедливости. – О чем вы рассказываете, Оленька, – рыцари без страха и упрека! – передразнил её Аренский. – Вы лучше его насчет революции просветите; большевики, меньшевики, эсеры… – Но я сама не знаю, чем они отличаются друг от друга, – растерялась Ольга. – Дядя Николя, например, считал, что это все временно, так, крестьянский бунт в масштабе страны. И что России обязательно нужен царь, как бы новомодно его ни называли. – Не слушай его, Оля, – затеребил Алька. – Не хочу я про революцию; ты рассказывала про Робин Гуда. – Вредны современным детям эти сказки, – не унимался Аренский. – Наслушается и будет в каждом бандите с большой дороги рыцаря искать. Отнимем у богатых – отдадим бедным! Кухарка станет управлять государством! Интересно, кто будет на кухне в её отсутствие? Ещё дедушка Крылов говорил: беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать – пирожник. Получается, сейчас твою судьбу сможет решать любой малограмотный матрос… Извини, Герасим, не хотел тебя обидеть! – А ты меня и не обидел. Я, Василий, может, и не во всем с тобой согласен, но с некоторых пор тоже к революции отношение переменил. Вот, представь; живёшь ты не очень хорошо. Может, и впроголодь. Может, одежонку даже не на что купить, а тут приходит к тебе незнакомец и приносит кошелек, полный денег. Мол, возьми, купи себе, что нужно, и горя не будешь знать. Ты спрашиваешь, откуда это? Он и объясняет: да вот сейчас в темноте человека подкараулил, зарезал, а его деньги взял, чтобы тебе облегчение сделать. Ты возьмёшь? – Я бы не взял, – сказал внимательно слушавший Алька. Герасим потрепал его по голове. – Вот и я не хочу брать чужого, да ещё и кровью политого. Почему-то большевики считают: раз человек бедный, значит – жадный, неразборчивый, и ему всё равно, какими средствами светлая жизнь строится. Я много лет прослужил на флоте. Разные офицеры там служили. И такие, что руки распускали, и пьяницы тихие. Но, в основном, были моряки отличные, Отечеству преданные. С ними любой матрос за счастье считал служить. И вот я видел в Севастополе… Он помолчал, стиснув зубы, – воспоминание было не из приятных. – Расстреливали царских офицеров. Ну как бы белых. Всех подряд. Зачем? Немцы так не зверствовали, как наш солдат, русский рядовой. Говорят, урки так новичков кровью повязывают. Смотришь, а уже назад дороги нет: руки в крови. Одним словом, не по нутру мне такая власть, которая людей в зверей превращает. – Страшную картину ты, Гера, нарисовал; если убедить себя, что богатого убить – не грех, так любое злодейство можно оправдать… А вы, княжна, как к революции относитесь? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63712348&lfrom=688855901) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 А ля гэр ком, а ля гэр – на войне как на войне (франц.)
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.