Стихи заброшу - это труд никчемный! Похороню иллюзий мир, мечты. Пойду тропою предков неизменной: пить, жрать и спать, как жалкие скоты. Один уйду в безвестный край пустынный, в трудах земных - земле себя отдать, и васильковой упиваться синью, и всей душой простор степи ласкать. Меня измучил пыльных улиц гам! Равнина, дымка, ветра завыванье...

Тень успеха

-
Автор:
Тип:Книга
Цена:149.00 руб.
Издательство:Самиздат
Год издания: 2020
Язык: Русский
Просмотры: 15
Скачать ознакомительный фрагмент
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Тень успеха Лариса Олеговна Шкатула Лариса Шкатула – автор 29 романов, опубликованных издательствами "Эксмо" и "АСТ" в жанрах историко-приключенческие и любовные романы. Книга "Тень успеха" о молодой женщине, которая делает свой успех своими руками в буквальном смысле, – она мастер спорта по рукопашному бою. Уйдя из спорта Ванесса создаёт агентство женщин-телохранителей. Она красавица и счастливая мать, известная спортсменка и хозяйка модного бизнеса. И она – объект зависти. Потому что, как тень за светом, так по пятам за успехом идет зависть, которая всё отравляет. Лариса Шкатула Тень успеха Как тень за светом, так по пятам за успехом идет зависть. Л. Н. Сейфуллина (https://kartaslov.ru/%D1%86%D0%B8%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8B/%D0%9B%D0%B8%D0%B4%D0%B8%D1%8F_%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B5%D0%B2%D0%BD%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B9%D1%84%D1%83%D0%BB%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D0%B0) Тень успеха Глава первая Дождь казался неутомимым злым мальчишкой, который швырял и швырял в лобовое стекло машины горсти ледяной воды, а «дворники» – именно дворниками, так же методически смахивающими брызги в стороны своими узкими резиновыми метлами: шорк, шорк, шорк… Дождь в январе – что может быть нелепее? Не будь снаружи столь тепло, это была бы снежная метель, а так – дождь с ветром. Как назло, перед началом сезона я купила себе натуральную шубу, о которой мечтала, а теперь она висит себе в шкафу ненадеванная. Кому придёт в голову надевать шубу в дождь? Однако второй раз зажигается зеленый свет, а стоящая впереди машина и не думает двигаться с места. Мигает красными огнями габаритов, и всё… Конечно, он же застрял! Он – в смысле «форд», водитель которого, видимо, тщетно пытается сдвинуть с места заупрямившуюся машину. Что значит застрял? Это же не грунтовая дорога, обычный двухполосный асфальт… Нет, мне всего лишь кажется, будто в машине происходит какое-то движение. Из-за пелены дождя любой водитель ничего такого не увидит, потому я додумываю то, чего нет. Скорее всего поломка достаточно серьезная, выходить под холодный дождь мужчине не хочется, при том что в нашем городе пока нет службы спасения неудачливых автомобилистов. Да и вряд ли будет в скором времени. А возможно, габаритные огни зажжены лишь для того, чтобы из-за плотного занавеса холодной воды водитель вроде меня не мог с разгона врезаться в застрявший автомобиль. Сиди теперь гадай, что с ним да как. Глупо было бы мне выходить из машины и спрашивать у мужчины: не нужна ли вам моя помощь? Почему-то я уверена, что за рулем мужчина. Женщины редко ездят в «фордах». К тому же женщина уже что-то бы предпринимала. По крайней мере выскочила бы из машины, пытаясь остановить собрата-мужчину для помощи… Потому я, мигнув ему фарами, объезжаю, чтобы продолжить движение. Вот тебе, и иномарка! У меня всего лишь «десятка», «Жигули», но я не торчу посреди улицы, потому что знакомый механик со станции техобслуживания своевременно проводит моей машине профилактику. Я мысленно ворчу, потому что тороплюсь. Мне нужно забрать из садика Мишку. Сегодня – мысленно говорю ему: прости, сынок, – наверное, я приеду последней. Хорошо, что парень у меня не капризный. Просто чудо-ребенок, данный мне будто в награду за все перенесенные лишения. Небось сейчас он сидит с воспитательницей в игровой комнате и смотрит очередной мультик по огромному телевизору домашнего кинотеатра. Садик у нас частный, богатый, платить за него приходится много, но зато работает до восьми вечера, что очень удобно для таких супер занятых мамаш, как я. Наверное, лучше было бы нанять сыну няню – ненамного дороже мне это бы обошлось, но в нынешнем году Мишке придётся идти в школу, а в детском саду их прекрасно к этому подготавливают. По крайней мере так уверяла меня заведующая. – Ванесса Михайловна! – поднимается мне навстречу из кресла молоденькая воспитательница и кивает на сидящих в обнимку перед телевизором – всё-таки отрадно, что ребенок не один! – Мишку и Димку Самойлова, сына моей подруги. Значит, не только я такая занятая мамаша. Сразу не объявляясь детям, я на цыпочках выхожу в коридор и набираю сотовый телефон матери Димки – Кати. – Кэт, я в садике. – Вот здорово! – радуется та. – Ты заберёшь Дмитрия? – Если хочешь, пусть ночует у нас, а утром… – Не хочу! – перебивает меня подруга. – Мы с ним и так редко видимся. Я уже заканчиваю и заеду к вам через полчаса. Ты меня и так здорово выручишь. Ещё одна, работой озабоченная. Катерина Самойлова – известнейший в крае модельер. Да что там в крае! Уже и в Европе, где она второй год показывает свою коллекцию одежды для деловой женщины. Говорят, там её модели пользуются бешеным спросом. У нас деловых женщин гораздо меньше, да и одеваются они как придётся. То есть одна считает деловым этот стиль, другая – другой. Нет общей тенденции. Европа, наверное, более узконаправленная, что ли. Более дисциплинированная… Но хотя в нашей стране гораздо меньше деловых женщин, чем в Европе, российские мужчины уже в панике: женщина пошла в бизнес, в политику. Ещё немного, и у женщин тоже появятся свои нефтяные вышки и наступит матриархат… Да не наступит, чего уж там! А если и наступит, то не скоро. Не при нашей жизни. Просто мы всё еще намного отстаем от развитых демократических стран, вот и удивляемся очевидному, вот и задумываемся, как бы разогнавшийся на старте слабый пол маленько тормознуть! Лучше рожайте, говорит правительство. Мы вам вон даже денежек для этого подкинем… А не надо нас тормозить. Хотя бы просто не мешайте. Когда у нас появится какая-то стабильность, мы сами вспомним о своих оставленных в садах и группах продленного дня детей. Нам ведь зачастую больше не на кого надеяться, кроме как на себя. Нам – это женщинам, оставшимся без мужей. Временно. Но и в течение этого времени надо есть, одеваться и платить за жилье. Может, оттого, что наши судьбы кое в чём схожи, мы с Катей так легко сошлись, познакомившись четыре года назад как раз в этом детском саду. Тогда машина у меня была в ремонте, я привезла сына в садик на такси, водитель ждать меня отказался, и я могла здорово опоздать на работу, если бы Катя не предложила меня подвезти. В дороге мы разговорились. Оказалось, в нашей жизни много общего, сыновья растут без отцов, а нам с ней нравятся одни и те же писатели. Теперь мы будто знаем друг друга всю жизнь. Кроме того, Катя несколько раз пользовалась услугами моего частного охранного агентства «Афина». Единственного в городе. Да и, конечно, в крае. Чем оно отличается от других агентств? Тем, что у меня работают исключительно женщины-охранники. Девять человек. Когда я только решилась организовать такое агентство, мой друг Сеня Гурамов, с которым мы работали тренерами в частной спортивной школе, предрекал моему будущему бизнесу вялотекущее существование. – Ну может, когда-никогда кто-то к тебе обратится. Заказать женщину-телохранителя. Скорее для экзотики. А так… Каждый знает, что женщину-телохранителя нельзя даже рядом поставить с мужчиной-телохранителем… Поймав мой яростный взгляд, Сеня сразу же дал задний ход: – Но я же не говорю о присутствующих. Тех, у которых всякие-разные медали и даже знания боевого самбо, не говоря уже о кандидатской диссертации… Но он оказался не прав. Работы в агентстве так много, что порой приходится подключаться и мне, когда остальные девушки в разъездах. Или не могут покинуть место своей работы. Мне нет необходимости гадать, почему моё агентство процветает. То ли мода на женщин-охранниц, то ли девушки у меня одна другой лучше. И внешне, и как профессионалы. Они прошли суровую школу жизни, занимаясь спортом, всегда считавшимся прерогативой мужчин. И они – лучшие. Я сама их отбирала. Говорят, я хороший администратор. Но от себя добавлю, что и тренер я не из худших. Потому и мои работницы все как одна талантливые рукопашницы. Это утверждение можно оспаривать. Можно даже говорить в мой адрес нелицеприятные вещи вроде того, что я самонадеянна, слишком много на себя беру, но есть ли у нас в городе еще женщины-тренеры, которые не только имеют процветающую фирму, но и вполне уважаемы среди ученых? Я достаточно известна в качестве автора диссертации, рассматривающей в одной из разделов как раз аспекты применения женщинами на практике своих навыков восточных единоборств. Коллеги-тренеры и те, кто смог прорваться в бизнес, советуют мне расширять свою фирму. Мол, пока у неё есть спрос, узнаваемый бренд – фигурка женщины-спортсменки в боевой стойке карате, – надо брать быка за рога и делать деньги. Сейчас все делают деньги, но мне не хочется в этой гонке утерять своё лицо. Пусть у меня только девять девушек, но то, что они умеют, не умеет никто. Я имею в виду других женщин-охранниц. Они умеют одеваться, знают этикет, а кое-кто знает и по два языка, при том что английский знают все. Они – работники будущего, потому что будущее именно за профессионалами! Я возвращаюсь в игровую, где оба дружка-приятеля с надеждой посматривают на меня. Мишка – прежде всего из сочувствия: заберу ли я и Димку тоже? Он в дружбе с детьми – сильная сторона. И всегда думает не только о себе, но и о друге. Между прочим, я потихоньку обучаю его. Тренеры считают, что шесть лет – слишком рано для того, чтобы изучать восточные единоборства, но я думаю, что если разумно дозировать нагрузку, можно воспитать гармонично развитого спортсмена уже к десяти годам. Димка похлипче будет. В свою мамочку. Катя, несмотря на свой успешный бизнес, нет-нет, да и захандрит, заноет. Всё ей кажется, что не так она своё дело делает, не то и что эту коллекцию ожидает провал, а та, предыдущая, совершенно случайно оказалась успешной. Наверное, она просто хочет, чтобы я её успокаивала, говорила, какая она талантливая, как она прославится на весь мир… Что я и делаю. Мне ведь нетрудно поддержать подругу, тем более что я и сама страдаю кое-какими комплексами, просто в отличие от Кати предпочитаю держать их при себе… Если бы не поддержка моего Мишки, Димка небось сейчас рыдал бы взахлеб. – Конечно, заберу вас обоих! – отвечаю я на безмолвный вопрос сына. – Я уже позвонила Димкиной маме, она заедет за ним к нам домой. – Ура! – кричит Мишка. – Мама, я покажу Димке «Корпорацию монстров», и мы наклеим ему на руку такую же татушку, как у меня, ладно? – Конечно, – киваю я, скрывая улыбку. Уж как я намучилась с этими монстрами! Дело в том, что это всего лишь переводные детские татуировки, которые смываются водой, отчего у нас порой происходят скандалы: мыться или не мыться? Я даже придумываю, как залепить пластырем татушку, чтобы она не пострадала от воды. Теперь такой же сюрприз хочу преподнести и Катерине. А пока наши сыновья громко радуются. Вместе с облегченно вздохнувшей воспитательницей. Если бы я не пришла, до законного закрытия садика ей бы ещё час пришлось работать. – Давайте, я подвезу вас, Аня? – предлагаю я. Детский сад на окраине города. Построили его сравнительно недавно, и та территория, которую он занимает, находясь в центре, обошлась бы хозяйке в астрономическую сумму, так что понятно, почему она предпочла осваивать новые земли. Мы-то, родители, все на личном транспорте, а вот молоденьким воспитательницам своя машина пока не по плечу. Подозреваю, Анечка сейчас бы потопала на стоянку автобуса, которая не слишком оборудована и вряд ли сможет защитить ожидающих от ледяных струй дождя с ветром. – Большое спасибо, Ванесса Михайловна! – сияет Аня и бежит одеваться. Ванесса – это я. Названная в честь любимой маминой актрисы Ванессы Редгрейв. Всю жизнь мою маму тянуло к чему-нибудь этакому. Иностранному. Может, в городе этим уже и переболели, а в станице такая болезнь может затянуться на долгие годы. Что поделаешь, учительница русского языка и литературы, мечтающая о яркой городской жизни, осела в сельской глубинке, выйдя замуж за станичного электрика. Она всё думала, что вот-вот – и семья Павловских уедет в город, и её дети добьются каких-то особых успехов, и она сама, всё ещё нестарая женщина, успеет пожить в городской квартире без всех этих резиновых сапог – ходить по своему подворью, без кормления многочисленных гусей-утей, поросёнка – а как же без своей свинины? Без тяпки, с которой не расстается всю весну, выпалывая с огорода упорные сорняки. Без мешков с картошкой, которой обычно мои родители собирают столько, что приходится продавать – не выбрасывать же! Если подумать, кое-что из мечты моей мамы сбылось. Не у неё самой, так у её детей. По крайней мере сын живет в Петербурге, имеет свою фирму по ремонту иномарок, ежемесячно высылает родителям деньги, хотя мама пытается отказаться: – Витюша, ну зачем ты шлешь деньги, у нас свое хозяйство, мы неплохо живём… – Ага, ухитряетесь даже Ваньке помогать. – Понятно, что Ванька – это я. – А от меня она денег не берёт! Вообще-то я и от родителей стараюсь ничего не брать, но тогда столько обиды получаю, что легче их помощь принять, чем отказаться. Тем более что в памяти у всех нас ещё свежи те времена, когда без содействия родителей мы с Мишкой просто не выжили бы. Да что там, к своему брату я тоже однажды обращалась, когда у родителей – я выплачивала деньги за машину – брать уже было стыдно, а он ещё не имел никакой своей фирмы и только что окончил институт в Петербурге. Свалившиеся на меня незадолго до этой поры деньги я потратила так же бездарно, как и получила. Поменяла свою квартиру на большую без доплаты, но мебель в неё купила дорогую. Потом мне позарез понадобилась машина, а её я уже взяла в кредит, а потом деньги кончились, и как назло я временно осталась без работы. А потом нам с Мишкой опять стал грозить голод. Перед родителями мне было не то что стыдно, страшно: я истратила такие деньги, какие они не заработали бы и за десять лет! И тогда я вспомнила о брате. – Витя, – рыдала я в трубку, – у тебя нет пары сотен рублей? Как только заработаю, я отдам. А то я уже всем должна, за садик заплатила последние деньги, не на что Мишке даже сок купить. Правда, тогда он ходил совсем в другой садик, муниципальный, даже не садик, ясли, но и за них нужно было платить. Брат не просто проникся моими проблемами, испугался за меня. Я вообще-то не из плакс, и слезы у меня он видел разве что в детстве. – Сейчас я позвоню Корове, – торопливо сказал Витя, – он должен мне сто баксов. Если он тебе их немедленно не принесёт, я его убью! Арнольд Коровин, к тому времени третий год учившийся в университете на худграфе, считал себя человеком богемы, задолжал деньги, наверное, половине жителей нашего города. Знакомых и друзей у него было больше, чем у кого бы то ни было. Я иной раз встречала его на улице, всегда довольного собой, ничем не озабоченного, а уж попыткой раздать долги тем более. Получать их от него, по-моему, было равносильно тому, чтобы высекать воду из скалы. Он считал себя гением и верил, что его картины, как и картины знаменитых художников-однофамильцев, будут в скором времени стоить миллионы, а до того надо ли забивать себе голову ерундой? От слов брата я сразу сникла и поняла, что больше мне рассчитывать не на кого. Было два часа дня субботы, и Мишка, обычно с боем отправлявшийся днём спать, на этот раз покорно улегся в кровать. Мне хватило денег, чтобы купить ему сладкий творожок, который он тоже съел без каприза. Чем обедать мне, я старалась даже не думать. Неужели у кого-то в этом мире была проблема, как похудеть? А через час в мою дверь позвонили. Я открыла, не спросив, кто там. В двери стоял сияющий Корова, весь увешанный пакетами с продуктами и глядевший на меня чуть ли не со страхом. – Одни глаза остались! – потрясенно пробормотал он и прошёл на кухню. Я так же молча поплелась следом и опустилась на табурет. До сего момента я ещё держалась, а тут вдруг силы будто покинули меня. Коровин зажёг газ, достал сковородку и стал что-то на неё накладывать. По дому потекли запахи жареного мяса, от которых у меня перед глазами появились сверкающие круги и я едва не свалилась со стула. – Сейчас, сейчас! – приговаривал он, продолжая разворачивать пакеты и поглядывая на меня. Потом я, наверное, отключилась. Думаю, не столько от голода, сколько от переживаний, чем я буду кормить Мишку вечером и к кому смогу обратиться, чтобы занять денег хотя бы на неделю. Назавтра я выходила как раз в ту самую частную спортивную школу и надеялась, что через неделю смогу получить какой-нибудь аванс. Пришла я в себя от прикосновения к губам холодного стакана с молоком. – Попей, – уговаривал меня Коровин, – а то ты бледна как смерть. Помнишь, я собирался писать с тебя ангела? Так теперь думаю, даже ангелы не бывают такими бледными… А потом я сидела за столом, а Коровин исполнял роль моей кормилицы. Кажется, и в самом деле мой плачевный вид произвел на него такое впечатление, что лишил его аппетита. Зато я уплетала приготовленный Арнольдом обед, а он любовно посматривал на меня. И приговаривал: – Вот молодец, вот умница! Уходя, он вручил мне сотенную долларовую купюру, и она какое-то время была единственной купюрой в моем кошельке. Как говорила бабушка, не было ни гроша, да вдруг алтын… Охранник в пятнистой униформе распахивает перед нами дверь, и я пытаюсь укрыть детей от холодного дождя под огромным зонтом, который я сама для подобной цели и выбирала. Глава вторая Анечку я высаживаю по её просьбе у оживленного перекрестка. И на мое предложение довезти ее до самого дома девушка отказывается. – Вон мой троллейбус, – радостно говорит она, – теперь мне до дома рукой подать. Я сворачиваю в сторону и опять проезжаю мимо замершего у светофора «форда». За тонированными стеклами угадывается силуэт мужчины, прислонившегося к стеклу. Спит, что ли? Улица пустынна, а на заднем сиденье моей машины два задремавших мальчишки, склонившихся головками друг к другу. Что мне этот несчастный «форд», хозяин которого скорее всего просто заснул за рулём? Меня всё же сбивали с толку работающие на лобовом стекле «дворники». Задремал, вот и не успел выключить, объясняю я самой себе. Может, всю ночь не спал, а тут сморило. Хорошо еще, не во время движения. Так я уговариваю себя, а сама уже остановила машину, закрыла её на сигнализацию и теперь иду через дорогу под своим огромным зонтом. У меня мелькает запоздалая мысль: а что, если он заперся изнутри и в самом деле решил поспать? Но тут же я отвечаю самой себе: в таком случае удобнее было бы съехать на обочину, а не торчать у перекрестка, мешая движению. Не понимаю, отчего вдруг у меня вспотели руки, и я поочередно вытираю их о свое сырое, несмотря на зонт, пальто. От этих косых резких струй, которые бьют тебя, как автоматные очереди, спрячешься разве что внутри помещения, а вовсе не на этой продуваемой со всех сторон улице. И вот так всегда: ничего меня не может остановить, если я считаю, что выполняю свой долг. Даже двое мальчишек на заднем сиденье машины, один из которых – мой единственный сын. Вот это идиотское, всасываемое с молоком матери – кто, если не я? – всю жизнь мешает жить мне весело и беззаботно. Как я ни пытаюсь уговорить себя: посмотри, другие живут совсем не так! Им ни до чего нет дела! Они бы проехали и даже не заметили эту несчастную машину, а я прусь к ней, несмотря на нехорошее предчувствие. Странно, что именно в такие минуты в моем мозгу с какой-то космической скоростью носятся мысли о моей прошлой жизни и о том, как я выкарабкивалась из самых сложных ситуаций только на вере в свои силы. Вот и сейчас, несмотря ни на что, я верю, что справлюсь. Только потяну на себя дверцу автомобиля со стороны водителя… Дверца открывается легко, и тело сидящего за рулем мужчины начинает вываливаться наружу. Я успеваю подхватить его, отмечая, что он слишком тяжел для того, чтобы я попыталась его из-за этого руля извлечь. Кое-как усадив неподвижное тело на сиденье, я первым делом решаю разобраться, жив водитель или нет. Вот ведь какая ерунда. Оказывается, я забыла, как это делать – определять, есть пульс у человека или нет? Потому и притрагиваюсь пальцами к его шее – так делают герои американских фильмов – и обнаруживаю слабое биение. Значит, ещё жив! И я звоню в «Скорую помощь» со словами: – Срочно приезжайте, мужчине плохо! – Фамилия? – привычно спрашивают меня в трубке. – Да откуда я знаю! На перекрестке улиц Мира и Когана стоит машина, а в ней сидит этот мужчина, который, кажется, ещё жив. – А если мертв? – Так кто будет в этом убеждаться: я или вы? У меня, между прочим, в машине двое детей, и я не могу стоять здесь под дождем, изображая собой скульптуру скорбящей матери! Чёрт меня понёс! Вечно ищу приключений на свою… – Подождите! – забеспокоились в трубке. – К вам выезжает кардиобригада. – А чего мне ждать? Я все равно не знаю, кто это, и ничего не смогу вашей бригаде рассказать, кроме того, что просто ехала мимо. – Так положено, – строго говорят мне. И я остаюсь. Только опять перехожу на другую сторону и сажусь в свою машину. Когда, в самом деле, эти врачи приедут! – Мама, – спрашивает с заднего сиденья Мишка, – а почему мы не едем? – «Скорую помощь» ждём, – вздыхаю я. Сын опять затихает, привычно придерживая рукой своего товарища, который во сне все норовит сползти с сиденья вниз. Михаил Лавров. У него фамилия отца, а я при разводе взяла свою девичью – Павловская. Интересно, что в станичной школе, где я училась, мои учителя, вызывая меня по журналу, делали ударение на первом слоге, а в институте – на втором. – Ванесса Павловская! – с восхищением повторял некто Евгений Лавров, ставший впоследствии моим мужем. – Отлично звучит. Но потом, когда поднялся вопрос о перемене моей фамилии, стал настаивать, чтобы я взяла его – Лаврова. – Тоже не последняя фамилия в Москве, – хвастался он. – А у нас в крае – фамилия как фамилия. Лавровых полно. Как и лаврового листа, который везут к нам из Абхазии мешками… Любила я приколоться над Женькой, уж слишком он носился то со своей московской пропиской, то с фамилией, то с мамашей, которая была дочерью "…той самой, – он закатывал глаза, – Лавровой". Ту самую я видела в своей жизни всего лишь один раз и, надеюсь, последний. Наша встреча произвела на меня неизгладимое впечатление. Даже сейчас я иной раз просыпаюсь среди ночи в холодном поту и спрашиваю себя: почему я, вместо того чтобы отбрить её, убрать с холеной физиономии презрительное выражение, что-то бекала-мекала и позволяла ей вести свою партию так, как заблагорассудится? Позволяла смешать себя с грязью, поселить в моей душе неуверенность в собственной значимости на всю оставшуюся жизнь! Шесть лет с той поры прошло, а я всё не могу избавиться от мысли, что только один этот мой поступок бросил тень на моё доброе имя на вечные времена. По крайней мере все эти шесть лет я отчетливо помнила… Меня приводит в себя звук сирены. Подъехала «скорая помощь». Я опять выхожу из машины… Врачи действуют быстро. Определяют: – Жив! И быстро грузят мужчину на носилки. – Скажите свою фамилию, – не столько говорит, сколько требует молодой врач, не без интереса посматривая на меня. Я сую ему в руки визитку и иду к своей машине. – Возможно, нам придется сообщить в милицию, – кричит он мне вслед. Мой сын опять спрашивает: – Теперь поедем? – Поедем, – говорю я. Объяснять ребенку, отчего мы здесь торчим, не хочется. Не станешь же в самом деле сожалеть, что помогла человеку. Может, его ещё спасут… «Лянчия» Кати въезжает во двор почти одновременно со мной, и она переносит спящего Димку в свою машину, пока я держу над ними зонт. На мой вопрос, не зайти ли к нам в квартиру, подруга лишь отрицательно мотает головой. – Устала как собака, – бормочет она, – сейчас впору упасть рядом с Димкой и не просыпаться до утра… А где ты задержалась-то? – Ждала «скорую». Одному мужчине стало плохо. – А, служба спасения, – кивает она, идя к своей машине под моим зонтом. – Да убери ты его! Это она о моем зонте. Вот и делай людям добро! – Не сердись, – просит она мне в спину. – Сегодня такая гадость вылезла: моя работница послала мою же модель на конкурс под своим именем, представляешь? Стала ее увольнять, а она на колени бухнулась. Рыдает. Причитает, мол, это всё оттого, что еёзависть обуяла: почему одним всё, а другим – ничего!.. Какой-то цирк, честное слово! Можно подумать, что зависть – оправдание непорядочности… Я возвращаюсь и обнимаю Катю. Да по сравнению с ее бедами мои – так себе, и не беды вовсе. Подумаешь, воспоминание, которое шесть лет не дает мне покоя. И на память сразу приходит анекдот. – Вот послушай: гуляют по глубокому снегу дог и такса. Дог говорит: «У меня уже ноги замерзли!» А такса: «Мне бы твои проблемы!» Катя бледно улыбается: – Это ты обо мне? – Нет, о себе. – Он хоть молодой? – Кто? – Ну, этот, тобой спасенный. – Скорее пожилой. – А в дамском романе он был бы молод и красив. – Так то в романе. Я ободряюще киваю терпеливо ждущему сыну, который смотрит на нас в приоткрытую дверь машины. – Иди-иди, Мишка уже заждался. Катя уезжает, а я иду к машине, вынимаю свое дорогое, любимое, вкусно пахнущее чадо и несу его в подъезд. – Мама, я уже большой, – солидно говорит он, высвобождаясь. Насколько его папочка не чувствовал за нас с Мишкой никакой ответственности, иначе не бросил бы нас в трудную минуту, – настолько мой сын жутко ответственный ребенок. Он никогда не съест вкусненькое, чтобы со мной не поделиться. Всегда спрашивает, не замерзла ли я, не плохое ли у меня настроение и почему. Если я кладу ему на тарелку что-то, а себе нет, он непременно спросит: – А тебе осталось? – Осталось-осталось, заботливый ты мой! Дома я быстро разогреваю в микроволновке тушеную говядину. Что поделаешь, мы с сыном по гороскопу Львы, нам без мяса никак. Мишка никогда не откажется сесть со мной за стол, если к ужину натуральное мясо. Пусть даже незадолго до этого их в садике кормили. Выходя из-за стола, он солидно благодарит: – Спасибо, мама, было очень вкусно. Через некоторое время я слышу из его комнаты звуки битвы, которые обычно производит мой сын, когда кричит за представителей обеих сражающихся армий поочередно, перемежая крики людей звоном мечей – или взрывом бомб. Даже фырканьем лошадей. Помыв посуду, я усаживаюсь в кресло перед телевизором, наугад ткнув пальцем кнопку какого-то канала. На экране бубнит не то ученый, не то парапсихолог, но я не прибавляю звук, привычно уносясь в свое ретро. Евгений Лавров появился в нашем институте на третьем курсе, переведясь к нам из своего крутого московского вуза. Крайне редко случалось, что от нас кто-то, жутко талантливый, переводился в Москву, но чтобы наоборот… По крайней мере на моей памяти такого прежде ни разу не происходило. Конечно же, как всякое неординарное событие, это сразу обросло слухами и сплетнями. Говорили, что Лавров – сын богатых и знаменитых родителей, вырос, не зная ни заботы, ни труда, получал все, что хотел, и потому не слишком утруждал себя соблюдением норм морали. На этой волне и совершил что-то криминальное; якобы по вине Евгения погиб человек и его могли упечь в тюрьму на долгие годы, но тут мать с отцом подсуетились и отправили балованное дитя с глаз долой, вроде как в ссылку, в наш город. Женя совершил что-то ужасное?! В это могли поверить только неудачники и завистники. Так я тогда думала. Потому что Лавров был похож не на аморального типа, а на прекрасного принца. Особенно внешне. Белокурые вьющиеся волосы венчали высокий гладкий лоб. А его безукоризненные стрельчатые брови, сходящиеся на переносице! Таким могла позавидовать любая девушка. А глаза! Что у него были за глаза: ясные, голубые, временами темнеющие чуть ли не до насыщенного синего цвета. У меня начинала кружиться голова, стоило чуть дольше обычного засмотреться в них. Институт физкультуры имеет свою специфику. По крайней мере все его студенты так или иначе связаны со спортом. Причем многие молодые люди вполне именитые. Кое-кто состоял даже в сборной страны, участвовал в состязаниях на первенство мира. У меня, к примеру, имелось звание мастера спорта международного класса по карате и мастера спорта России по самбо. Однажды я выступала за Россию на первенстве Европы… В таких, прямо скажем, не самых привычных для женщин видах спорта. Когда я ещё в восьмом классе стала ездить на занятия в районный центр в детско-юношескую спортивную школу, мама первое время ворчала: – Ходила бы, как все дети, в школьную секцию! А папа неожиданно встал на мою сторону: – Это что же, тем, кто в районе живёт, и спорт особый, а нам, кроме легкой атлетики, ничего не светит? И у нас как везде. Подмосковье завидует москвичам. Районные центры – краевому, а такие, как мы, совсем уж из далекой провинции, – тем, кто живет в районном центре. Даже сейчас среди женщин не много рукопашниц, а уж семь-восемь лет назад и подавно было – раз-два и обчелся! Но я вообще настырная. Уж если чего захочу, то иду к цели, сметая возникающие на пути препятствия. Нет, конечно же, не любой ценой, но трудностей не боюсь. Я успела понять: трудности, кажущиеся таковыми, преодолеваются, если этого хотеть. Как ни трудно было мне прорываться к вершинам спортивного мастерства, я и в самом деле смогла добиться ощутимых успехов. Вскоре мои родители стали гордиться тем, что обо мне пишут не только районные, но и краевые газеты. Мама вырезала из газет статьи обо мне и складывала их в особую папочку. Время от времени вырезки отправлялись брату в Питер, чтобы и он мог погордиться сестрой. Благодаря увлечению спортом я в свое время уехала из родной станицы Тихомировской, чтобы навсегда осесть в городе. Пришлось постараться, чтобы городские приняли меня за свою. Товарищи-спортсмены хихикали над моим фрикативным «г», над моим «шо» вместо «что». Да мало ли… Но к моменту встречи с Лавровым я была уже вполне обтесана, чтобы общаться хоть и с москвичом. И в сексе я не была новичком. Кое-чему меня научил ещё в шестнадцать лет один очень продвинутый мальчик из нашего спортивного общества «Динамо». Но это я сейчас так спокойно говорю об этом, а тогда… Я не разделяла мое увлечение Лавровым на части: это моральная часть, это сексуальная… Я просто ходила будто сомнамбула, ничего не замечая вокруг, кроме него. Правда, в отличие от многих моих сверстниц мне хватало ума не слишком обольщаться, когда я заметила, что и Женя обращает на меня внимание. Даже в мыслях я старалась не слишком мечтать о том, что такой блестящий юноша, как Женя Лавров, мог в меня по-настоящему влюбиться. Я вообще долгое время не понимала, что красива. Как-то стыдно было думать так о себе. Другие частенько говорили, что я красавица, но мамино воспитание позволяло мне легко пропускать комплименты мимо ушей. Каждому известно, комплименты – это вовсе не правда, а всего лишь желание сказать человеку приятное. Типа того, что ничего не стоит так дешево, как сделать это… Может, зря я так думала? А Лавров всё-таки в меня влюбился. При том что я старалась не показывать ему свою влюбленность, уверив себя, что ничего, кроме страданий, мне это не принесёт. Умная была. Думала, страдания бывают только от неразделенной любви. Оказалось, немало их и во взаимной. Но чем больше я старалась избегать Евгения, тем настойчивее он домогался встреч со мной. В конце концов крепость сдалась. Я не могла долго отталкивать от себя парня, о котором сама мечтала. Итак, мы оба влюбились и обо всём забыли. То есть мы пытались учиться, и на уровне троек нам это удавалось, но в остальное время мы ходили – или лежали – в обнимку, не в силах оторваться друг от друга. Казалось, стоит кому-то из нас потерять другого из виду, как произойдет нечто ужасное. Потому, наверное, мы ходили держась за руки, при всякой возможности старались уединяться. И никого не хотели видеть, ни о чём знать. Для нас важно было только одно: чувствовать, что другой рядом. Какое это было прекрасное, романтическое время! Первая любовь. Первая буря эмоций. Первое познание мужчины для меня и женщины – для Евгения. Всё, что было с нами до того, не имело с этим ничего общего, потому мы оба считали, что жизнь началась с тех пор, как мы встретились. И мы ее для себя постепенно открывали. Мы и думать не думали, будто нам может кто-то помешать. Мы были уверены, что любовь делает нас всесильными. Что стоит только захотеть, и у нас все получится. А потом над нами нависли тучи. В один момент будто весь свет против нас ополчился. А Женя всего-навсего позвонил своей маме в Москву и сообщил, что мы любим друг друга и потому решили пожениться. Именно тогда госпожа Лаврова и сказала: только через мой труп! Мы все равно пошли в загс и зарегистрировали наш брак. Даже смеялись, что никто над нами не властен. Я забеременела, и это не показалось нам не подходящим к моменту. Мы считали, что все сможем преодолеть, и пока я ходила беременная, находили в нашем положении известную прелесть. Несмотря на то что его родители резко сократили содержание сына, мы не сразу поняли, какой это удар для нас. Но Лавровы-старшие хорошо Женю знали и имели в руках отличный «шокер». Слышали бы они, как Женька смеялся над ними: – Ой-ой-ой, как они нас напугали! Можно подумать, без Лавровых на этой земле ничего не освятится! А между тем беда уже стояла у нашего порога. Дело в том, что к жизни, полной ограничений, Женя не привык. Он с детства привык жить совсем на другие деньги. Например, он говорил презрительно: – Подумаешь, сто гринов! Разве это деньги? Для меня сто долларов были очень даже приличной суммой. А у моей бабушки в той же станице месячная пенсия была вполовину меньше. Женя не задумывался над тем, что у нас последние деньги, если ему вдруг хотелось что-то купить. Однажды, когда у нас осталось всего три сотни рублей, он купил и принес бутылку мартини. Мой муж производил на меня впечатление человека с другой планеты. Тогда я впервые задумалась о том, что в нашей стране существуют люди, которые живут совсем другой жизнью, отличной от жизни всего остального народа. То есть знание о том, что в стране нет никакого равенства, у меня было, но какое-то отстраненное. Они – сами по себе, мы – сами по себе. А с пониманием пришло удивление. Это же надо было: совершать революции, участвовать в войнах, под разными предлогами извести огромное количество народа, чтобы вернуться к тому же, с чего начали. Нет, прийти к гораздо худшему. Раньше отлично от остального народа жили аристократы – люди, выше других стоявшие по рождению, образованию, культуре, а теперь до богатства дорвались люди, мягко говоря, не самые достойные. И даже вовсе не достойные. Тогда я поняла, что именно из-за этих людей рушится мое счастье и вообще вся моя жизнь. В тот момент я, наверное, могла бы пойти на баррикады, существуй они, чтобы добиваться справедливости. Чем я хуже их? Почему я должна страдать, в то время как они процветают и ни о чем не печалятся?! Шесть лет прошло, а я все еще делю жизнь на теперь и тогда… У нас родился сын. Муж преподнес мне шикарный букет. Тогда как раз он получил от родителей перевод. Помнится, нам хватило его на три дня. То есть не нам, а ему, молодому мужу. Когда меня с сыном выписали из роддома, и мы вернулись домой, денег уже не было… Глава третья – Вы все ещё кипятите, тогда мы идём к вам! – истошно заорал из телевизора участник рекламной акции, и я пришла в себя. То ли спала, то ли так углубилась в воспоминания, что с трудом вернулась обратно… Ну сколько можно жевать одно и то же! Для того чтобы не вспоминать, наверное, нужно вытеснить одно другим, более сильным, а на мне будто заклятие какое. Что бы ни случалось в моей жизни, я всегда помню о той, другой, поре, когда в ней ещё был Евгений Лавров. И как потом он ушёл, чтобы… чтобы не вспоминать о нас с Мишкой никогда… И как я познакомилась с его матерью. – Подлец! Какой подлец! – кипятилась Катя, когда я рассказывала ей об этом. Подлец? Как-то не применялось это слово к образу Евгения. Подлец в моем понимании – человек, совершивший что-то значительное. Последний кусок укравший, самое святое предавший. То есть такое предательство, от которого нормальный человек содрогнется. Подлец по-своему человек стойкий. Значительный. Даже в своих бесчеловечных принципах. А Женька… Он не ушел тайком, не стал спать с другой женщиной, не пропил и не проиграл последние семейные деньги. Просто в один прекрасный день он пришел с занятий уставший, бледный – Мишка плохо спал, орал целыми ночами, и мы оба не высыпались. Денег не было. Питались мы плохо. Но я хоть могла поспать днем. А его, кажется, уже шатало от голода и недосыпа. – Прости, Несси, – сказал он, – но я больше не могу так жить. Я не любила, когда он меня называл Несси. Все-таки Ванька было даже лучше, чем это… чудовище в озере Лох-Несс! – Возьми, сегодня я получил за перевод. Он протянул мне небольшую пачечку денег. Женя в совершенстве знал английский язык, и порой ему удавалось переводом кое-что заработать. – Я взял себе часть: на плацкартный билет до Москвы. И еще на пару бутербродов, остальное – вам с Мишкой. Знаю, я скотина, но если я останусь ещё хоть на день, то возненавижу и тебя, и сына за то, что мне приходится так жестоко страдать. Мне плохо. Я честно старался себя преодолеть, но мне не хватает сил, какие, видимо, должны быть у настоящего мужчины. Я всегда был хлюпиком… Сильнее ошарашить меня было нельзя. Я сидела с открытым ртом и не сводила с него глаз. Даже моргнуть боялась, так это было ужасно и неправдоподобно. – Езжай к своим родителям, – торопливо продолжал он, – ты одна тоже не вытянешь это. Он кивнул на кроватку с ребенком. А поскольку я так и сидела без движения, он взял свою спортивную сумку, бросил в нее не глядя какое-то барахло и пошёл к двери. – Я тебя любил, – сказал он глухо. – И я честно старался. Странно, что я не зарыдала, не погналась за ним, а так и сидела, глядя перед собой пустыми глазами. Только вода в кухонном кране монотонно капала, как будто отсчитывала последние секунды моей жизни. Кухонным наш кран можно было назвать с большой натяжкой. Как и то жилье, в котором мы жили, квартирой. Всего одна небольшая комнатушка с пресловутым краном, раковиной за перегородкой и небольшим столиком, на котором стояла двухкомфорочная газовая плитка. «Частичку» мне оставила – не насовсем, конечно, – подруга, с которой мы выступали за сборную края. Она получила предложение выступать в Германии за какую-то команду – то ли шахтеров, то ли кулинаров. И подписала контракт на два года. Первое время мы с Женей были так счастливы, что даже не замечали убогости этого жилья. Веселились, бегая к «удобствам» во дворе. Или собираясь в баню, которая называлась гарнизонной. Там мы брали один номер на двоих. Банные деньги мы старались не тратить и откладывали их в первую очередь… До тех пор, конечно, пока не родился Мишка… Если бы не слова Жени о том, что я не справлюсь, я бы и в самом деле в конце концов уехала к родителям. Но его уверенность в том, что я тоже не справлюсь, меня задела. Я решила доказать и ему – не думая, что он всё равно об этом не узнает, – и себе, что я сильнее. Что я никогда не признаюсь в том, будто воспитывать ребенка одной мне не по плечу. Другим-то женщинам это удаётся. Конечно же, тогда мне это было не по плечу, как бы я ни крутилась, продавая свои подчас довольно дорогие тряпки. Я ведь все-таки в соревнованиях участвовала. И получала кое-что. И Женя любил меня баловать, когда деньги у него ещё были. Я ввела в свои расходы режим жестокой экономии. Считала и берегла каждую копейку. Но если лет двадцать назад на содержание ребенка у молодых мам уходило не слишком много денег, то сейчас остаточный принцип не годился. Я даже не имела привычных нашим мамам пеленок. А памперсы… Они вламывались в мой бюджет подобно древним таранам и пробивали в стенах этой денежной крепости огромные дыры. Я всё больше уставала, пока в один прекрасный день вообще не осталась лежать в постели, не обращая внимания на рёв моего голодного сына. В тот момент я почти не осуждала уехавшего мужа. Содержание ребёнка и в самом деле не под силу студентам, не имеющим постороннего заработка. Через день должен был прийти перевод от родителей. В свое время я легкомысленно пыталась отказаться от их переводов, но папа лишь отмахнулся от моего отказа. – Молодая семья, дочка, требует больших денег, чем отдельно взятая студентка. Ежели деньги тебе лишние, откладывай. Купишь себе чего-нибудь, – говорил он. В конце концов мне надоел плач Мишки, и я взяла его к себе в постель, переодев в последний памперс, а использованный просто бросила на пол. Сына я все ещё кормила, потому дала ему грудь, безучастно наблюдая, как он терзает её своей крепкой ручонкой, пытаясь добыть себе молоко. Мало его было, да и откуда бы ему взяться, если я сама почти ничего не ела! Это был день, когда я перестала бороться. Вчера ещё я могла поехать домой к родителям, а сегодня у меня не было даже денег на самую короткую телеграмму. Я знаю, мама тут же приехала бы и спасла меня. А так… Никто не мог мне помочь, потому что просить о помощи мне было некого. И тут приехала она, мать моего мужа. Конечно же, я её не ждала. Лежала на неприбранной кровати и кормила грудью Мишку. Неумытая и непричесанная. Даже теперь, спустя шесть с лишним лет, я вспоминаю об этом со стыдом. Уж постирать-то постельное белье я могла бы. У меня ещё оставалась щепотка стирального порошка… Сквозь тупое тягучее время я услышала, что кто-то идёт к моей двери. И то, что это была женщина в сапогах на шпильках. Потом раздался скрип петель и захлопывающийся звук. В дверях стояла красивая элегантная женщина, на вид не больше тридцати лет. Она выглядела как королева. И понятно, что она произвела на свет принца. – Ванесса? – спросила она, чуть приподняв бровь. Помнится, я вскочила, перестав кормить Мишку. Он, выпустив изо рта сосок, тут же принялся орать. У него с рождения был хороший аппетит. – Покорми ребенка, я подожду. Она повела вокруг прекрасными голубыми глазами, словно в поисках места, хотя бы похожего на трон, и, не найдя, осторожно присела на краешек стула, используемого нами вместо дежурной вешалки. Мишка как ни в чем не бывало принялся сосать грудь, для верности обхватив ее крепкой ручонкой. Нормальный здоровый мальчишка. Почему он плохо спал ночью, мне было непонятно. Как и врачам детской консультации, куда я его носила. – Меня зовут Марина Константиновна, – сказала женщина. – Догадываюсь. Я стала приходить в себя и злилась от того, что она застала меня врасплох. Мишка между тем, не понимая, что в жизни матери происходят такие значительные события, спокойно дал уложить себя в кроватку и принялся сосать кулачок, безмятежно глядя в потолок. Марина Константиновна поднялась и подошла к кроватке. – Глаза не наши, – сказала она веско. Немного помолчала и добавила: – А уши наши, с этим не поспоришь. Глаза у сына были мои, серые. Уши он в самом деле взял папины. Остренькие, как у лисенка, плотно прижатые. – Дай мне свой паспорт, – вдруг сказала Лаврова. – Зачем? – Нужно. Какая нормальная женщина бы подчинилась? А я, пожав плечами, достала из сумки и протянула ей документ. – Пожалуйста. Она исподлобья взглянула на меня, ничего больше не сказала и ушла, осторожно притворив за собой дверь. В этот день она больше не пришла. В конце концов я даже стала беспокоиться и мысленно составлять заявление в милицию с объяснением, что паспорт выкрали у меня из сумочки в трамвае. Но она появилась. На другой день после обеда. Зашла в комнату и скомандовала: – Собирайся! – Куда? – На новое место жительства. На мгновение у меня мелькнула сумасшедшая мысль, что она решила взять с собой нас с Мишкой, но взглянув на холодное отрешенное лицо, поняла: не для этого Марина Константиновна сюда приехала. Я вынула из-под стула свою дорожную сумку и обвела взглядом комнату: с чего начинать сборы? – Возьми только необходимое. Для ребенка. Ну и белье для себя. Она отдавала мне короткие команды. Как служебной овчарке. Я подчинялась, не переставая удивляться собственному послушанию. Эта женщина действовала на меня словно гипнотизёр. Подумалось даже, что протяни она мне нож и прикажи: ударь себя, – я послушаюсь, воткну нож себе прямо в сердце. Такси остановилось у элитного дома в центре города, где, я знала, квартиры стоили очень дорого. По крайней мере мне не по карману. Да и никому из моей родни. Лаврова, да что там, моя свекровь, взяла из багажника сумку и лишь кивнула мне на сверток с Мишкой. Мол, выноси. И пошла вперед, только у самого подъезда придержав для меня с Мишкой на руках дверь. На лифте мы поднялись на четвертый этаж, и свекровь ключом открыла дверь. Она сняла для нас жилье? – Эта теперь твоя квартира, – сказала она, опуская на пол сумку и кивая на стол. – Вон документы на нее. – А мебель? – Я купила её с мебелью. Если не понравится, купишь себе другую. Квартира была однокомнатная, но такая большая, что путём небольшого переоборудования из неё вполне можно было сделать двухкомнатную. Здесь стояла даже абсолютно новая детская кроватка с матрасиком, детским бельем – несколькими пакетами памперсов и кучей игрушек. Когда же она всё это успела? – Нравится? – Нравится, – кивнула я. – Тогда подпиши. Лаврова положила на стол какую-то бумагу и, почувствовав, что я вдруг заколебалась, слегка подтолкнула меня к ней. Невольно стряхнув с плеча её руку, я взяла листок и стала читать. Это было написанное от моего имени заявление, что я согласна на развод с Евгением Лавровым и никаких претензий к отцу ребёнка не имею. Не подписывать? Но что это даст? Женя ко мне больше не вернётся. Никогда! Почувствовав, что в моей голове заметались мысли, похожие на панику, я всё же взяла себя в руки и твердо вывела на листке свою добрачную фамилию. – Напиши в скобках – Лаврова. Я написала. Она громко вздохнула, как если бы до последнего времени не верила, что у неё это получится. Потом полезла в сумку и выложила на стол связку ключей. – Три комплекта. Два замка. Есть цепочка. Закрывайся. Говорят, у вас разгул криминала. В ее голосе как будто прозвучала забота. Правда, без капли доброты. Так в транспорте может сказать тебе о чём-нибудь нейтральном посторонняя женщина. – Считай, что я выкупила у тебя своего сына. Мы с мужем прикинули и решили, что больше сотни тысяч долларов он не стоит. Да и то потому, что родился в нашей семье. А это – то, что осталось. Лаврова выложила на стол две пачки долларов и несколько – рублями. – Прощай. Ты сама виновата. Надо было меня слушать. Я знала, что этим кончится. И пошла к двери. Уже взявшись за ручку, она повернулась ко мне: – Ты, конечно, можешь послать меня к черту, но выслушай напоследок один совет: никогда не ходи по дому распустехой. Поднялась с постели – прими душ, нанеси легкий макияж и надень кокетливый домашний костюмчик. Можно не успеть позавтракать, но не успеть привести себя в порядок ты не должна! С тем она ушла. Я упала в кресло и уставилась перед собой. Мишка так и спал завернутый в одеяло, словно теперь наконец он попал туда, куда хотел, и отсыпался за весь свой прошлый недосып. «Надо бы его перепеленать», – подумалось мне, но силы отчего-то покинули меня. Я так и продолжала сидеть, ничего не соображая, не умея вот так сразу дать оценку тому, что со мной произошло. Значит, теперь у меня есть квартира? И у меня есть деньги? И у меня нет мужа? Озаренная соответствующей мыслью, я вскочила и подбежала к столу. Открыла паспорт. В графе «Семейное положение» стояло теперь два черных штампа. Один – о регистрации брака, другой – о расторжении. Моя бывшая свекровь позаботилась обо всем. Глава четвертая Мишка приходит из своей комнаты и забирается ко мне на колени. – Мама, ты почитаешь мне книжку? – Вообще-то ты бы мог и сам почитать. Сын научился складывать слоги ещё в пять лет, но не слишком любит читать любимую книжку в одиночестве в своей комнате. Понимая, что таким образом он получает долгожданное общение с матерью, я беру книгу и начинаю читать наше с ним любимое стихотворение: На пригорочке – берёзки. Только-только рассвело. Мы со станции в повозке Едем к бабушке в село. Не спеша бежит лошадка, А колеса скрип да скрип. И глядит на нас украдкой Осторожный старый гриб…[1 - Здесь и далее – стихи Анатолия Мовшовича.] Обычно нас с электрички встречает дедушка Миша. Понятно, почему они с внуком – тезки. Я очень люблю своих родителей. И Мишка тоже. Но он человек педантичный, потому обычно уточняет: – Это мы едем на дедушкиной машине, а как будто на лошадке. – У машины есть свои лошадиные силы, – соглашаюсь я. Объяснять всё в подробностях мне не приходится, потому что любимый дедушка внуку уже всё объяснил насчет лошадиных сил в его моторе. Немного почитав, я взглядываю на часы. – Мишук, который час? – Половина десятого, – вздыхает он не глядя, потому что украдкой давно уже посмотрел и с неудовольствием ждал, когда это замечу я. – Мыться-бриться и спать! – командую я. – Дедушка бреется! – снисходительно замечает Мишка. – А я ещё мальчик. В нормальной семье ребенок сказал бы: папа. А мы все мужские дела меряем по дедушке… Сын чистит зубы самостоятельно, надевает пижамку и лежит, ждёт, когда я приду поцеловать его перед сном. Да, у Мишки своя комната. Ту, свою первую, квартиру я давно продала и на эти деньги купила трехкомнатную. Правда, уже не в центре, а в одном из районов, которые часто называют спальными. Причем сделала это, не прожив в ней и месяца. Запоздало я пыталась избавиться от всего, сделанного моей свекровью. С каким удовольствием я покупала в неё мебель, отдав бывшую за гроши!.. Квартира у нас просто отличная. С большой кухней, внушительной гостиной, просторным коридором. Правда, детская оказалась не слишком велика, но Мишке хватает. И если разобраться, до центра не так уж далеко: всего двадцать пять минут на маршрутке. Думаю, я не могу забыть, как обошлись со мной Лавровы, вовсе не потому, что продолжаю любить Евгения. Именно любовь к нему не задержалась в моей душе. Даже странно, что я так быстро пришла в себя. По крайней мере резать из-за него вены мне и в голову не пришло. В один прекрасный момент я проснулась и сказала себе: «Ну вот, ты теперь мать-одиночка и мужа у тебя нет». Я как-то сразу по-взрослому осознала: это было не моё. Человек не может долго любить только внешность, а кроме неё, у Евгения ничего и не было. Размышляя о бывшем муже, я не могла вспомнить ни одной черты характера, которая привлекала бы меня в нём. Разве что незлопамятность и богатый опыт по части секса. Ни с кем больше мне не было так хорошо в постели… Сейчас, став действительно женщиной весьма в этом деле искушенной, я могу подтвердить эту оценку: Женя был незауряден. – Мне повезло с учителями, – самодовольно говорил он, выпуская меня, изнемогшую, из своих объятий. – Точнее, с учительницами. Я был «метросексуал» уже в четырнадцать лет. Помнится, я с изумлением вглядывалась в его безмятежное лицо: он не понимал, что слушать подобные откровения мне может быть неприятно. Неужели такие вещи говорят жёнам? И осознавала, что, обратись я к нему с подобным упреком, он искренне удивится: – А что тут такого? Это же было. И давно. До тебя. Тебе, котёнок, я не изменял. И здесь он тоже не лукавил. Но я вовсе не была уверена в том, что не сбеги Евгений тогда, через два месяца после рождения Мишки, он так и не стал бы мне изменять – чтобы «отдохнуть душой» и уйти в конце концов к кому-нибудь, с кем было бы не в пример спокойнее. Итак, дело не в Евгении. А в чём? Лавровы бросили мне подачку, которую я безропотно взяла. Иными словами, признала, что я никоим образом не гожусь им в родственницы… Ни фига себе подачка в сто тысяч долларов! Тогда если это не подачка, а цена, то они меня купили? Марина Константиновна смягчила удар, сказав, что выкупила у меня своего сына. На самом деле она купила мое согласие никогда впредь в их жизни не появляться и вообще забыть, что Лавров-сын ещё и отец… Но почему я до сих пор не могу этого забыть? Мне не надо было соглашаться на такую сделку, а безропотно умереть с голоду? К тому же я ведь не получаю от него алиментов. Значит, можно сказать, что я их получила все сразу? Вот! Вот тезис, за который я могла бы держаться. Лавровы всего лишь заплатили мне алименты. За восемнадцать лет вперед. И не изводить себя: подачка, не подачка… Дело даже не в подачке. Лавровы брезгливо отмахнулись от меня: я была не из их круга. Так, какое-то низшее существо, от которого легко избавиться, бросив ему кое-что с барского стола… За шесть лет никто из них и не вспомнил о том, что где-то в некоем южном городе страны растёт их сын и внук, родная кровь! Мои папа с мамой никогда бы не отказались от родного внука… А отец Мишки… Три года назад не то в «Экспресс-газете», не то в каком-то дамском журнале я увидела фотографию своего бывшего мужа с какой-то женщиной лет сорока и подпись: «Самая богатая вдова Америки, миллиардерша Милисент Уокер, наконец нашла спутника жизни. Она вышла замуж за выходца из России, сына известного политического деятеля Л.». Евгений вроде говорил, что его папенька работал еще в дореформенном КГБ. Откуда тогда «известный политический»? И вот так всякий раз, стоит только мне остаться наедине с самой собой, как я ни о чём другом не могу думать, как об этих проклятых Л.! Мои мысли прервал телефонный звонок. Я взглянула на часы: одиннадцатый час. Катя, что ли, звонит? У нас с ней уговор: до одиннадцати звонить для обычного трепа, а после одиннадцати – в случае чего-нибудь срочного. До сих пор, к счастью, этого не случалось. Однако на определителе номера высветился кто-то другой, мне ранее не звонивший. Я даже помедлила брать трубку. После моих ныряний в прошлое у меня обострялась боязнь какой-нибудь особой неприятности. Например, что-то вроде желания московских родственников повидать моего сына. Или, что хуже всего, предъявить на него какие-то права. То есть умом я понимала, что никто не имеет права – вот так взять и отобрать у меня Мишку, но в глубине души оставался страх: приедет Марина Константиновна, и опять я буду послушной игрушкой в её руках… Услышал бы мои мысленные страдания друг ситный Сеня Гурамов, то-то бы посмеялся! – Ты – послушная игрушка?! Да более упрямой и своенравной женщины я не встречал! Кто, интересно, может тебя заставить сделать что-то против твоей воли? Телефон продолжал звонить, а я совсем заблудилась в лабиринтах своей души. – Алло, я слушаю! – Простите, я звоню вам с самой горячей благодарностью, потому что врач сказал, если бы не вы, мой отец… он бы просто умер в этой своей машине на пустынной улице, под дождём. Говорят, вы ехали с детьми и, несмотря на это, остановились!.. – Простите, как вас звать? – перебиваю я неиссякаемый поток благодарностей. – Михаил. Не сдержавшись, я фыркаю. Хотя что тут смешного, у человека отец чуть не умер. – Простите. Просто так совпало, что моего сына тоже зовут Михаилом. Я заехала за ним в садик. За ним и сыном моей подруги. По опыту я уже знаю, что взволнованных людей легче всего успокоить пространной собственной речью. – …Возможно, я бы не обратила внимания на стоявшую машину, но я видела её на пути туда и поняла, что надо проверить, не случилось ли чего. Вот и всё. И потом, если кого и нужно благодарить, так это врачей «скорой помощи», которые опровергают тезис, будто бесплатной медицины у нас нет… Он тут же вклинивается в образовавшуюся паузу: – Простите, а вы замужем? – А вы знаете анекдот про жокея и зеленую лошадь? – парирую я. Выходит, как-то грубовато, но я считаю, что не сделала ничего такого, за что следовало бы ко мне вот так приближаться. Поблагодарил и катись! – Анекдот я знаю… Значит, вы имеете в виду, чтобы я не ходил вокруг да около, а сразу переходил к делу? Я смутилась: в самом деле, анекдот про жокея, который хотел привлечь внимание понравившейся ему женщины, для чего покрасил свою лошадь в зеленый цвет, был слишком грубым намеком. – Просто… Я хотел пригласить вас на ужин, но думаю, если вы замужем… ваш муж может быть против… Ох уж эти мне подходы издалека! Ох уж эти мне экивоки! – А если я страшная, как Баба-яга, и такая же старая? – Доктор на «скорой» сказал, что вы очень красивая. – Считаете, у вас с доктором одинаковые вкусы? У них, у медиков, знаете, как: человек на вид здоровый – значит, уже красивый. – А, вы шутите, – догадывается он. – Конечно же, шучу! А как ещё, вы думаете, я могу воспринимать ваше предложение? Выслушивать благодарности только за то, что я вызвала человеку «скорую помощь». Вы лучше своего папу окружите вниманием и заботой. И вместо похода в ресторан привезите отцу побольше витаминов. – Но к нему меня не пускают, он в реанимации. – Тем более ходить в такое время в ресторан – не лучшая идея… – А когда он поправится? – Не будет нескромным с моей стороны поинтересоваться, сколько вам лет? – Двадцать пять лет… будет скоро. – Вот видите, я к тому же и старше вас. Представьте, увидят вас со мной ваши друзья и скажут: чего это ты с матерью в ресторан пришел? На самом деле я старше молодого человека всего на два года, но сообщение о том, что старше намного, возможно, охладит его желание непременно меня как-то отблагодарить. – Говорят, сейчас это модно, когда женщины в возрасте знакомятся с молодыми парнями… Это я-то женщина в возрасте? Мужик совсем офигел! Если такие «комплименты» называются благодарностью… – Простите, я занята, – говорю непрошеному собеседнику и вешаю трубку. Потому что как раз в это время мимо меня с важным видом проходит Мишка. – Это ещё что такое? – возмущаюсь я. – Писать хочу, – ноет он. На самом деле он не хочет спать и потому придумывает то, чего нет. Еще немного поваляется и опять выйдет, на этот раз водички попить. Я могла бы на него накричать, опять запихнуть в кровать, но я представляю себя на его месте. Если бы мне не хотелось спать. Мы же с ним почти ничего не говорили о прошедшем дне. Может, у них в садике что-то случилось? Что-то взбудоражило моего ребенка, отчего теперь он не может заснуть. Потому я усаживаю его рядом с собой на диван. Иной раз мы думаем, будто дети совсем не такие, как мы. И их можно заставить спать приказным тоном, вместо того чтобы успокоить тихой беседой, приласкать, сделать то же, о чём в этот час мечтается самой себе. – Чайку хочешь? – Хочу, – радостно оживляется он. – С сушками? – С сушками. – Где ты хочешь пить: на кухне или здесь? – Здесь. Ещё бы! По телевизору идет боевик со Шварценеггером, и сын уже косит глазом на экран. А как же дисциплина, режим? Я же тренер и об этом имею самое профессиональное понятие. Но и у сына редко бывает бессонница, так что будем считать сегодняшний вечер неординарным, а значит, свободным от обычных режимов. Я иду на кухню, ставлю чайник, выкладываю купленные накануне сушки, нарезаю кекс – вдруг нам захочется ещё что-нибудь, – достаю наши с ним любимые чашки и ставлю на тележку. Мишка очень любит, когда я вот так вкатываю её в комнату, чтобы сервировать журнальный столик. – У нас сегодня Галя Стрельникова пропала, – сообщает мне Мишка. Раз я к нему по-человечески, значит, и меня нужно поощрить. – Как пропала? – изумляюсь я, сразу вспоминая о своих недавних мыслях. Не дай Бог, чтобы когда-нибудь я услышала такую же страшную весть! – Так. Мама Стрельникова пришла, а Гали нет. Её папа уже забрал. Раньше. – Значит, не пропала, а просто ушла с папой. – Но папа-то с ними не живёт! – снисходительно объясняет мне сын. – И как же воспитательница ему Галю отдала? – Он же её родной папа! – поясняет Мишка, удивляясь моей непонятливости. – Галя сразу, как его увидела, побежала, кричит: «Это мой папа! Мой папа!» Ну, Светлана Аркадьевна её и отпустила. – А мама Гали, что она сказала? – Стала кричать: «Позвоните в милицию! Я на вас в суд подам!» Светлана Аркадьевна говорит: «Вы успокойтесь, мы же ничего не знали. Родной отец имеет право…» Мама, а какое он имеет право? Брать Галю к себе, когда захочет? Как я и ожидала, надолго Мишку не хватило. Уже через несколько минут после нашей с ним чайной церемонии, когда я отвезла сервировочный столик на кухню, ополоснула чашки и вернулась, мой сын спал, привалившись к спинке дивана. Он даже не проснулся, пока я несла его в комнату. Только счастливо вздохнул во сне, устраиваясь поудобнее в своей кровати. Глава пятая – Хорошая у тебя фигурка, Ваник! – довольно замечает Катя. – Всё, что ни наденешь, сидит на тебе как влитое. И вот что странно, в отличие от моих моделей у тебя есть грудь, и ты её носишь! – Смейся-смейся, – говорю я, рассматривая себя в зеркале. Да, то, что шьёт Катя, не может сидеть плохо ни на какой фигурке. Такие мы с ней удачливые, такие красавицы, а воспитываем детей в одиночестве. То есть понятно, что от меня муж сбежал, а вот Катя сбежала от своего мужа. Приехала из самого Питера и первое время в основном скиталась по квартирам. Теперь она – женщина богатая, самые именитые горожанки в очередь стоят, чтобы Екатерина Григорьевна осуществила их очередную заветную мечту. Сшить наряд, которого ни у кого больше нет. Правда, Катя всех предупреждает, что наиболее удачные модели таки войдут в её коллекцию и будут демонстрироваться в Европе. – В Европе – ладно, – соглашаются заказчицы, – в Европе – это же совсем другое дело, а у нас городок маленький, тусовка вся друг друга знает. В одном и том же платье на ней появляться нельзя. – Катя, – спрашиваю я её о том, о чем ещё вчера хотела спросить, – а что с тобой происходит? – Ничего, – пожимает она плечами и отводит взгляд. – Ты не больна? – Да ладно, чего уж там, хочешь знать – узнаешь. Я не привыкла от тебя что-то скрывать. Пошли! – командует она, помогая мне снять ещё недошитый костюм. – В самом деле, чего это я всё ношу в себе? Меня уже распирает от мыслей и переживаний. – Куда пошли-то? У меня всего час, а потом надо вернуться на работу – мне предстоит важная деловая встреча. – Часа нам вполне хватит. А заодно и поедим. Я со вчерашнего дня на сухомятке. А если точнее, не помню, что я ела и ела ли вообще. Мы идём с ней в кафе, которое почему-то называется VIP-кафе. Ничего «виповского» в нём нет. Так, небольшое предприятие общественного питания на пять столиков и меню с нерусским названием блюд вроде: лазанья, пучеро или вассершпатцен. Катя слышит мое негромкое фырканье – не можем мы без выпендрёжа – и оправдывается: – А что, народу здесь немного, и девушки такие приветливые. Войдя в зал, я сразу понимаю, что если и говорить по душам, то никак уж не здесь. Шумная компания молодых людей, по виду студентов, расположилась посреди зала основательно и надолго: сдвинула вместе три столика и разобрала почти все стулья, так что остальные столики выглядят сиротливо. Я беру подругу за руку и веду к машине. Пять минут, и мы у ресторана «Венеция». Ресторан с виду претенциозный, но кормят здесь хорошо, а в зале не в пример тихо. Катя нервно оглядывается. – Ты чего? – Знаешь, всё-таки в маленьком кафе всех видно, как на ладони, а здесь… человек, которого не жалуешь, может подкрасться незаметно и навязать своё общение… Теперь я убеждаюсь, что с Катей и в самом деле не всё в порядке. На щеках какой-то нервный румянец, руки подрагивают. А я-то! Целый час чирикала, всё о своём, и ничего не видела. Разве что в последний момент прозрела… Катя как никто умеет слушать, так что ей хочется рассказывать о себе и рассказывать… – Девушка, – обращаюсь я к официантке, – можно сделать так, чтобы к нам за столик никого не подсаживали? – Конечно, – удивляется она, – зал-то пустой. – Вот видишь! – снисходительно замечаю я, когда официантка, приняв заказ, уходит. – Никто нам с тобой не помешает. – Ты не понимаешь, – тревожно шепчет Катя. – В город приехал мой бывший муж. Он меня разыскивает. Уже приходил на мою старую квартиру. – Давай поменяемся с тобой местами, – предлагаю я. И её мучают застарелые страхи. Подумаешь, муж приехал! А она уже сама не своя, и нервничает, и дрожит. – Зачем? – Затем, что тебе будет виден вход в зал, и ты наконец перестанешь озираться. Да и чего вдруг среди дня ему приходить именно сюда? – Он мог следить за мной. – Катерина, перестань! Знаешь, как это называется? Паранойя! Да и кто такой твой муж? Ты вроде говорила, он врач, но не киллер же… – Ничего смешного нет! – вспыхивает она. Катя старше меня на три года, но с самого начала нашей дружбы я веду себя как старшая. Приблизительно так же, как относится к своему другу Димке мой сын Михаил. Подруга – человек легковозбудимый. Она порой быстро переходит от хорошего настроения едва ли не к черной меланхолии, и такое впечатление, что она всё время чего-то боится. – А почему ты решила, что приходил твой муж? Ты его видела? – Нет, но Стас, тот, что купил у меня квартиру, очень подробно его описал. Сомнений быть не может! Первая купленная Катей квартира была однокомнатной, но и ей, помнится, подруга радовалась как дворцу. Потом ее купил муж одной из старых клиенток, с которым та как раз развелась. Интересно, почему в адресном столе нет Катиного нового адреса? Подстраховалась? Заплатила, чтобы информация о ней стала закрытой? – Послушай, – высказываю я вдруг пришедшую в голову мысль, – а ты четыре года назад мне ВСЕ рассказала? – В том-то и дело, – вздыхает Катя, – что я рассказала тебе легенду. Я придумала её, когда ехала сюда в поезде из Питера. Некоторое время от изумления я молчу, так как на ум ничего путного не приходит, кроме упрека: подруга называется! Легенду она мне рассказала. Можно подумать, мы обе в разведке работаем! А я-то перед ней выворачивалась! А я-то рассказывала не только то, что со мной происходило, но и самые потаенные мысли… – Надо же, а я сдуру считала, будто мы с тобой достаточно близки, чтобы быть откровенными, – жестко замечаю я. В глазах Кати появляются слезы. – Как ты не понимаешь! Я не могла тебе такое рассказать. Потому что это… стыдно! Теперь я уже точно ничего не понимаю. Катя, милая и улыбчивая, умница и вообще человек крайне порядочный, в чём я не раз имела возможность убедиться, оказывается, скрывает в своем прошлом нечто, чего стоит стыдиться! – Стыдиться? Раз дело идет к тому, что легенды развеиваются, неплохо бы услышать, что придет к ним на смену. Просто-таки на глазах изверг и садист – бывший Катин муж, от которого она единственно что и могла, так только сбежать, – выходит, лишается всех своих омерзительных черт? Но поскольку подруга не торопится откровенничать, мне только и остается, что приналечь на горячую закуску, потому что я не привыкла, как другие люди, начинать с холодных закусок. Мне сначала нужно что-нибудь посущественнее, чем салат с грибами или огурцы-помидоры, потому я легко управляюсь с хорошо прожаренным куском говядины и делаю вид, что не замечаю нравственных терзаний подруги. Глупая, она думает, что какие бы то ни было ее грехи в прошлом могут отвратить меня от нее! Как говорится, кто из вас без греха, пусть бросит в меня камень. – Я так много сделала плохого, – наконец произносит Катя, – что даже не знаю, с чего начать перечень. – Начни с того, что первым придет в голову, а я уж расставлю все по мере происходящего, – предлагаю я. – При том что я вовсе не настаиваю на том, чтобы ты выворачивала себя наизнанку. Человек откровенничает с друзьями, испытывая в том необходимость, а если нет, стоит ли напрягаться? Катя некоторое время смотрит на меня, видно, размышляет, а не пойти ли и в самом деле по пути наименьшего сопротивления: оставить всё как есть? – Дело в том, что в юности я была… наркоманкой. Наверное, не слишком запущенной, потому что при этом довольно успешно училась в институте, осваивала профессию модельера. Мои родители… довольно известные в городе люди… Везёт же мне на детей известных людей! Сначала муж, теперь лучшая подруга. Что они находят во мне? Или меня подсознательно к ним тянет? – Так вот, мои родители поймали меня на горячем, ужаснулись, испугались – как так, в нашем роду и вдруг изгои, отбросы общества! – и запихнули в клинику, которой заведовал доктор Вениамин Аркадьевич Самойлов. Она выпивает залпом минеральную воду, словно водку, и даже морщится так же. Бедная моя подружка! Как же её корежит! А я-то думала, что это только меня достают видения прошлого. И Катя обычно успокаивает меня, но ей-то самой откуда знать нравственные терзания. Подумаешь, от мужа убежала… На самом деле Кате приходится куда хуже. В моих воспоминаниях плачет моя оскорбленная гордость, а в Катиных – и страх, и ненависть, и бог его знает, что еще… – И ты вышла за него замуж? – Не сразу, конечно, – бледно улыбается Катя. – Хотя, по мнению моих родителей, должна была немедленно броситься на шею человеку, который не только вылечил меня, но и богат, хорош собой, пусть и не первой молодости… – Можно подумать, ты сама страшна как смертный грех, и никто не взял бы тебя замуж! – Дело не в этом. Ты же понимаешь, я находилась в группе риска. Как обезьяна с гранатой, никто не знал, в какой момент я возьмусь за чеку… Потому неудивительно, что мои родители мечтали о том, чтобы передать меня с рук на руки надежному человеку. И тогда они больше могли не бояться, что у меня наступит рецидив. Муж – он ведь на то и муж, чтобы приглядывать за своей женой… Хорошо хоть институт дали мне закончить. Да и то на занятия со мной ходил нанятый мужем телохранитель – он следил, чтобы у меня не было больше опасных контактов с другими наркоманами. – Катя, перестань. – Я касаюсь её руки, потому что, кажется, ещё минута, и у неё начнется истерика. Но она так возбуждена, что не замечает этого моего жеста. – Ты не знаешь, наркоманы – они же хитрые, как и алкоголики. Их закрывай, не закрывай, они всё равно выберут момент и сбегут. – Ты же сказала, что муж тебя вылечил. – Вылечил. Но повадки-то остались. Да и жизнь взаперти, согласись, не большое счастье. К тому же я вдруг забеременела, хотя никаких детей не хотела. И родила Димку. Вот перед кем я виновата, вот за что я буду гореть в аду! Мне становится не по себе. Страшно наблюдать за тем, как близкого человека терзают демоны и он корчится и истекает кровью… – Катюша, ты наговариваешь на себя! Нет более нежной и внимательной матери, чем ты. Она опять всхлипывает и лезет в сумочку за платком. – Да, а ты разве не видишь, какой мой сыночек худенький и слабый? Он всего боится, постоянно хнычет, часто болеет, а я, вместо того чтобы днями сидеть у его постели, нанимаю для этого нянек. Неизвестно, какие из них воспитатели! Глаза у неё наполняются слезами, и она начинает рыдать, но как-то задавленно, беззвучно и оттого страшно. Наверное, права она была в том, что почти ничего о своём прошлом мне не рассказывала. Невольно у меня появляется к ней какая-то жалость, как у человека стопроцентно здорового к безнадежно больному. Я никогда не интересовалась наркотиками. И к наркоманам испытывала скорее брезгливость, чем какие-то иные чувства. Мне было непонятно, как они тянулись к тому, что заведомо есть самоуничтожение. Это всё       равно, что, прочитав на столбе «Не влезай, убьёт!», пытаться влезть. Всякое любопытство должно иметь предел, ограниченный инстинктом самосохранения. Теперь я пыталась напомнить себе, что Катя – моя подруга и, если разобраться, кроме меня, у неё никого нет. И я пытаюсь её успокоить: – Ничего, скоро я возьму над твоим Димкой шефство. Буду его и Мишку водить в бассейн. Она глубоко вздыхает, словно для того, чтобы втянуть в себя слезы, и жалко улыбается: – А он тогда вообще из болячек не будет вылезать. – Хорошо, давай я буду преподавать им самбо… – И он тут же что-нибудь себе сломает! – Ну что ж, тогда пусть болеет и хнычет. – А ты жестокая, – как будто делает открытие Катя, исподлобья взглядывая на меня. – А ты – дура! Не знаю, почему вдруг это оскорбительное слово срывается с моего языка. Я с самого начала видела, что Катя воспитывает Димку будто хрупкий оранжерейный цветок, а не мальчика, будущего мужчину. Теперь, как выясняется, так тщательно оберегая его, она вроде как замаливает свою вину перед ним. Какая-то забота наоборот. Между прочим, пусть я по специальности и учитель физкультуры, тренер, но всё же педагог, и Катя могла бы к моим словам прислушаться. Впрочем, хотела ли она прислушиваться? И приглядываться. Разве она не видела детской комнаты Мишки? И шведскую стенку, и канат, подвешенный к потолку. Я уже давно понемногу дозирую Мишке физическую нагрузку. Видела бы Катя, как он держит «угол» на канате. А при случае вполне может дать сдачи мальчишке гораздо старше его. – Прости. – Ладно, – Катя нехотя улыбается, – ещё не хватало нам разругаться. Начали за здравие, а кончили за упокой. – Как раз здравия в нашем разговоре и не было. Ты начала свой рассказ с того, что боишься своего бывшего мужа… Ты хоть развелась с ним? – Нет, – говорит Катя и краснеет. – Как бы я это сделала? Тогда он бы сразу меня нашёл. – А так – не сразу, – всё же не выдержав, ехидничаю я. Что-то и в самом деле я сегодня разболталась. Катина нервозность действует на меня не лучшим образом. Кроме того, подруга поворачивается ко мне другой, прежде неизвестной стороной, и я невольно напрягаюсь в ожидании, что за откровения я сегодня ещё услышу. Потому честно и признаюсь: – Не обращай на меня внимания. Сама не знаю, чего вдруг стала на тебя вызверяться. Просто я не ожидала от тебя таких признаний и удивлена, почему ты до сих пор молчала. Неужели твоя откровенность заставит меня по-другому относиться к тебе? – Не спеши, Ванесса, это далеко не всё. Добавь к прежним откровениям ещё одно: твоя подруга – воровка! – Катя! – Нет уж, теперь ты меня не останавливай! Хотела – получи… Два года, что я с Димкой сидела дома, я только тем и занималась, что воровала у мужа деньги под любыми предлогами и складывала их в огромного плюшевого медведя, из которого, подпоров швы, потихоньку вынимала его содержимое. Вечерние платья я покупала самые дешевые – ведь при этом мы же с мужем должны были появляться на всяких там тусовках, а потом с помощью машинки и какой-то матери… понятное дело, своей фантазии, я создавала чудеса моделирования. Как нечистая на руку домработница я обсчитывала его на чём только можно. Благо он меня не особенно и проверял… Что ты на меня не смотришь с укоризной?.. А на самом деле едва сдерживаешься, чтобы не рассмеяться! И тут я расхохоталась. Но ведь совсем не было смешно. Голову мне, что ли, во время сна подменили?! Катя сначала смотрит на меня недоуменно, а потом, заразившись, тоже начинает смеяться. – Те, которые бегут из казематов, сушат сухари, – отсмеявшись, говорю я, – а ты сушила… баксы, наверное? – Конечно, – соглашается она, – бежать в никуда… то есть ни с чем мне не хотелось. Я всегда мечтала открыть собственное ателье. Но не думай, что всю сумму мне удалось получить с мужа. Я написала письмо отцу. На конверте приписала: лично, – чтобы прочёл только он. Такое слезливое-слезливое. Мол, когда я увлекалась наркотой, я задолжала одному мафиози десять тысяч баксов, и теперь он шантажирует меня, угрожает украсть Димку, а мужу об этом я сказать боюсь… Отец повёлся. Позвонил Вениамину Аркадьевичу: мол, он хочет со мной встретиться, если тот не возражает. Конечно же, Самойлов не возражал. Даже своего телохранителя со мной не послал, потому что отец обещал и увезти меня, и привезти обратно. Мы с ним посидели в ресторане, и он тайком от присутствующих передал мне конверт с баксами. – Ты летела сюда на самолете? – Вначале. Билет взяла до известного тебе областного центра, потом на двух электричках доехала до крупной железнодорожной станции и только тогда пересела на поезд до нашего города. Здесь у меня жила школьная подруга. Правда, ее я так и не нашла, она куда-то уехала, но у меня с собой были деньги, так что найти квартиру не составляло труда. А два года назад… – Ты купила квартиру, – договариваю я. – А потом другую. И машину. И вообще стала на ноги. – Ну так и в чем проблема? – В том, что Самойлов может отобрать у меня Димку. Я ведь на учете состояла в Питере. Как наркоманка. И думаю, нигде не отражено, что я больше дурью не увлекаюсь… Если он отберёт у меня сына, мне незачем будет жить! Катя опускает голову в совершенном отчаянии. – А зачем ты мне всё это рассказала? Я нарочно так говорю, чтобы сбить Катерину с толку и с этой её истерической ноты. – Подумала, а вдруг ты сможешь мне помочь? – Вот именно, вдруг я смогу помочь? И вот я ещё и сказать-то ничего не успела, а ты уже в панику ударилась. Для чего на свете существуют друзья, как ты думаешь? – Неужели ты и в самом деле можешь мне помочь? – Естественно! – залихватски отвечаю я, с удовольствием отмечая, как в ее глазах загорается надежда. Глава шестая Ну вот, теперь она уставилась на меня и не дает куска проглотить! – Ты зачем меня в ресторан-то позвала? – нарочито возмущаюсь я. Катя смущается и тоже берется за вилку. – Я думала, заодно и поедим. – Правильно. А могу я есть, когда на меня смотрят с такой жадностью? Может, ты считаешь, что одной порции тебе не хватит? – Прости, – извиняется Катя, но всё равно смотрит на меня и ждёт, когда я начну говорить. – У меня есть только одна просьба, – мычу я с набитым ртом, – если ты четыре года молчала, еще пятнадцать минут помолчи, а? – Хорошо, – соглашается подруга. И начинает машинально жевать. Я незаметно за ней наблюдаю. Вот она на мгновение остановилась, будто прислушиваясь. Кивнула то ли своим мыслям, то ли ощущениям и принялась наконец жадно есть. В какой-то момент мне опять стало смешно: сколько же времени собственные страхи мешали ей как следует питаться? Показалось, что всё не так уж плохо, и она стала есть. Что и требовалось! Под шумок я заказываю по рюмке хорошего сухого вина. Мы обе за рулем, но вряд ли от такого небольшого количества алкоголя мы утратим навыки вождения. – Ну что, ты наелась? – наконец спрашивает Катя. – Наелась. – Я притворно вздыхаю: мол, надо же, и пятнадцати минут не могла подождать! На самом деле я давно научилась есть быстро, особенно когда меня ждут дела. – Ладно, не буду больше тебя мучить. Начнем. Во-первых, и даже во-вторых, ты не знаешь, зачем он вообще приехал… – Я же тебе говорила. – Это твои домыслы, а я говорю о его планах. – Так ты считаешь, что мне необходимо с ним встретиться? – Конечно! А иначе любой тебе скажет, что твои страхи – беспочвенны. Что за привычка зажмуриваться, когда нужно смотреть с открытыми глазами! – Это ты говоришь не как подруга, а как телохранитель! – обижается Катя. – Зачем иначе он бы стал меня разыскивать? – А откуда вообще ты взяла, что он тебя разыскивает? Он элементарно узнал твой адрес, например, побывав в адресном бюро или зайдя в твоё ателье. – Никто из моих родственников не знает, что у меня есть ателье. Я даже с родителями не общаюсь! – Молодец, – говорю я, – совсем как в стишке, который я Мишке читаю: Длинноногий страусёнок Очень-очень грустный был, Потому что он с пелёнок Очень солнышко любил. И сейчас оно сияло, Купол неба был высок, А мама сына заставляла Прятать голову в песок… – Что у тебя сегодня за настроение? – сетует Катя. – То смеешься ни с того ни с сего, то детские стишки декламируешь… Да, я прячу голову в песок! А что бы ты стала делать на моем месте, живя одна с ребенком и не имея права на защиту закона? – Всё, больше никакого смеха, – соглашаюсь я. – Начнём с самого начала, а именно с того, что тебе необходимо встретиться со своим мужем и наконец поинтересоваться, что ему от тебя нужно? – Где же я его найду? – теперь удивляется Катя. Ох уж эти нервные натуры! Вместо того чтобы осмотреть проблему со всех сторон, они впадают в истерику, едва увидев небольшой кусочек. – Видишь, стоит взглянуть на проблему с другого конца, как вырисовываются совсем другие аспекты. Уже не он тебя разыскивает, а ты прямо-таки мечтаешь с ним встретиться. Или ты не очень хочешь его видеть и поручаешь это мне? – Поручаю, – помедлив, соглашается Катя. – Вот и славно, а я попробую его найти, памятуя, что в нашем городе не так уж много гостиниц, чтобы в течение двух часов нельзя было их все обзвонить… – Наверное, ты права, а то у меня от волнения голова совсем плохо соображает. – Вот ещё что. – Я подумала: а что, если Катины страхи не напрасны? – Поскольку ты всё же почему-то своего мужа боишься, и не только из-за Димки, думаю, тебе стоит воспользоваться услугами моей фирмы. – В каком смысле? – Как раз сегодня у меня кончается контракт с одним из клиентов и освобождается девушка, которую звать Ира. Такая славная девушка, высокая, стройная, на мордашку симпатичная. Пусть она возле тебя пару дней побудет, пока мы с твоим Самойловым все вопросы не решим. Всё-таки хотелось бы видеть тебя не такой взбудораженной. Катя оживляется. Видимо, все мои прежние оптимистические речи не произвели на неё должного впечатления, а конкретная помощь именно сейчас – то, что нужно. – Только давай сразу договоримся, – решительно заявляет она, в момент превращаясь в известного модельера, который без твердого характера не смог бы в столь короткий срок пробиться на таком рынке, как мода. – Дружба дружбой, а денежки врозь. Ты мне выставляешь счет, и я его оплачиваю. Нужно контракт составить, составляй, я подпишу… А теперь, если не возражаешь, я возвращаюсь к себе. – А я часа через два пришлю к тебе Иру с готовым контрактом. Мы быстренько доедаем десерт, расплачиваемся по счету, одинаковым жестом вкладывая в меню по тысяче рублей, и, посмеиваясь, разъезжаемся в разные стороны. Я возвращаюсь к себе в офис и сажусь за телефон. Пора наконец взять в штат секретаршу, да всё руки не доходят. А ведь именно она сейчас бы сидела и обзванивала гостиницы с вопросом: не поселился ли у них Самойлов Вениамин Аркадьевич, приехавший из Санкт-Петербурга? Мне везёт. Я нахожу его с третьего звонка. И даже узнаю телефон номера, по которому тут же перезваниваю. Сегодня явно мой день, потому что Вениамин Аркадьевич оказывается в номере. И соглашается со мной встретиться. В ресторане гостиницы, куда я должна подъехать через двадцать минут. – Вы – подруга моей жены? Навстречу мне из-за столика поднимается моложавый подтянутый мужчина, на вид лет сорока пяти, с глазами опытного сердцееда. Если бы Катя не успела мне рассказать подробности о своей прошлой жизни, я бы не поняла удивления, прозвучавшего в голосе Самойлова. – Подруга, подруга, – киваю я, присаживаясь на стул за его столиком. Ещё бы, уж на наркоманку я никак не похожа, а Самойлов небось нафантазировал себе, что жена без него совсем пропала. – Это хорошо, что вы мне позвонили. А то я вчера приехал, а сегодня только и успел, что побывать у Катерины на квартире, – той, которую она купила, видимо, недавно, потому что этого адреса нет даже в адресном столе… То есть я вначале искал её по тому адресу, что мне дали в «справке», а потом уж хозяин её бывшей квартиры подсказал мне, как мою жену найти… Её не было дома. Уже в девять часов! – В голосе его звучит неприкрытое удивление. Что же тут странного, если её ателье открывается в девять часов, а Катя, как его владелица, приходит и вовсе минут на сорок раньше остальных. Наверное, в своей прежней жизни Катя утром подолгу спала, вот муж и удивляется. – Так вот, на квартире я её не застал и направился в ателье, где никто не знал местонахождения Катерины. Я уже начал опасаться того, что мне придётся гоняться за моей женой по всему вашему городу, и даже подумывал обратиться в полицию… Он говорит это со значением. Мол, имей в виду, я ни в коем случае сдаваться не намерен. Едва войдя в зал ресторана, я сразу вычислила Самойлова, прикинув, кто из немногочисленных посетителей ресторана может выглядеть как бизнесмен, имеющий наркологическую клинику. – Вы – юрист? – интересуется он, по моему знаку наливая мне в бокал минеральную воду. – Нет. А для вас это принципиально? Он пожимает плечами. – Просто я подумал, что Катя неспроста прислала вас вместо себя. А раз нет, в таком случае мы могли бы сразу решить все наши проблемы без крючкотворства. – Проблемы? А они есть? Он мог бы сразу сказать, в чём они состоят. Если я и не юрист, всё равно нет смысла тянуть кота за хвост. Может, ему решимости не хватает? На всякий случай я продолжаю хранить на лице вежливое внимание, а сама думаю, что он вряд ли подозревает, насколько успешна его жена. Потому что раздумывает, как бы не продешевить. Что-то ему от Кати нужно, но он не хочет за это дорого платить. – Екатерина с вами откровенна? – наконец отвечает он вопросом на вопрос. – В той мере, в какой могут быть откровенны близкие подруги. – Мы не виделись с женой четыре года, – его губы трогает кривая улыбка, – но, думаю, вряд ли она так уж кардинально изменилась. – И тем не менее я вас слушаю. Он уже начинает меня раздражать этой своей напыщенностью! Наверное, Самойлов привык, что он нравится женщинам. И пытается произвести на меня впечатление, чтобы заиметь в моем лице союзника. Еще один мужчина, уверенный в том, что настоящей женской дружбы не существует. А та, что провозглашается, легко рушится под напором мужского обаяния. – Ого, какой тон! Небось вы наслушались обо мне всяких страшилок и теперь представляете себе этакого монстра под маской приличного человека. Понятно, он никак не может сообразить, в каком направлении вести со мной разговор. То с одной стороны зайдёт, то с другой. Но я не собираюсь ему помогать. Тем более что тоже никак не могу понять цели его приезда. – Что значит наслушалась? Вы совершенно незнакомый мне человек, и мне просто было бы неинтересно что-то там о вас выслушивать. – Вы мне грубите? Ну вот, у него и кончилось терпение. Надо было лишь немного подождать. Или он специалист только по отношению к женщинам-наркоманкам? – Вообще-то не собиралась, но вы устроили такое длинное предисловие, что я поневоле почувствовала раздражение. – Хорошо. Буду краток. Мне нужен развод. Как все, оказывается, просто. У страха глаза велики. Зря, выходит, Катя себе напридумывала опасность, которая могла бы исходить от ее мужа. – И всё? – снисходительно интересуюсь я. – И всё. – Самойлов выжидающе взглядывает на меня, но, не получив никаких комментариев, продолжает: – Представьте себе, всего лишь развод. Причем быстро. Мы с будущей женой должны уехать в Канаду на ПМЖ… – Разве вам плохо живётся в России? Мне по большому счету неинтересно, как ему живётся, но таким образом я пытаюсь заставить его раскрыться и перестать рисоваться передо мной. Но, против ожидания, он охотно поясняет: – В России – это как-то ненадежно, что ли, а в Канаде мне предлагают заведовать клиникой, напичканной самым современным оборудованием и имеющей передовые разработки. Я хочу продать свою клинику в Питере, квартиру – словом, всё, что имею. Понятное дело, Катерине и моему сыну кое-что причитается, но это в том случае, если она оформит согласие на развод у нотариуса, а также подпишет отказ от всех материальных претензий. Подумать только, она даже не выписалась из нашей петербургской квартиры! – А что вы имеете в виду под словами «кое-что причитается»? – интересуюсь я. – Скажем так… – Он несколько тушуется под моим пристальным взглядом, но твердо заканчивает: – Пятьдесят тысяч долларов! – Хорошо, я все передам Кате и сегодня же вечером сообщу её решение. – Буду ждать, – кратко отзывается он. Из ресторана я отправляюсь к Катерине в ателье, где она скорее всего и была во время визита туда Вениамина. Наказала своим сотрудникам никого из мужчин к ней не пускать. Или описала внешность Самойлова, для которого её в городе нет. Ни в каком случае. На меня такие ограничения не распространяются, потому я сразу прохожу к ней в кабинет. Катя моему приходу откровенно радуется. А когда я рассказываю ей о беседе с ее мужем, воспаряет духом. – Значит, он вовсе не собирается отбирать у меня Димку? А я-то, дурочка, боялась. Господи, сколько нервных клеток напрасно потратила! – А с чего ты вообще взяла, что муж приехал за Димкой? – Да он, когда мы жили вместе, только и пугал меня этим. Смотри, если я узнаю, что ты колешься, смотри, если я узнаю, что ты опять удирала к своим друзьям, смотри, если… черт знает, что ещё! В смысле, что тогда он заберёт у меня сына и никогда его не отдаст. А мне ничего из его состояния не достанется, потому что приобреталось оно до нашей женитьбы! И вот надо же, настал мой час! Съел, Венечка! – Так что, ты согласна на его условия? – Ага, щас! – залихватски выпаливает она. – А мне казалось, что недавно ты была бы рада о нем и не слышать, не то что требовать чего-то. – Что было, то было, – легко соглашается она, – но теперь… Недаром у меня чесалась левая рука! Мне просто с неба валятся деньги, а я стану разыгрывать казанскую сироту? Мне позарез нужна одна японская машина, которую я могла бы поставить в своем филиале в «Сити-центре». Я уж думала у Жорика в банке кредит брать! Жорик – Катин бойфренд – раньше часто предлагал ей этот самый кредит, но она по секрету говорила мне, что чего бы ей меньше всего хотелось, так это попадать в зависимость от Жорика. – Хочешь сказать, что швейная машинка, пусть и промышленная, стоит больше пятидесяти тысяч долларов? – Ну да, аренда офиса сколько съест плюс вязальная машинка – мы могли бы выпускать отделки к платьям… Ой, я могла бы открыть свой магазин! Она в запале перечисляет всё то, о чем мечтала. Как бы успешна ни была Катя, у неё ещё нет достаточного капитала, чтобы активно наращивать свое производство. Куда в момент подевалась Катюша с бледным лицом и тревожным блеском в глазах. Передо мной предстает настоящая Катерина Самойлова, женщина, которая, можно сказать, создала собственный Дом моды! Женщина, чье имя уже знают в Европе, а её муж об этом, похоже, и не подозревает. – Сто тысяч долларов, и ни центом меньше! – заявляет она. – А начать торговаться ты можешь, скажем, со ста пятидесяти. – Ты не сильно закручиваешь, подруга? – Сильно? Да если мне причитается половина, то это половина от полумиллиона конкретно! Сто – если ты хорошо считаешь – всего лишь пятая часть. – Я всё сделаю, а ты за это возьмёшь моего сына из садика. – Возьму, конечно, куда же я денусь. Заедешь за Мишей к нам домой, а заодно и документы привезёшь. Я ехала к себе, и в голове моей рождались философские мысли. Вроде того, что правильно говорят мужчины: логика у нас, женщин, по меньшей мере странная. Только что мы просим судьбу о милости, но лишь стоит нам её оказать, как наши запросы многократно увеличиваются. И довольствоваться малым хотим далеко не все. По крайней мере если чувствуем, что можем получить больше… то больше и получаем! К вечеру, как и обещала, звоню её мужу: – Я передала Кате ваши пожелания – она с ними не согласна. – Она не хочет давать мне развода? – откровенно пугается он. – Или что там она задумала? – Рассказать вам все по телефону или мне подъехать? – В самом деле, лучше подъезжайте, – соображает он, видимо, уже скучая в своем номере «люкс». То есть я не могу, конечно, этого утверждать, но предполагаю, что заведующий клиникой привык к особому комфорту. – На том же месте? – Ну а где я могу еще быть, не слишком хорошо зная ваш город? На этот раз к моему приходу стол уже накрыт, поскольку разговор предстоит конкретный. – Простите, а можно узнать, как вы вообще смогли найти Катю? У неё ведь в нашем городе нет родственников. Она могла бы поехать в любой другой город России. – Элементарно, Ватсон, – усмехается он, – под кайфом она часто говорила мне, что хочет уехать к своей школьной подруге. То есть в ваш благословенный город. – Представьте, что как раз этой подруги в городе она и не нашла. – Но никуда больше ехать не стала, – подхватывает он. – Это тоже элементарно. Потом, у нее такая специальность, что в любом мало-мальски приличном городе может пригодиться. – И она пригодилась. Катя – хороший модельер. Но на Самойлова мое сообщение не производит никакого впечатления. Значит, я права. Он давно вычеркнул Катерину из своей жизни, и вряд ли его обмолвка насчет будущей жены – неправда. – Послушайте, я ничего не знаю о модельерах. При мне Катерина не работала ни одного дня. Я всегда считал, что модельер – это некто вроде швеи, но со своими выкройками… – Так вы что же, не знаете о том, что у Кати свой бизнес? – В каком смысле бизнес? Я всего лишь обратился в первое попавшееся ателье и спросил, не работает ли у них Екатерина Самойлова, как мне тут же сообщили, в каком именно месте она работает. Свой бизнес, надо полагать, так: она разработала какое-то особое изделие, комбинезон там или платье, которое хорошо раскупается. С чем – с чем, а с фантазией у неё всегда было вёе в порядке. Я бы даже сказал, что как фантазерка она даст фору многим… Но я вовсе не собираюсь поддерживать это его ёрничанье в адрес моей подруги. Чего это я перед ним разоткровенничалась? Если ему неинтересно всё, что касается Кати… Странно, что за это время он даже не поинтересовался, как поживает его сын. Но я все-таки упрямо продолжаю. Пусть не думает, что своими пятьюдесятью тысячами он Катерину облагодетельствует! – Бизнес – значит ателье, в которое вы приходили, её собственное. И она уже два года вывозит свои коллекции одежды в Европу… – Иными словами, вы хотите сказать, что пятьдесят тысяч для нее не деньги? – соображает он. – Она хочет сто пятьдесят! Я с интересом наблюдаю, как лицо Самойлова покрывается багровыми пятнами. – Сто пятьдесят? Она считает, что я свои деньги кую? Мне остается лишь молча пожать плечами. Самойлов говорит: – Восемьдесят – максимум! Когда торгуешься не за свое право и не свои деньги, делать это просто. Так сказала Катя, и я не уполномочена была опускаться ниже оговоренной ею суммы. Самойлов по моему лицу не может понять, на какой цифре я остановлюсь, и с надеждой молчит. – Хорошо, сто сорок. – Побойтесь Бога, я же не Рокфеллер. Нам надо еще пересечь океан, устроиться и вообще… Сто – и это все, что я могу! – Ладно, сто двадцать – под мою ответственность. Я замолвлю за вас словечко, хотя Катя будет недовольна. Он тяжело вздыхает: – Я и не подозревал, что торговаться так трудно. – Думали, Катя от радости плясать будет? Ваше состояние она оценила в полмиллиона долларов, потому считает, что на четвертую часть вполне может претендовать. Моя подруга оказалась права, с арифметикой в школе у меня было всё хорошо, за исключением того, что однажды в третьем классе я перепутала гипотенузу с биссектрисой, отчего меня до восьмого класса так и дразнили Гипотенузой. – Сто десять. Поверьте, это всё, что я взял с собой; думал, если Катька упрётся, мне придется давать взятки, чтобы нас развели без её согласия. Хотел купить ей квартиру… А что вы смеетесь, я так и представлял себе, что она снимает какой-нибудь угол и работает той самой швеей… Я решаю не сыпать соль на рану ее мужа: видел бы он квартиру жены, если бы его туда пустили! – Ладно. Давайте аванс и заявление, которое она должна будет подписать. Не знаю, зачем я сказала про аванс. Посчитала, что это довольно серьезная сделка, за которую обычно и берут аванс. А Самойлов ничуть не удивляется. Достает из принесенного с собой кейса папочку с двумя заполненными листами бумаги и небольшую пачку долларов. – Здесь двадцать тысяч. Иными словами, он тоже считал, что понадобится аванс, и заранее его приготовил. – Вы когда собираетесь улетать? – Хотел бы завтра, двухчасовым. – В одиннадцать часов я заеду к вам в гостиницу с оформленными документами. Вы даже успеете поставить в паспорт штамп о разводе. Глава седьмая Обычно моя работа в фирме заключается в том, что я занимаюсь всевозможными договорами, согласованиями, рекламой. Для всех этих направлений можно было бы нанять соответствующих специалистов. Но моей фирме нет ещё и года, а у меня соответственно необходимого золотого запаса. Надо сказать, чтобы набрать в свой штат аж девять женщин-телохранителей, мне пришлось вдоволь побегать. Мало кто из тех, кто увлекался восточными единоборствами или обычным самбо, хотели сделать это делом своей жизни. Да и вообще до меня в городе женщин-телохранительниц не существовало. Не то чтобы я их создала, но я нашла применение талантам моих девушек. Тот, кто не принимает восточные единоборства всерьез, обычно слушает с усмешкой мои рассказы о сотрудницах фирмы «Афина». Мол, те, кто занимается спортом, не могут быть всесторонне развитыми, да еще знать по два-три иностранных языка. Я предлагаю пообщаться с охранниками фирмы «Афина». То есть моими. Организовав такую фирму, я попала в точку, несмотря на неутешительные прогнозы моих друзей и недругов. Отдача от работы фирмы началась почти сразу после того, как я дала объявление по городскому телевидению и в трех краевых газетах. Кончено же, деньги пришлось вложить. Я и теперь ещё не со всеми долгами рассчиталась – в основном это банковские кредиты, с выплатой которых можно не торопиться. Основные мои расходы пришлись на то, что девушек, несмотря на их спортивные навыки, пришлось всё же направлять в фирму по обучению персонала охранных предприятий, которую организовали бывшие офицеры милиции. Точнее, я хотела, чтобы обучались в ней только мои подчиненные, но директор фирмы, с которым я заключала договор, предложил и мне позаниматься вместе с ними. – Чтобы в дальнейшем ни у кого не возникало вопросов, – сказал он мне и оказался прав. В конце концов, знания за плечами не носить! Николай Николаевич Путейцев – так зовут его. У меня нежданно-негаданно появился друг, с которым мы как-то разок, при получении корочек, означающих окончание курсов охранников, посидели наедине, выпили и позволили себе, скажем так, неформальные отношения. Правда, утром я ему сказала: – Коля, нет слов, ты хороший любовник, но я все же предлагаю нам с тобой остаться друзьями и не продолжать подобные встречи. Не люблю заводить романы с женатыми мужчинами. – Жаль, конечно, что я женат, – согласился он, – но если тебя это не очень обидит… Я люблю свою жену и обычно налево не хожу. С тобой вот только… оскоромился! Это странное слово вызвало у меня смех, но с той поры… собственно, прошло даже меньше года, мы поддерживаем с Путейцевым дружеские отношения, хотя при деловых встречах он посматривает на меня этакими влажными глазами. Подозреваю, предложи я ему встретиться, и Николай Николаевич опять забудет о том, что он верный муж. Пару раз он находил мне выгодные заказы, а однажды ему самому пришлось воспользоваться услугами моей фирмы. – Чтобы не привлекать внимания тем, что рядом с некоей известной юристкой находится телохранитель. Есть у тебя человек, на которого никак нельзя подумать, что она – охранница? – Есть, – сказала я, хотя с самого начала объяснила своим сотрудницам, что они должны выглядеть вполне обычными женщинами, с одним условием: их одежда не должна стеснять движений. Собственно, они и сами догадывались, как нужно одеваться. Мало ли, охраняемому объекту понадобится физическая помощь или потребуется быстро выхватить оружие. Ну и, понятное дело, мои сотрудницы должны были выглядеть опрятными, употреблять скромный макияж – то есть не должны были привлекать особого внимания. При всем при том нельзя было сказать, что мои девушки в одинаковой мере владели способами защиты клиентов. Средний уровень, конечно, имелся у всех, но более других выделялась Любаша Ткач – в её крови имелись азиатские гены, и, видимо, эти гены и обусловили у девушки просто виртуозное владение восточными единоборствами. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63361992&lfrom=688855901) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Здесь и далее – стихи Анатолия Мовшовича.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.