Весь пантеон не сосчитать. Есть чётки, мантры и молитвы. А жизнь сыта, но дни – тщета. В душе сошлись в кровавой битве Добро и Зло, рассвет - закат, Огонь и холод, штиль и буря, И триумфальный марш пока Никто не отыграл бравурно. К какому берегу пристать? Так хочется остепениться! В душе есть тёмные места И светлым впору проявиться. Разбег, разб

Серафима и Богдан

-
Автор:
Тип:Книга
Цена:1187.63 руб.
Язык: Русский
Просмотры: 72
Скачать ознакомительный фрагмент
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 1187.63 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Серафима и Богдан Вахур Афанасьев Сага Вахура Афанасьева (1979) «Серафима и Богдан» повествует о жизни Причудского края с конца второй мировой войны до развала Советского Союза. На этнографически достоверном фоне разворачивается трагическая история жажды мести, передающейся из поколения в поколение. Центральная тема романа – взятие на себя ответственности за собственную судьбу. Староверы Причудья, веками жившие в страхе, любви и преклонении перед Богом, с приходом Советской власти теряют под ногами моральную почву. Для многих наступает конец света. Жизненная философия живописных жителей деревни переплетается с захватывающим, почти детективным сюжетом, унаследованный людьми  старообрядческий дух – с народным юмором, документальность – с магическим реализмом. Рукопись этого произведения, которое автор создавал пять лет (2012-2017), завоевала первое место в конкурсе на лучший роман 2017 года, ежегодно объявляемым Эстонским Союзом писателей. Книга издана при поддержке фонда Eesti Kultuurkapital. Перевод романа поддержан адвокатским бюро Ellex Raidla. Переводчик с эстонского, редактор Вера Прохорова Корректор-редактор Светлана Иванова Стихи автора в переводе Романа Фокина Иллюстрации Пеэтер Аллик Оформление обложки Кюлли Таммес Отпечатано в типографии Pakett Vemsa O? 2019 ISBN 978-9949-01-290-9 ISBN 978-9949-01-368-5 (epub) КНИГА СВАДЕБ ПОЖАР 1944 Вновь я видел под солнцем, что не легко(ногим) бег, и не героям война, и также не мудрым хлеб, и также не разумным богатство, и также не сведущим приязнь, ибо пора и пагуба случится со всеми. Кохелет 9:11 Задубевшими на морозе руками Феофан берется за топор и с размаху колет надвое полено, слишком толстое для печурки. Подходящие полешки сожгли промозглой осенью; неспокойным летом ухитрились все же сделать запас и сложили небольшую поленницу возле бани, но это и все. Не следовало спешить с заготовкой дров, думает Феофан. Не надо было бояться оказавшихся довольно равнодушными к местному люду немцев, что колесили на мотоциклах и грузовиках по прибрежным деревням Чудского озера. Вот теперь хочешь не хочешь, а придется разбирать все кучи и перекалывать на дрова. Хорошо, что Харитон вернулся… Небось, скоро попривыкнет и будет чаще на улицу выходить… глянь-ка, уже и сегодня куда-то потопал. По правде, так и не нужно бы самому тут из сил выбиваться, вон – все кости от холода закоченели; сын многих мужиков стоит, машет колуном так легко, словно режет косарём кустики репейника. Феофан переводит дух и снова берется за топор. Разлетевшееся на две щепки полено издает мелодичный звон. На таком морозе можно ждать, что под утро начнут стрелять воротные столбы. После теплого военного лета снег в этом году выпал рано. Но в ожидании настоящего белого покрова люди успели занервничать. Ведь чем толще снег, тем реже они будут высовывать нос из дома, с глухого двора и хлева, а окна, глядящие на улицу, как закроют ставнями, так на всю зиму и оставят. Обсуждай хоть промеж своих, хоть с соседями, ясно одно: ничего хорошего ждать не приходится. Война прокатилась по земле неумолимо, как весенний торосистый лед, двигающий на своем пути многотонные валуны, с корнем выворачивающий береговые деревья и способный проборонить заросли камыша, превратив их в гладкий песчаный пляж, или покрыть его галечником, нанесенным неизвестно откуда. Те, кого война пощадила, теперь воссоединились, но многие незримые связи между людьми необратимо порваны, вместо них посеяны горькие семена печали и ненависти. На дворе декабрь 1944 года. С конца августа Причудье опять перешло под власть Красной армии, и никто не знает, чего ждать от новой власти и как себя вести. Надо как-то жить, ходить за скотиной и продержаться до весны на запасах картошки, морковки и лука. Годик продержавшаяся перед войной советская власть больше донимала эстонцев, ссылала в Сибирь семьи хуторян и поселковый люд, но выслали и зажиточных староверов, школьных учителей, православных попов и активистов культурных обществ. В Казепели1 дверь моленного дома опечатана, в Вороньей большая и красивая каменная церковь, не очень пострадавшая от огня, заперта, крестные ходы и мессы запрещены, молодых пытаются организовать в комсомол. Для разнообразия и острастки советские солдаты Истребительного батальона в июле 1941 года, когда немцы уже начали наступать, в Чёрном Посаде2 разом расстреляли несколько десятков местных жителей, а в центре города все дома забросали бутылками с зажигательной смесью. С приходом немецкого времени мужчины, вступившие в Омакайтсе3, мстили, нажимая на курок с большей легкостью, чем того требовала справедливость, виня во всем тех, в отношении кого совершилась кровавая расплата. Теперь, когда вдалеке уже не грохочут пушки, а в двери не бухают прикладами мужики с белыми повязками на рукаве, когда проезжающие красноармейцы не тащат силком со дворов последнюю коровенку, в домах староверов благодати стало больше, чем страха. Во многие семьи возвратились сыновья, кто из какой армии. Вернулись и те семьи, что были депортированы немцами в Литву, но многие из них предпочли навсегда распрощаться с Причудьем, за триста лет ставшим для староверов потомственным родовым гнездом. От большинства жилищ остались лишь трубы печей да обуглившиеся кучи балок и бревен. Этой зимой уж ладно, но следующей придется все силы бросить на заготовку леса для строительства новых изб. Сейчас все живут, кто где может. В Вороньей, Казепели, Софии и Кольки все в какой-то степени друг другу родня, и под чистым небом никто не остается. Посвистывают самовары, вечерами напролет люди прихлебывают из блюдец чай, ведут неспешные разговоры. Феофан идет в дом. Долго стучит ногой об ногу, отряхивая снег. – И куда это, сынок, шибко так? – спрашивает Варвара, ставя на стол полную до краев суповую тарелку. Хотя лед уже выдерживает как человека, так и повозку, но Феофан пока не решается идти на озеро. Готовят вяленую плотву, упругое соленое мясо которой отдает жаром летнего солнца. Феофан крестится на красный угол и садится к столу. Черенок его ложки отмечен синей ленточкой. Суп вовсе даже неплохой. До весны далеко, и картошка еще крепкая. В свое время много лет он потратил на то, чтобы вдолбить Варваре, что хорошую картошку нельзя варить и толочь. Ладно весной, когда она и так пружинит меж пальцами, а зимой – ни в коем случае. – Дай Бог! – вздыхает Варвара. – Чего просишь? – не поднимая глаз, спрашивает муж. – А чтоб пешня твоя не заржавела. Пошел бы теперь, даже удовкой леща вытянул бы. Проделали бы с Дементием лунку, вот свеженьким бы и побаловались. – Куда теперь… рано еще, – бурчит Феофан. – Сам-то себе веришь? Феофан кладет ложку на стол. – Послушай, старая, мне лучше знать, чему верить… Идти сейчас, глянь, снег поверху, а под берегом сиговица4 – ступишь, и треснет, так под лед и уйдешь. Варвара кивает. Она прекрасно знает, что под деревней есть места, где бьют ключи и где озеро никогда не замерзает, муж все помнит. Ну, да Бог с ним, если идти не хочет, так и не надо, проживем как-нибудь. Залаяли собаки. Громче всех Мурик, овчарка, привезенная щенком с материка от эстонцев из городка Алатскиви. Феофан, только что взявшийся за ложку, вновь ее опускает. Дергается дверная ручка и тотчас стук в окно. Через мутное стекло угадывается Харитон, его лицо едва видно меж ушами мохнатой шапки. Феофан отодвигает засов и впускает сына. Его замерзшие щеки мгновенно начинают краснеть. – Так-так, матушка, чего сегодня Бог послал? – спрашивает Харитон. Варвара приподнимает крышку кастрюли и позволяет сыну заглянуть в нее. Тот качает головой, осеняет себя крестным знамением и садится. Скрежещут большие настенные часы, под глухой бой высовывается кукушка. – Ну чего опять уставился? – сердится Варвара. – Уж не мальчик… – Нравится, вот и смотрю, – хмыкает Феофан. Такой роскоши в его доме отродясь бы не было, если б не война, эта великая и жестокая штука, преподносящая иногда удивительные подарки. И это ничего, что правый бок часов немного закопчен, а на задней стенке с медной табличкой с надписью «W?rttembergische Uhrenfabrik B?rk 1896» петля, на которую вешают часы, так зверски вырвана, что в корпусе образовалась дыра – главное, что есть ключ, и заводить им часы надо только каждый третий день. Феофан вбил в белую штукатурку стены толстый гвоздь и нацепил на него часы за дырку, раз петли нет. После девятого удара кукушка прячется за створками лючка, чтобы дождаться следующего полного часа. Варвара идет убрать за скотиной. Хорошо, хоть свинья в полной силе, если окончательно прижмет, то ее надолго хватит. Вот с коровой беда. У многих коров в деревне из-за канонады в конце лета пропало молоко, их буренка не стала исключением. Не будет от нее никакого толку, как ни старался племенной бык Архипа, а ничего не вышло, не понесла корова. Когда под весну особенно голодно в доме станет, придется забить и прикупить новую, хотя где тут купишь, если в доме ни копейки. С немецкого времени лежит пачка остмарок, ее Варвара на всякий случай в шкафу в шерстяном носке прячет. Немец выменял за червонцы, но новая власть немецкие деньги не признает, хоть на растопку пускай. Вновь зашелся лаем Мурик, и остальные деревенские псы поддержали, задрав морды к черному небосводу, разошлись не на шутку, будто терзала их души невыносимая тоска – как быть, как жить дальше и увидят ли они вообще завтрашний день? Феофан и Харитон закончили с едой. Собрали посуду и сложили в большую алюминиевую кастрюлю с теплой водой, стоящую на краю плиты. Радио в семье нет. Феофану только и остается, что расспросить сына, где тот был. – Да так, погуляли чуток, – бурчит сын. – И с кем же это погуляли? – С кем, с кем?.. С нашими парнями, само собой… – Ну, и как? Харитон пожимает плечами. – Вам, парням, надобно в волостной комитет сходить. Выправите бумаги – сможете рыбачить, – сказал Феофан. – Запишетесь, и все обо всем забудут. – И что тогда? – Жить начнете. Харитон кивает. Собаки никак не унимаются, хрипят уже от ярости. В слабом отсвете керосиновой лампы, просачивающемся из окошка на улицу, мерцают их желтоватые клыки, отсвечивает пена. – И чего эти зверюги разошлись? – спрашивает вернувшаяся Варвара. – Говорят ведь старые люди, будто собаки водят компанию с чертом – вестимо, не зря говорят… Феофан в одной рубахе выходит в сени, высовывает голову наружу и прикрикивает на пса. Тот и ухом не ведет. Феофан сует ноги в калоши и выходит на крыльцо. Хотя луна еще не народилась, на низких тяжелых снеговых тучах видно какое-то странное зарево. Феофан крестится. Кто-то бежит к деревне, спешит по хрусткому снегу, и возле первых же домов кричит истошным голосом, в ответ на что ближайшие собаки берут тоном ниже. – Аааааааааааааааааааааааааааааааааа! Кто-то перебегает от дома к дому, колотит в ворота. – Караууууул! Уже можно разглядеть кричащего. Одно ухо ушанки торчком, другое обвисло, слишком легкая для зимы немецкая шинель c сорванными петлицами, вытаращенные от ужаса глаза и пятиконечная звезда из консервной банки на груди. К Феофану бежит деревенский дурачок Онисифор. – Ааааааааааааааааааааааааа! Господи Исусе5, помилуй нас! Из домов на улицу спешат люди, перерезают ему путь – говори, несчастный, о чем орешь? Онисифор падает в снег на колени, поднимает лицо к небу, воздевает руки и все кричит, беспрестанно осеняя себя крестом. – Ааааааааааааааааааааааааааа!.. Конец света!.. Конец света пришел! Господи Боже, прости меня, конец света пришел! От него так и не удалось добиться, что случилось, люди сами по зареву поняли, что горит здание исполкома, которое еще по привычке все называли волостным домом. Не проходит и получаса, как через деревню промчался грузовик. Невзирая на лютый мороз, в кузове вдоль двух бортов солдаты с пистолетами-пулеметами ППШ наизготовку. Лесных братьев около волостного дома нет. Солдаты и два милиционера из Алатскиви как безумные носятся вокруг горящего строения. Самый нервный пускает очередь по начинающимся на краю деревни зарослям, командующий отрядом лейтенант набрасывается на него с руганью. Кто-то пытается заглянуть внутрь волостного дома, выбивает заднее окно – с притоком воздуха языки пламени вырываются на улицу. В этот самый момент не выдерживают жара фасадные окна. Снежный покров какое-то время остужает черепицу крыши, но вот и она начинает разлетаться с треском, похожим на оружейные выстрелы. Собравшихся зевак выстраивают в цепочку, приказывают передавать из рук в руки ведра с водой, но дело стопорится – в колодцах вода уже подернулась к ночи ледяной коркой, а для того чтобы брать воду из ближайшего пруда, пришлось бежать за топорами. Вскоре обрушиваются первые стропилины – и проваливается часть крыши. На дровнях прибывает на место председатель Причудского исполкома, укутывает лошадь заставой из плотной ткани. То ли возымели действие деловитые и неторопливые движения этого низкорослого человека, то ли дошло, что волостной дом, черепичная крыша которого кусками проваливается на глазах, был, прежде всего его заботой, а не кого-либо другого, но люди успокоились. Даже вернувшийся на место пожара дурачок Онисифор угомонился вместе с уставшими от лая собаками. Тушить пожар бросили, народ собрался у ближайших домов, с покрытых дранкой крыш которых начинает капать тающий от жара снег. Бревенчатые стены закидывают снегом, обливают их водой. Энкавэдэшники6 прибывают только утром. Старший офицерский чин крутится вокруг пожарища и обещает расстрелять всех, кто затоптал окрестности и уничтожил следы. Но ясно одно – к лесу следы не ведут. 1 (#ulink_53d286fe-6c47-5313-8ab2-54483cdc0aa3) Казепель (Касепель), или Казепя – это название носят два поселения края. В книге имеется в виду деревня в Тартумаа, расположенная между Варнья (Вороньей), Софиа и Колкья (Кольки). Вторая Казепя расположена на стороне Муствеэ. (Здесь и далее – прим. автора и переводчика). 2 (#ulink_53d286fe-6c47-5313-8ab2-54483cdc0aa3) Чёрный Посад, Чёрные Горы, а также Черно, Черна – место, известное в Эстонии как Муствеэ. 3 (#ulink_53d286fe-6c47-5313-8ab2-54483cdc0aa3) Омакайтсе (Omakaitse, перев. с эст. как Самооборона) – эстонская военизированная добровольная организация, действовавшая в годы Второй мировой войны на стороне Германии. 4 (#ulink_70bc0ac8-9c10-5aad-be95-60c70c561be3) Сиговица – место на озере, богатое родниками, где вода даже в лютый мороз не замерзает полностью. 5 (#ulink_91522b4d-0935-5656-b54e-1d05286c171c) Староверы называют и пишут имя Иисуса как Исус. 6 (#ulink_fcc8a486-1873-5a94-b544-41e64fa42c23) Их еще называли чекистами (от ЧК – Чрезвычайная Комиссия). НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) отвечал в СССР за госбезопасность. КОЛЬКИ 1945 Господь же шел пред ними днем в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им и днем, и ночью. Исход 13:21 Шелестят на ветру камыши. Ясными днями солнце пригревает все сильнее, но вечером, когда стоишь на берегу по колено в снегу, когда небо за спиной переливается всеми оттенками красного, а впереди, по ту сторону озера, уже спускаются сумерки и линия горизонта больше не различима, февральский ветер быстро проникает в швы чуть большеватого овчинного тулупа, заползает снизу и сверху, заставляя напрочь забыть о наступающей весне. Не греет даже любовь. Прикрытая ладонью папироса, горький привкус которой покусывает замерзшие губы Харитона, так и норовит потухнуть. Звук от камыша сухой, шелестящий. Интересно, а правду ли говорят о каком-то Пете Ершове? Мол, был такой мужик, очень любил по уткам пострелять. Для подманки сыпал в озеро семена или коренья, и вот теперь все заросло камышом. Захотят дети летом искупаться – приходится продираться сквозь настоящие заросли, а дно илистое, меж пальцами голых оцарапанных ног жижа выдавливается. Еще говорят, то был вовсе эстонец из деревни Омеду, кто камышом Чудское озеро заразил. И уток больше не видать. Да что теперь с тех уток, когда все охотничьи ружья старательно припрятаны. Найдут – увезут. Из деревни так многих мужиков увезли. Объявили мироедами, кулаками, но не было здесь ни у кого земель или богатства особого. Даже семья Архипа, старосты деревни, пусть и было у них раньше пять лошадей и четыре коровы, но одеваются так же, как все прочие. Харитон высмаливает папиросу почти до конца. Похоже, Аполлинария сегодня из дома уже не выберется, а в темноте лучше не встречаться – и так на деревне шепчутся. Дома ждут напиленные бревна. Много их заготовлено – и на дрова, и на срубы изб тем, кто нуждается. В Вороньей, где война сожгла половину домов, вдоль улиц встают новые, такие же, какие сотни, а то и больше лет назад, – в одном конце жилая изба с чистыми комнатами, под одной крышей с ней глухой двор7 с земляным полом, засыпанным охвостьями8 и куриным пометом, через который и животные, и люди попадают дальше в хлев. Иногда изба, глухой двор и хлев ставят в один ряд, но чаще хлев пристраивают в форме латинской буквы L, и его короткая часть скрывается в тесной глубине участка, где могут быть отдельная баня, амбар и дровяные сараи. Рыболовные сети висят сухими на вешалах, балках, протянутых через глухой двор или к амбару, и старые женщины-умелицы постоянно вяжут новые. Рыболовецкий промысел в деревне не прервался, артели рыбаков называют теперь бригадами, а старших в бригаде – бригадирами. И хотя рыбу надлежит сдавать в государственные скупочные пункты, жаловаться особых причин нет, в каждом доме шкворчит на сковородках и булькает в суповых кастрюлях. На дворе Харитон сразу хватается за колун. – Будет тебе, сынок, пальцы себе отрубишь, – сердится мать. Харитон раскалывает еще пару поленьев, гонит из костей холод после стояния на берегу, но настроение работать проходит. Варвара любопытствует: – Как, свиделся опять со своей Полюшкой? – Ну чего ты, в самом деле, матушка… – недовольно бурчит Харитон. Неприятные темы возникают и за поздним ужином. Феофан пеняет сыну, что тот не ходит на красные агитационные собрания, которые проводит новый председатель исполкома. Старого забрали чекисты, скорее всего, из-за сгоревшего волостного дома. Эдисон Васильевич, новый председатель, русский, родом бог знает с каких просторов необъятной Советской России. Берлин взял, небось и с вами справлюсь, говорит он. Длинный желтый моленный дом в Кольки не закрыт, но ходить в него отваживаются только старушки с внуками, да и то по большим церковным праздникам. Кому они интересны, чтобы арестовывать, полагают люди. В дверь стучат. – Ну вот, накликали… Харитон, встречай! – говорит Феофан. Входит Архип – ростом еще выше молодого Харитона, маленькие сосульки в темной бороде. Когда снимает тулуп, с ворота никак не отлипают примерзшие пряди длинных седоватых волос. Архип замечает это, раскатисто смеется. – Чего дверь у вас на засовах – кого теперь боитесь? Феофан пожимает плечами, оправдывается: – Встарь никогда не запирались, а нынче – кто знает… – Что верно, то верно, – одобрительно произносит Архип. Ему дают гостевую чашку, наливают густой заварки и добавляют кипятка из самовара. Архип не ждет, пока чай остынет, подсаживается к столу. – Был сегодня в волостной управе, разговаривал с этим… Эдисоном. Ты, Харитон, не играй с огнем, – глянь, даже у меня тут… – Он идет к тулупу и выуживает из кармана книжицу в красной обложке. – Это «Манифест Коммунистической партии». Харитон сидит, уставившись в окно. – Не слушай, не слушай старосту деревни. Молодой, самовольный, – с горечью говорит Архип. – В старину слушались… Феофан, тебе сколько годков? – Пятьдесят четыре… нет, пятьдесят три Бог дал, – отвечает Феофан. – Вот видишь, Харитон, пятьдесят три, а мне сей год шестьдесят стукнет. Здесь ничего не изменится. Говорят-де, американцы придут. А что американцам до нас? У них в Европе война закончилась, им тоже по домам охота – жениться, детей наделать. И здесь то же – народ должен жить, работать, ребятишек рожать… Кто тебе мешает? Живи, работай… В старину жили спокойно, царь нас не трогал… А нынче – быстрые машины, электричество, телефоны. Теперь надо жить так, как предписывает царь. – Твоя правда, Архип, твоя правда, – с одобрением поддакивает Феофан. – Я ему все время толкую… Харитон вздыхает, поднимает глаза и смотрит на старших. Он и сам не знает, откуда в нем это упрямство. Не нравились ему немцы, что из того, что кормили прилично. Не нравились эстонцы с белыми повязками на рукавах, расхаживающие с таким видом, будто они здесь единоличные хозяева, избранный народ, рядом с которым всем прочим и землю топтать права нет. Почему нельзя жить просто, без всех этих красных книжиц и лекций? – Ладно, Харитон, думай! А ты, Феофан, не дави на него – что хорошего давить на молодого мужика? Поговорили и будет, да поселится мир в его мыслях и пусть Исус Христос возведет его душу! Архип кидает взгляд на иконный угол, осеняет себя крестным знамением и сует «Манифест Коммунистической партии» обратно в карман тулупа. – А у меня к вам, дорогие соседи, еще разговор есть. Опять же в связи с сельсоветом. Дело в том, что будет денежная реформа. Все, что за душой, обменяют… Феофан и Варвара смеются. У них за душой ничего нет. – Небось сига на плотву менять не станут, – замечает Феофан. Архип кивает. – Верно. Не станут… А деньги поменяют так, что наши копейки останутся копейками, по справедливости, а все остальное – один к десяти. Был червонец – стал рубль. Был рубль – стало десять копеек. Если б еще позволили все, что есть, обменять… Вас тут трое душ – помогите, люди добрые! Он выуживает из тулупа пакет. Это завернутая в газету пачка денег. Семья Феофана давненько не видала столько. Выходит, не зря в деревне шепчутся, что деньги сами липнут к Архипу при любой власти, хоть сам и живет честно, как положено христианину. Архип раскладывает на столе три кучки. – Возьмите, обменяйте, и по велению сердца принесите мне. – Конечно, староста, – без долгих размышлений соглашается Феофан. – Ну и хорошо, – говорит Архип. – В Вороньей иконостас сгорел, в Чёрном Посаде крыша моленного дома прохудилась – не забуду, помогу. Для того и деньги эти… Но прощайте теперь, оставайтесь с миром. А дверь и впрямь держите на запоре, кто знает… Варвара смотрит ему вслед в просвет меж занавесками – высокая фигура Архипа не сворачивает к пристани; дорогу к ней с одной стороны обрамляют заросли кустарника и камыша, а на обочине в ряду других домов стоит и дом деревенского старосты. Архип шагает прямо по деревенской улице, проходит мимо нескольких домов, поскальзывается на не сколотом льду ступеней парадного крыльца и стучится в дверь. Его впускают. – Гляди-ка, и к чаю не притронулся, – замечает Варвара. У отца Архипа прямо посреди избы дуб вырос – так говорят. Почему вырос и куда делся? Да мало ли что на деревне придумают. Но как бы там с этим дубом ни было на самом деле, а выносливости, спокойной мощи Архип унаследовал больше, чем досталось другим людям. Никто не назначал его деревенским старостой, да и сам он на это место не рвался. Все пришло само собой, как лето и зима, весна и осень. В Кольки не найти мужика, который бы не рыбачил на озере – мужья в море, жены в поле, как говорится. Архип не исключение – болтается в лодке, ловит со льда. Подледный лов ему люб более всего, так как тогда в помощь лошади. И если чаще всего жители, не имеющие пахотной земли, лошадей покупают у эстонцев только на зиму, когда по льду озера приходится наматывать десятки километров, перевозя в лубе9 рыболовные снасти и улов, а потом еще по деревням и в городе превращать этот улов в деньги, то у Архипа в хозяйстве круглый год живут четыре-пять, иногда и больше крепких непарнокопытных – кобылы, отличный жеребец, а в придачу жеребята. Еще и сейчас Архипов дом можно издалека распознать по тяжелому запаху конского пота и навоза, и это несмотря на то, что в преддверии возвращения красной власти Архип распределил своих лошадей по деревне, оставив у себя только старую кобылу и молодого жеребца-производителя, по слухам, с примесью арабских кровей. Дом у Архипа длинный, с одного конца двухэтажный, как у эстонцев. Понятно, что в некоторых людях зависть и вспыхивает, порой, мол, почему это у него так, а у меня нет, но вслух никто его обвинять в чванстве не смеет, ибо есть и причина, чтобы иметь такой дом – пятеро сыновей до сих пор живут в отцовом доме, один даже с женой, да в довершение еще дочка. Младшие дети, Серафима и Богдан, двойняшки. Разрешаясь ими, жена Архипа и умерла. У Архипа пять сыновей: Зосима, Авраам, Данила, Миней, Богдан, сильные, с железным здоровьем и спокойным нравом, один уже женатый, другие женихаются и к девушкам пока присматриваются. В деревне соперников у них нет, тем не менее никто из них не может сравниться с самим Архипом, никто, кроме Богдана, уже подошедшего к зрелому возрасту. Он вымахал ростом даже выше отца, фигурой худ, но может без долгой раскачки в одиночку взвалить на себя бочонок салаки или сдвинуть с места огромный камень. Бегает он быстрее всех, а когда берется за весла, лодка летит по волнам, будто под мотором. Девушки, глядя на Богдана, только вздыхают, ведь от матери ему достались тонкие черты лица и волосы цвета воронова крыла. В сладостных вздохах девушек есть и изрядная доля сожаления – была то родовая травма или Бог по одному ему известной причине так устроил, но глаза Богдана скошены и могут смотреть только на собственный нос. Не помогают и толстые линзы круглых очков, оптическое искажение которых делает его глаза до странности маленькими. Слух у Богдана обострен, он находит дорогу по едва уловимым из воздуха знакам, узнает людей на улице по походке, а попроси его сказать, сколько лодок на озере или сколько ласточек сидит на телеграфных проводах, и Богдан не ответит, не видит он лодок, не видит ни ласточек, ни проводов. Поэтому с самого начала так и повелось: когда молодежь в Старый Новый год идет озоровать на деревню, его звать с собой боятся. Вот и теперь, в завершение масленичной недели деревенская ребятня и молодежь строят снежные крепости, носятся с гиканьем и свистом, но, когда юноши постарше отделяются, чтобы поговорить меж собой на темы, от которых девушки со смущенными восклицаниями убегают прочь, да еще чтобы пустить по кругу бутылку хмельного, Богдана с собой не берут. Девушки устраиваются вокруг него, водят хороводы, распевают песни, тянут за руку в круг, – сдается, у красавца Богдана и не остается времени, чтобы заметить, что парни его за своего не держат. Вскоре рдеющий диск солнца подбирается к горизонту. Старшие, сходившие между делом погреться в тепло, возвращаются на площадку. Огромной масленичной кукле из соломы жить остается недолго. Всю неделю она возвышалась посреди деревни, прислоненная к столбу с кострищем под ногами. Уйдет она, за ней уйдет и зима – да и пора бы, вон, на вербах, чернеющих рядом с площадкой, уже проклюнулись барашки. Женщины снимают с куклы украшения, шарфы и платки. На этот раз сам Архип чиркает спичкой, сначала поджигает кусок бересты, а потом и весь костер. Погода стоит безветренная. Дым поднимается ввысь густым облаком. – В точности как написано… – тихонько говорит Варвара, но ее слышат, кивают, будто поддакивают. Языки пламени поглощают куклу, но еще долго горят дрова и стреляет помещенное в середину костра корневище старой сосны. Харитон, Пимен, Олимпий, Еремей, Варлаам и Меркул стоят вокруг огня. Единственная бутылка, пущенная по кругу, пуста. Снег на штанах от телесного тепла и жара костра начал таять. Штаны отсырели, липнут к коже. И в сапогах начинает хлюпать, несмотря на то, что перед праздником их старательно наваксили. Меркула так и распирает: – Ну, парни, как?.. Пошли что ли, как встарь, стенка на стенку с Вороньими? – Да перестань ты, – серчает Олимпий. – Нынче бед у всех больше, чем кобыла свезет. – А какие же тогда грехи замаливать, если нос не расквасишь? – Господь нас и так покарал, до самой смерти хватит. – Ну, вот вам и батюшка объявился, – разочарованно говорит Меркул. – Что ж, тогда расходимся… Не дети уже, чтоб тут в снегу играть. Все по домам, есть блины и на лежанку10, по-стариковски… Парни поворачиваются к Меркулу спиной и молча двигаются прочь. – Э-эй, – окликает их Меркул, – да не обижайтесь вы… пошли лучше к нам. Моя матушка такие блины печет – большие, как солнышко! Смазывает их медом и сверху корицей посыпает. – Неужто корицей? – притворно удивляется Варлаам. – Ой, Меркул, тогда и впрямь пойдем, да еще и жить у тебя останемся… И ты тоже, Олимпий, не отделяйся. Пошли… Но у Меркуловой матушки корица кончилась, а новой достать негде. Должностные лица приехали на санях в сопровождении вооруженных автоматами милиционеров, опечатали лавку, а всё мало-мальски имеющее цену увезли с собой. Лавочник сидит дома на собранном чемодане, успокаивает жену, а у самого руки трясутся, знает, что скоро за ним придут. И куда бы ни сбежал – в лес ли, в город, – а все одно оголодаешь, и тебя или посадят, или расстреляют. 7 (#ulink_4c3773c7-a5d6-5401-a8f8-1990f2eb3274) Глухой двор – в отличие от вольного двора, как староверы называли открытое пространство вокруг дома. 8 (#ulink_4c3773c7-a5d6-5401-a8f8-1990f2eb3274) Охвостья – остатки от первичной очистки зерна веянием. 9 (#ulink_ec78ae10-c8bf-5064-9b03-871ccbee4cae) Луб`ы, или лубья – поставленные на полозья утепленные деревянные вагончики, в которых на зимней рыбалке неделями жили рыбаки. 10 (#ulink_29e806a5-7f3d-59d7-a08f-575249b4b659) Лежанка – невысокий выступ в нижней части теплой стенки, на которой можно сидеть и лежать. Как правило, через лежанку проходит последнее колено печного дымохода. СЕРАФИМА 1945 Откуда же исходит премудрость? И где место разума? Это сокрыто от очей всего живущего и от птиц небесных… Иов 28:20-21 Первые числа мая 1945 года. В Берлине советские военврачи изучают обгоревшие останки Адольфа Гитлера. Американцы еще не арестовали личного дантиста фюрера Йоганнеса Блашке, благодаря которому можно было бы стопроцентно установить принадлежность челюсти Гитлеру, хотя и без того ясно, что от величия Германии остался пшик, а изувеченную Западную Европу ждет упорный труд по восстановлению из руин. И пусть в акватории Тихого океана война еще продолжается, все мысли населения Причудья затмевает один ежегодно повторяющийся вопрос: ну когда можно будет опять выйти в озеро и почему в этом году все так запаздывает? Самые нетерпеливые и отважные уже выходят на улицу без шапок, ведь долгожданное вскрытие озера не за горами. Несколько недель, как никто не сходит с берега, так как ставшая слоистой в результате дневного таяния и ночных заморозков поверхность льда изрезана длинными трещинами. Под воздействием ветра кромки льдин налезают одна на другую, ломаются, образуются промоины. Каждый год озеро живет в одном ритме, тем не менее в ледоходе всегда есть что-то ожидаемо неожиданное. Лед – как друг, с которым иной раз сильно поссоришься, нормально проживешь и без него, но как же здорово, когда он возвращается, – озеро сковывает льдом, сети и переметы, опущенные в проруби или лунки, приносят богатый улов, и рыба долго остается свежей. Вот и теперь у озера по плану ледоход, стреляющий и пыхтящий как самовар Создателя, он громоздит на берегу горы ледяных торосов, словно показывая, на что способен, если по-настоящему рассердится на людей. Еще немного, и льда не останется и в помине. Неспокойная, бурлящая, засасывающая валуны и вымывающая в береговом песчанике пещеры вода уже не напоминает белой пустыни, на которой завихрения ветра оставляют снежные заносы и сугробы. Озеро, диктующее жизненный ритм всему здешнему краю, рождается заново. Наступает пора лодок, забрасываются донные мерёжи. Опять важными становятся ветра, значение которых у них отнял неподвижный лед. Ветров, по которым живет население стоящих в один ряд по берегу Чудского озера Большого-Кольки и Малого-Кольки, Софии, Казепели и Вороньей, множество. Когда дует с материка, с запада или юго-запада, ветер называют мокриком – он приносит частые дожди, и у него самая дурная репутация: «Мокрик подует – из котла рыбу повынет», – говорят местные. Затем подсеверик, северо-западный ветер, обыкновенно поворачивающий на север, и тогда его называют севериком; это самый злой ветер, от которого ничего хорошего ждать не приходится. Где-то там, из верховьев озера вытекает река Нарова, что продолжает природную границу между Эстонией и Россией, обозначенную Чудским озером, и течет она вплоть до Финского залива. Если смотреть в сторону России, то в левую щеку дует стачень, или меженец, оба северо-восточных ветра. Прямо из России дует, с востока, этот ветер зимой называют сопливым, он предвещает оттепель. Со стороны этого ветра из России в XVII веке прибыли сюда, в эстонский край, староверы. Ушли от гонений, сжигания старых книг, воинской повинности в царской армии своих сыновей, вырвались из когтей антихриста. Говорят, если дует ветер с юга, тепляк, и следующие за ним полуденник и побережень, то в них можно уловить особенный аромат пийриссаареского лука и услышать зазывные выкрики псковских и новгородских базарных торговцев, к которым примешивается колокольный звон официальной церкви, плода насильного совокупления православия и Российской империи. Чудское озеро11 приютило староверов. В Эстонии, которой во все время Царской России правили, в основном, остзейские немцы, старообрядцы даже в годы царствования императора Николая I, прозванного Палкиным и жандармом России, когда их моленные дома закрывались, а детей массово перекрещивали, все-таки смогли сохранить свою веру и традиции. Самые благоприятные и тучные времена наступили спустя полсотни лет после смерти Николая I – когда 17 апреля 1905 года наследник Николая I в третьем колене император Николай II издал указ «Об укреплении начал веротерпимости»12. Разрастающийся Петербург нуждался в продовольствии, и когда причудского лука и рыбы перестает хватать, староверские артели перетаскивают свои ладьи и лодки на бесконечное Ладожское озеро и ловят там, чтобы отправлять домой заработок, обязательно вместе с купленной в Петербурге старообрядческой иконой, для подарка местному храму. В центре деревни Воронья возводят большой моленный дом – строят его из кирпича и валунов. Да, многие при этом ворчат, что это не по правилам, но церковь остается в целости и после пожаров военного времени, когда десятки деревянных домов в округе сжирает огонь. С революцией 1917 года приходит конец Царской России. Годом позже провозглашается Эстонская Республика, и эстонцы ведут с Советской Россией победную Освободительную войну. Та война обошла староверов стороной, но после заключения Тартуского мирного договора закрывается обильно кормящий их рынок – Петербург, переименованный сначала в Петроград, а позднее в Ленинград. Но по-прежнему высятся грядки на крошечных приусадебных участках староверов, а на них гордо красуются мясистые стрелы лука и кудрявится цикорий, словно говоря сорнякам: вы поглядите на нас, мы ближе к Богу! По-прежнему сушатся на широких полатях под навесами луковицы, а на посеревшие штакетины заборов наброшены мокрые рыболовные сети. Но сейчас еще начало мая, лед сбивается в торосы, а ранними утренниками истоптанную в жижу деревенскую улицу покрывает ледяная корка. Лопаты заточены, черенки надежно закреплены, со дня на день предстоит воткнуть эти лопаты в темную землю. Дворовые ворота распахнуты. Тетка Варвара раскидывает курам зерно. Их загон, бывший зимой в согретом скотиной хлеву, теперь перемещен в переднюю часть глухого двора с тем, чтобы его освещало полуденное солнце. Позолотит солнце, будут и яйца желтее. В канун лета зерно можно сыпать смелее – еще немного, и курицы на дворе сами будут находить, что поклевать. Курицам безразлично, какой строй в государстве и о чем думают люди, они довольны, пока хватает тепла и корма. – Доброе утро, хозяюшка! – окликает кто-то резким, слегка визгливым голосом. – Курочки у вас – любо-дорого поглядеть! Засаленная меховая шапка в руке и блики солнца на бледной, отдающей голубизной макушке, покрытой короткими и редкими, как свиная щетина, волосами. В воротах стоит низенький, неопределенного возраста бородатый мужичок. Видно, что прошел войну: из-под толстого ватника свисает шинель, на кривоватых ногах грязные штаны из грубой ткани защитного цвета. Варвара нехотя отвечает на приветствие – кто знает, что ему надо, у самой в доме шаром покати. Но незнакомец ничего не просит, только спрашивает, где тут исполком. Варвара указывает дорогу – спроси Эдисона Васильевича, он тобой займется. Волостной исполком переехал в большой купеческий дом красного кирпича, что напротив пристани. Чужак сморкается, вытирает рукавом нос и решительно входит внутрь. В приемной никого нет. Он стучится во многие двери, прежде чем из-за одной откликается грубый мужской голос. Посетитель заходит и тут же оказывается под дулом пистолета, который держит притаившийся за дверью Эдисон Васильевич. Увидев, что вошел бродяга славянской внешности, председатель исполкома без всяких эмоций сует пистолет в кобуру. – Здравия желаю, начальник, – говорит незнакомец. Эдисон Васильевич молча указывает на стул перед большим дубовым столом. Вошедший не садится, подходит к столу и берет под козырек: – Сергей Васильевич Сукшин прибыл в ваше распоряжение! – Ага, – отвечает председатель. – И кто таков? – Сергей Васильевич Сукшин, младший сержант, демобилизованный. До Берлина дойти не успел. – Ага, – повторяет Эдисон Васильевич. – Так, ладно… И зачем прибыл? – Демобилизовался, сказал же… Жить хочу как нормальный советский человек. Идти некуда – там все сгорело. – Мало ли что… у нас тут тоже всюду горело… А где это «там»? – На той стороне озера. Уходил на войну – была деревня, вернулся – ворон каркает, даже трубы не торчат. – Бумаги покажи… Сергей Васильевич достает из-за пазухи документы, выкладывает на стол и, наконец, садится, расстегнув ватник. В углу комнаты исходит жаром черная железная печь. Председатель исполкома морщится – от незнакомца исходит дух немытого тела, многих недель, возможно, даже месяцев. И с кормежкой у мужика не все ладно – его нервно помаргивающие, глубоко запавшие глаза обведены черными кругами, обвисшая кожа на скулах говорит о том, что когда-то это лицо было круглым и румяным. Эдисон Васильевич не стал придираться – среди документов он увидел красные корочки партийного билета. – Ну, тогда будем знакомы – я Эдисон Васильевич, председатель волостного исполнительного комитета. Отчества у нас одинаковые. Сергей Васильевич шевелит пальцами, кургузыми и грязными, как печеные картофелины, с черной каймой вокруг ногтей, но руки ему не протягивают, вместо этого председатель спрашивает, что он умеет. Ответ не из самых прямых. Был, рос, делал крестьянскую работу, потом началась война… Ну что с таким будешь делать, да и вообще с любым, кто бы ни пришел?.. В 1941 начали создавать колхозы, но не слишком преуспели, так что кроме рыболовецких бригад ничего и нет, поэтому сразу, как сойдет лед, – на озеро. Так Эдисон Васильевич и говорит. Пополнение решено подселить к бездетной вдове Глафире. Увидев у себя на пороге Эдисона Васильевича с «жильцом», та поначалу приходит в ужас, но тот обещает поправить домик, потемневший от времени и с прохудившейся крышей – уже который год, как протекает. Мужской руки отчаянно не хватает, старый Серпион, пьяница и упрямец, умер еще перед войной, отдал концы, как говорится. Вечером Сергей Васильевич зажигает перед иконой свечку, крестится, пусть и тремя перстами, но сердце старушки оттаивает. Неизвестно откуда взявшаяся восковая свечка горит ровно, только совсем чуть-чуть потрескивает. Смотри, баньку затопи, она у Глафиры в порядке, не то, что дом, уходя, говорит председатель исполкома. Сергей Васильевич наказ исполняет. Вдова Глафира дает ему старую одежонку, оставшуюся от мужа, и, хотя она не до конца сходится на животе, Сергей Васильевич обретает подобающий христианину вид – даже подрезает бороду ржавыми ножницами для стрижки овец. В противоположность лысеющей голове, борода у него густая и черная, как сапожная щетка. – Хотят меня, значит, бригадиром поставить, – сокрушается Феофан. Варвара пожимает плечами: – И что тебе не так, раз хотят? – Да как же… ни с того, ни с сего… Всю жизнь у проруби сидел, сети таскал, а теперь на старости лет начинай командовать. Говорит, значит, председатель, что я не мракобес, не кровопивец – будто Трофим, или Исаак Палыч, или еще кто другой кровопивец… Да никто из нас кровь не пил, просто наша судьба такая – быть бедными. Нет, не согласен я… – Чего уж там, так и быть – муж в доме, что Бог на небесах, – вздохнув, говорит Варвара. При этих словах из часов показывается кукушка и возвещает полдень. Семья садится обедать, обед легкий – вчерашняя жареная картошка с окунями. Рыба хорошенько прожарена, как любит Феофан. Окна на улицу сделаны по примеру эстонцев – открывающимися. Одно как раз слегка приоткрыто. Занавеска колышется от ветра, и в комнату проникает возбуждающий дух оттаявшей земли. Вот бы еще кружечку кофе, думает Харитон. Пить кофе вошло у него в привычку, пока был у немцев. – Матушка, а кофе можно? Сердится недовольная Варвара, но, когда сын говорит, что сегодня первый день весны и это надо бы отметить, соглашается и она. Кофейной мельницы в доме нет. Харитону велят принести из чулана полпястки кофейных зерен, чтобы растолочь в ступке и обязательно добавить туда сухого цикория, потому как бесценного покупного товара взять больше неоткуда. – Ишь, черт, – бормочет Харитон. – Понаделал здесь паутины! И прежде чем кто-нибудь успевает остановить, срывает паутину вместе с пауком и топчет сапогом. – Что делаешь! – пугается Варвара. – Грех ведь… Харитон берется за ступку. – Как же ты так-то, – охает Феофан, – паук в доме хозяин… – Паук, сынок, сплел паутину перед входом в пещеру, – поддерживает мужа Варвара. Харитон усмехается: – В какую такую пещеру? – А в такую, где младенца Исуса скрывали, когда за ним охотились. – Да мало ли чего говорят… Ходил я, как было велено, на собрание – там сказали, что живем мы в грязи и во тьме, что мы угнетенный класс, в домах паразиты и грызуны… – Мы люди чистые, не всё слушай, что говорят, – с укором замечает Варвара. – Да я и не слушаю… Пусть себе болтают, сучье отребье! Варвара вздрагивает, осеняет себя крестом. Ну что с этими мужиками поделаешь! Скажешь, что не по нраву, сразу гордыня вылезает так, что не оберешься. Один бригадиром быть не хочет, другой хочет, цепляется к каждому слову, не желает жить тихо, по-христиански. Единственные, кто еще не утерял спокойствия и трезвого ума, это женщины, да и то – надолго ли! По деревне уже ползут слухи, что вот-вот, совсем скоро проснется женская сознательность. Будем сидеть на длинных скамьях с платками на коленях, простоволосые, и слушать, чему учат партийцы. Не бойся Бога! Поди знай, вдруг скоро и мужей слушаться не надо будет, но что тогда получится, куда скатится мир? Ведь мужья-то женам подчиняться не станут, просто в домах будет больше ссор и ругани. На солому свалены в кучу ящики и коробки, старые прялки и сломанные лампы, седла и хомуты, треснувшие квашни для теста, стеклянные бутыли и высохшие скукоженные сапоги, стулья без сидений и испещренные трещинами мутные зеркала, дырявые корзины и погрызенные крысами тулупы, что и до крысиных зубов уже никуда не годились; чердак в доме Архипа – это настоящая лавка чудес. Со стропил свисают старые сети – вдруг да пригодятся… Рядом с люком к балке прислонена домовина, которую сам Архип себе и смастерил на случай, если придется отправиться вслед за женой. Здесь, среди барахла, копившегося веками, находится тайное святилище Богдана, куда он приходит даже в самый разгар зимы. Сидит в свете керосиновой лампы, уткнувшись носом в какую-нибудь книгу, – толстые, с дно чугунника, стекла очков помогают видеть только на расстоянии не дальше ладони от страницы. Белье на старой кровати без ножек воняет затхлостью, но Богдану это не мешает, он хочет одиночества и предпочитает, скорее, спать здесь, чем в переполненных комнатах. Кровать стоит у чердачного окна. От остального помещения ее отделяет массивная книжная полка, которую не без усилий затащили наверх. На полке – книги на многих языках. Богдан пытается осилить все – чем сложнее язык, чем загадочнее выглядят буквы, тем сильнее притягивает его книга. Вот и сейчас сидит над «Oera Linda Boek». Вроде бы старонемецкий язык, но нет – Богдан отдал бы многое, чтобы понимать голландский. И помощи спросить не у кого. Коробейник, у которого он рыбу, копченый шпик и яйца на старые фолианты обменивает, об их содержании не имеет понятия, помнит лишь, что такого сорта книги пользуются в этом доме спросом. Изданные в Тарту у Гроссманна «Адонизм» и «Картомантия», подшивка журналов Кружка научного оккультизма, «Монизм и оккультизм» Рудольфа фон Тишнера, «Орден Звезды Джи Кришнамутри» Н. В. Пушкиной, курс лекций «Личный магнетизм» Виктора Турнбуля, «Наука и оккультизм» Ника Мессера, «Экстаз и мистика» Э. Теннманна, «Полное руководство по чтению чужих мыслей» С. Флауэра, переведенная с санскрита на немецкий язык Леопольдом фон Шрёдером «Бхагавадгита», переведенные на эстонский Йоханнесом Питка книги «Душеполезные поучения» и «Маг Калиостро», труды Елены Петровны Блаватской на русском и английском языках… Никому не известно, в каких квартирах, сараях и антикварных запасниках коробейник находит эти книги и почему они столь важны для живого ума Богдана. Даже мыши и крысы, временами поднимающиеся из хлева на чердак, не успевают изгрызть их все – новые книги постоянно прибавляются. Богдан читает, и как раз в тот момент, когда кажется, что он вот-вот справится с «Oera Linda», с лестницы доносится хихиканье. Он откладывает книгу, приготовившись отругать помеху, но ею оказывается Серафима, единственная в мире, кто полностью понимает Богдана. – Братец, нам можно? – спрашивает девушка. – Уважаемые, чувствуйте себя как дома, – с галантным поклоном откликается Богдан. Серафиму сопровождает Аполлинария, Поленька. Подружки не разлей вода прыскают от смеха, им по семнадцать, и никаких девичьих секретов друг от друга у них нет. Знают наизусть все старые и новые песни. Как запоют – любо-дорого слушать, светлеют лица даже у самых мрачных людей, а когда поют о беде, которой еще вчера не было, или о безвозвратно ушедших золотых временах, кое-кто смахивает и слезинку. Богдану они стараются не мешать, а снимают покрывало со ставшего почти коричневым глобуса. Крутят его, и куда случайно укажет палец, о путешествии туда и начинают фантазировать. И пусть вклинилась война – шесть классов сельской школы у них за плечами, успели и с географией ознакомиться. Понятно, что не бабье это дело – за моря стремиться, да кто может запретить девчонкам мечтать, если они эти мечты в тайне держат и только на чердаке в слова облекают. – Ой, Австралия выпала! – довольно громко вскрикивает Аполлинария и тут же прижимает ладонь ко рту. Продолжает уже шепотом: – В Австралию не хочу… как там кверху ногами в юбке-то ходить, ведь все увидят, что у тебя под ней. – Ах, да перестань, глупенькая, никто там кверху ногами не ходит, – замечает Серафима. Аполлинария смеется: – Да знаю, конечно, но интересно же представлять себе. – Что представлять? Как все увидят, что у тебя под юбкой? – Да хоть бы и это, – говорит подружка, и они обе заливаются смехом. Глобус и впрямь знатный, пожалуй, даже шикарнее, чем сам земной шар, – все еще блестят концы латунной штанги, основание темного дерева поцарапано, но рассыхаться даже не думает. Если бы одна из девушек приподняла глобус, вторая могла бы увидеть снизу латунную табличку с монограммой «H.dB.». Ни одна живая душа уже и не помнит, что давным-давно кто-то стащил этот глобус с остановившейся перед чайной в Алатскиви богатой подводы. Старый почтовый тракт из столицы Лийвимааской губернии Риги в столицу России, священный Петербург, лежал тогда через Причудье – не поехал и писатель Оноре де Бальзак через болота на противоположном берегу озера. Больше всего Серафиме нравится похожая на сплюснутую репу Латинская Америка. Она никак не может забыть, как заменяющий учитель, худой юноша с усиками, рассказывал, что в Бразилии люди поют и танцуют, даже надрываясь на непосильной работе, и собираются вместе на ярких многокрасочных карнавалах, парадное шествие которых растягивается на расстояние, как от Вороньей до Чёрного Посада. Учитель эстонской школы сказал бы, разумеется, «от Варнья до Муствеэ», ибо так названия этих мест звучат по-эстонски. Уже несколько лет по утрам нового года девицы пекут лепешку и выбегают с ней на улицу – вдруг да встретится мужчина, ему лепешка, а ей, возможно, вскоре замуж посчастливится выйти. А то вдруг попадется кто чужой, возьмет с собой, увезет в неизвестность, в дальние края? Только как же тогда братья и сестры, родители, бабки с дедками, родственники и соседи? Нет, Серафима вовсе не хочет никуда уезжать, а Аполлинария и подавно – очень привыкла она к крепким, но при этом бережным объятиям Харитона. Аполлинария немного завидует Серафиме, потому как с лепешкой в этом году повезло именно той, – что из того, что лепешка досталась девяностолетнему старцу Акиму, – все-таки мужчина встретился, не женщина. Но Серафима так хороша собой, что старухи на деревне уже шепчутся, мол, не выйти ей замуж, разве кто осмелится покрыть такую. Начало августа. Распахнуты окна привлекательного беленого известкой каменного домика. Ветерок шевелит кружевные занавески. Изнутри доносится позвякивание серебряной ложки. Потомственный рыбак Дементий ест суп вприкуску с ломтем холодного мяса и картошкой со сметаной. Семья с едой уже покончила. Дети, розовощекие беленькие ангелочки, умчались на двор. Жена Дементия смотрит на мужа. В ее взгляде смесь отвращения и умиления. К мясистой нижней губе Дементия прилип листик щавеля. Каждый второй вечер, за исключением воскресений и церковных праздников, Дементий оглаживает свою жену Миропию, становящуюся из года в год все мягче и притягательнее, пока она не смягчается и не уступает, – по-прежнему почти сердито мотая головой, будто в первый раз, будто они еще девчонка и мальчишка, а не прожившие двадцать семь лет в супружестве мужчина и женщина. Крупное тело Дементия быстро становится липким от пота, он тяжело дышит, но никогда не спешит. Когда твердый, как у юноши, член он вводит в промежность жены, иногда спереди, реже – сзади, та уже полностью готова и принимает мужа, как иссохшая в засуху земля впитывает в себя проливной дождь. Женщина вскрикивает, выгибается и подается навстречу, и когда Дементий медленно, но настойчиво подводит ее к высшей точке, жена, как правило, уже достигает оргазма. После соития Дементий всегда с храпом засыпает, даже когда все происходит согласно добрым традициям в летний полдень под скирдой сена или после обеда в длинный скучный и вьюжный день. Если это не вечер, то Дементий спит всего полчаса, а то и меньше. Проснувшись, всегда помнит, как и что, и никогда не забывает мысленно поблагодарить Матерь Божью за то, что сохранила ему жену в добром здравии, сильной и страстной. Так все было и этим августовским днем, вернее, утром. Поднеся ложку с последними каплями супа ко рту, Дементий косится на жену. Ему хорошо известно, что третью тарелку просить не стоит. Да и зачем, ведь в шафрейке лежит булка с настоящим изюмом, ею запросто можно заполнить оставшееся пустым местечко в желудке. Бывает, что Дементий никак не может вспомнить, как зовут жену, может, и не знал никогда, но любит ее все равно. «Веселая Энола» точно в то же время восклицает Пауль В. Тиббетс младший, находящийся на военном аэродроме Марианских островов. – Мы будет звать ее Enola Gai – «Веселой Энолой». Как мою мать. Через несколько дней закончится Вторая мировая война. 11 (#ulink_3ac34bae-4dcf-53b7-be52-a7c1c7fa85ea) Чудское озеро – название озера происходит от древнего наименования славян, живших на территории Эстонии, и от широко распространенного названия финно-угорцев, которых называли чудью. Чудь, вульгаризм чухна, означает чудака, не такого как все, странного человека. 12 (#ulink_3ac34bae-4dcf-53b7-be52-a7c1c7fa85ea) Этим указом были значительно расширены права старообрядческих и сектантских общин, не носивших «изуверского» характера. РАЙМОНД 1946 Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали (их) себе в жены, какую кто избрал. Книга Бытия 6:2 Год выдался неспокойным, боялись чекистов и лесных братьев, голода и болезней, перемен в укладе жизни и новой войны. Осенью листва на деревьях пожелтела рано, и хотя в этом не было ничего удивительного, но на деревне зашептались о дурном предзнаменовании. Тем не менее зима принесла нужды меньше, чем ожидалось. Бригады промышляли на озере, и поначалу новая власть не имела представления, что делать с их уловами. Иногда наезжали военные с густо проштампованными ордерами, загружали рыбой несколько саней, закрывали сверху брезентом и соломой и уезжали то в сторону Тарту, то еще куда-то. В Чудской волости приказом свыше создано три сельсовета. Новых начальников прислать не удосужились, и назначенный председателем сельсовета Кольки Эдисон Васильевич рулит в качестве временно исполняющего обязанности еще и сельсоветом Казепели и Вороньей. Деревня София, как зовется территория между Кольки и Казепелью, официально административной единицей не признана, а причислена к Кольки. Также не сделано разницы между достигающей Лахепераского затона Большой Кольки и Малой Кольки, что лежат к югу от гавани. Но административная реформа с ее стремительными переменами не слишком путает народ. Достаточно знать, кто начальник, которого называют просто председателем, или еще привычнее – волостным старшиной. Эдисон Васильевич, человек деятельный, приказал очистить большой подвал в порту, напилить льда и складывать рыбу в ледник. Очевидно, сверху поступило распоряжение, потому как председатель попытался наладить зимнюю коптильню, но ничего путного из этого не вышло – в дыму от мертвого дерева рыба не коптилась. Тишком возили уловы в Тарту на базар, то сами, то через посредников. Взамен от города имели не так и много, но все-таки – если не сахар, то немного сахарина, если не толстые копченые колбасы и бутылочное пиво, то серую пшеничную муку и оставшиеся от немцев консервы, если не цветную ткань, то малоношеную городскую одежду. И прежде чем хоть кто-нибудь успел задуматься о том, будет ли отныне жизнь таковой или это временная передышка, в освещенных солнцем местах образовались лужи и высунули свои головки подснежники. Лед вскрылся рано и пропал, обойдясь без торосов. Феофан, которого одолевают все эти мысли, глубоко вздыхает. По губам пробегает улыбка, но в глубине души покоя нет. Раньше других он приходит к лодкам, раньше других готовит сети. Не признак ли это старости – его бессонница? Молодым он не чувствует себя уже давно, но, если начать высчитывать, – ведь пятьдесят совсем недавно стукнуло. Небось, это все бригадирская должность, что спать не дает, хоть плачь. Раннее утро, пора забрасывать сети. Второй раз лодки выйдут в озеро после обеда, чтобы вернуться с уловом, если Бог даст. Составы бригад до конца не сформированы, да и лодки в отвратительном состоянии, и орудия лова давно не обновлялись. Этим утром в звено взяты молодые рыбаки: Харитон, Меркул, Еремей, Варлаам – им не впервой сети ставить. Еще в большой лодке одноногий Трифилий и пьяница Исидор, оба моложе Феофана, второй аж лет на двадцать, хотя по его одутловатому, багровому лицу этого и не скажешь. Волнения на озере почти нет, вдоль берега дует легкий южный ветер, тепляк. В планах добыть леща, готовящегося к нересту. Когда начинается икрометание, рыба перестает двигаться и жор прекращается, сейчас еще напоследок набивает брюхо … Хотя молодежь в рыболовстве и не новички, Феофан чувствует, что он, как самый старший по возрасту, да и ответственный по положению, должен делиться своим опытом. Например, подсказать, что, стравливая невод, его нельзя держать в натяг, иначе скрутится. И грузила следует привязывать так, чтобы хорошенько заякорить нижнюю тетиву, тогда возникает как бы стенка, в которой застревает рыба. Лещ ходит стаями, информация передается друг другу на расстоянии. Если при ловле леща удочкой плохо закрепить крючок и рыба срывается, в этом месте долго не будет ни одной рыбины. – То же и с сетью! Один раз вытащишь и все – есть улов или нет его. И не говорите потом, что я не предупреждал, – поучает Феофан. – Да хватит, дядюшка, – нахмурившись, огрызается Меркул. – Сами знаем, как жить – еще и получше, чем предки. Теперь пришло время молодых. – И надолго? – Феофан качает головой. – В конце концов, время всегда за стариками остается. Спешат молодые-то… – Но молодые стариков переживут. Так что посмотрим, чье время будет. – Ой, дети, нет у меня желания всех вас пережить, нет! Ан, похоже, все к тому и идет. Это оттого, что вы Бога не боитесь! Меркул зло усмехается и уже открывает рот, чтобы ответить, но вмешивается Харитон. – Заткнись, сука! – говорит он с угрозой. Меркул умолкает. В лодке Харитон самый сильный, да и в деревне, кажется, тоже. – Да как же ты так, упаси Господь, на воде-то! – шепчет побледневший Феофан. Трифилий и Исидор тоже неодобрительно качают головами, с укором глядя на Харитона, – споры и ругань в лодке сулят несчастье. Словно в подтверждение над лодкой со злорадным скрипом пролетают чайки, похоже, что они смеются. Вопрос, где забрасывать сеть, споров не вызывает. Феофан знает глубины и луды, ветер и волны достаточно хорошо. Наверняка есть для ловли места и получше, но их с помощью одного только опыта не найти, нужна удача – до сих пор она Феофану, как правило, сопутствовала. Вскоре сети поставлены. Под водой их удерживают плотно обвязанные веревками камни, верхнюю часть держат на плаву деревянные поплавки и кухтыли – полые стеклянные шары в оплетке. Мужчины гребут обратно в порт. За лодкой тянется едва заметная рябь. Феофан единственный, кто это замечает, но и он не знает, что лодку сопровождает метровая щука, настоящая владычица озера, которую не сумели поймать ни в эстонское время, ни в царское. Невзирая на то, что преждевременные приготовления многими считаются плохой приметой, там-сям уже точат ножи, заготавливают соль и ведра, отскабливают решетки коптилен, даже закладывают в топки дрова. В прежние времена в обычае было рыбу сушить, вялить и хранить в бочках, но в предвоенное десятилетие пришло понимание, что лучше копченой рыбы ничего нет – и вкусно так, что язык проглотишь, и сохраняется хорошо и долго. За домом Архипа между маленьким яблоневым садом и длинными грядками несколько коптилен – все сложены из красного кирпича, потемневшего от сажи и копоти. По традиции за них в ответе бабушка Акулина, однако истинный мастер здесь Богдан, которого по обыкновению не взяли на озеро. Проворно взлетает топор в его руке – никто не знает, как ему удается точно попадать по полену, видать, сам топор в помощь. На растопку идут сухие полешки, поверх мелко наколотые щепки ольхи, краснеющие в местах сруба; ольха – единственное дерево, в котором, как и в человеке, течет кровь, но что поделаешь, приходится рубить и сжигать. Да в окрестностях деревни ничто кроме ольхи и не хочет расти, может, только в местах повыше и посуше какая сосна вырастет, низенькая ель или одиночное лиственное дерево с особо упорным характером. – Ну чего мелко-то так… не стОит! – ворчит бабушка. Богдан не уступает: – СтОит, стОит… иначе как эти насквозь мокрые дрова загорятся… – Хватит, сынок, довольно! Не на всю ж деревню… Вскоре полешек более чем достаточно. Но Богдан не унимается – собрался надрать большую охапку крапивы, но тут уж бабушка решительно противится – рано ведь, завянет и не придаст копченой рыбке золотистого блеска. Крапива – творение Господа, хоть и обжигает, но не дело ее без нужды губить. Богдан пристраивает очки между веток яблони. Что-то бормочет, растягивается, делает стойку на голове, потом с закрытыми глазами начинает подбрасывать в воздух березовые полешки и ловить их. Большинство ловит, редкие падают на землю. Бабушка качает головой – занять бы его чем-то полезным, да в голову ничего не приходит. С улицы слышен звук мотоцикла. Богдан, как раз расстеливший на земле старый коврик и усевшийся на нем в позе портного, поворачивает голову. Он не ошибся, тарахтение прерывается возле их дома. Слышатся мужские голоса, скрипнули ворота, залаяла собака. Богдан спокойно поднимается, и прежде, чем он успевает нацепить очки, из-за угла появляется Эдисон Васильевич с незнакомым мужчиной. На том штаны с красными лампасами, на боку кобура коричневой кожи. Молодое с мягкими чертами лицо склонно к ожирению, на наметившемся втором подбородке отливает морковным цветом редкий пушок. – Добрый день! – Добрый-добрый, сынки, – откликается бабка Акулина и, опираясь на клюку, идет им навстречу. – Что привело вас к нам? Эдисон Васильевич хвалит хорошую погоду, спрашивает, как работается. Незнакомец молчит, рассматривает коптильни. Эдисон Васильевич говорит без умолку: – Увидите, скоро новый порт построим… Москва пришлет большие моторные суда! Славно заживем, славно и дружно… – Это хорошо… это хорошо, помоги вам Бог! – одобряет Акулина. – Ну, и как настроение у молодежи? – поворачивается к Богдану Эдисон Васильевич. Тот пожимает плечами. – И чего вы все так? Я тоже не старый, но не пойму – вы только и знаете, что плечами пожимать. Разговаривал утром возле лодок с Харитоном, разговаривал с Пименом – плечи так ходуном и ходят, как мельницы – сыпь зерно и мука будет! У тебя очки, наверное, книги читаешь… – Как нам, деревенским, отвечать-то?.. – говорит Богдан. – Понимаешь… не понимаешь… а все одно, как есть, так и есть. – Ну-ну, вот видишь, говорить умеешь! А на собрания мог бы и ходить. Братья иногда приходят, набираются ума. Нынче новые времена, всем надо учиться. Я вот тоже учусь постоянно. У вас радио есть? Тут незнакомец отрывает взгляд от коптильни. Богдан опять пожимает плечами, на что Эдисон Васильевич хлопает себя по лбу и смеется – искренне, но не без натуги. – Ну ладно, ладно, об этом лучше у бабушки спросить. Тетушка Акулина? – кричит председатель в направлении дома, где незаметно скрылась старуха. Незнакомец машет рукой и впервые открывает рот. – Хватит вилять, – произносит он по-эстонски. – Говорите, сколько в доме радиоприемников? – Один, – отвечает Богдан. – А кто это спрашивает? – Я спрашиваю, – произносит незнакомец и переходит на русский, на котором говорит c сильным акцентом, но довольно правильно. – Позвольте представиться: старший лейтенант Раймонд Уускюла, участковый уполномоченный. – Приятно познакомиться, товарищ Раймонд, – с почтением произносит Богдан, но от милиционера не укрывается мимолетная усмешка, тронувшая уголки рта. – Богдан Архипович, инвалид. – Да это он так, вообще-то он парень что надо, – встревает Эдисон Васильевич. – У меня приказ зарегистрировать все радиоприемники, – объявляет Раймонд. – Запад начал транслировать провокационные передачи, содержащие империалистическую пропаганду. Негоже, чтобы они смущали покой трудящегося народа. Богдан в третий раз пожимает плечами, и на сей раз никто не смеется. – Товарищ, я не собираюсь больше повторять, – холодно произносит Раймонд И хотя Эдисон Васильевич пытается подать знак, что, может, и не стОит, тем не менее мужчины через глухой двор идут внутрь дома. В самой большой части дома, где находится хлев, одновременно служащий и конюшней, громко фыркает лошадь, мычат две коровы, хрюкают свиньи – все они давно переписаны. Еще во время войны скотины было больше, но ее или забили, или отдали на неопределенный срок, чтобы избежать обвинения в кулачестве, мироедстве и связанными с этим местами, не столь отдаленными. Достаточно наслышаны с другой стороны Чудского озера, какие репрессии могут свалиться на голову за излишнюю хозяйственность. И вот теперь милиционер приказывает предоставить радиоприемники. Никогда не знаешь, откуда ждать опасности. Перед тем как попасть в комнаты, надо подняться по деревянным ступенькам на широкую площадку – в сени. В углу – верстак с тисками и плотницким инструментом, рядом с дверью – лестница на чердак, в другом углу – помойное ведро. Милиционер все внимательно оглядывает, запоминает. Сапоги вытирают о чистый мат, лежащий на городской манер перед дверью. Открыв ее, сразу попадаешь в кухню – возле двери хозяйская постель, отгороженная от остального помещения ситцевой занавеской. Большая плита, на которой готовят еду, а зимними холодами варят и пойло для скотины, в другое время эта вонючая процедура происходит в банном котле. Обеденный стол длинный, если потесниться, за ним уместится вся семья, но обычно тут трапезничают по очереди. В центре дома огромная русская печь, которая топится из кухни – в устье печи помещается горшок с варевом, туда же на деревянных лопатах-садниках сажают в печь хлеб. В углублении перед устьем плита – шесток, возле которого возится жена старшего брата Таисия с большим животом. Печь только затоплена, в кухне пахнет дымком. На широких полках под потолком, воронцах, мешки с луком, рыболовные снасти. Средняя комната – помещение чистое, туда выходит глухая теплая стенка с лежанкой, на которой болтают ногами два ребенка в одних рубашонках. У стен с окнами – кровати, та, что против двери, загорожена одежным шкафом. Задних комнат три – большая и две узенькие каморки. Внутренних дверей нет, только занавеси. Скудная мебель предназначена для первоочередных нужд – длинная лавка, табуретки, письменный стол, керосиновые лампы. Электричество к дому не подведено. На комоде стоит громоздкий приемник, рядом круглая черная тарелка – жестяной громкоговоритель – и большая батарея, встроенная в деревянную раму, заряжать которую ходят в деревню. – Так, значит… Ну и где настоящее радио? – спрашивает Раймонд. – Какое такое настоящее? – изумляется Богдан. – Это «Филипс»… что – не нравится? – Ты со мной не шути, – сердится Раймонд. – Спрятали? Я ведь могу и обыскать дом. Найду – мало не покажется. – Еще есть на чердаке, – признается Богдан. – Показывай… Первым наверх лезет Эдисон Васильевич. На чердаке в потемках возится Серафима, снимает со стропилины березовый веник, один из последних, оставшихся с прошлого года. – О-о, Серафима Архиповна, приветствую вас! – говорит Эдисон Васильевич и подмигивает девушке. Под тяжелыми шагами в воздух поднимается пыль. Эдисон Васильевич громко чихает. – Ой, кто это с вами? – удивляется Серафима. Оперуполномоченный Раймонд одергивает гимнастерку и протягивает руку. Из щели в крыше между домом и глухим двором на волосы девушки падает горсть света, отражается в ее глазах. Без стеснения отвечает Серафима на приветствие. Прикосновение теплых пальцев девушки вызывает в руке милиционера странную дрожь. – Идите сюда, – зовет Богдан из-за кучи барахла. Все подходят к чердачному окошку. На столике стоит более современный на вид аппарат. Оперуполномоченный щелкает включателем, крутит ручки настроек. Радио молчит. – Немцы бросили, – говорит Богдан. – Нужной батарейки не нашли. Может, и вовсе поломанный… Мы люди простые, починить не можем. Милиционер оглядывается, листает книги, вопросительно смотрит на Эдисона Васильевича. Тот незаметно крутит пальцем у виска. – Зачем вам радио, если его не послушать? – спрашивает милиционер. Уголки рта Богдана поползли в стороны, он склоняет голову на бок и, приблизившись к лицу чужака, всматривается в него: – Молчащее радио говорит больше… Эдисон Васильевич начинает спускаться. Раймонд секунду колеблется, оглядывается – Серафима уже исчезла. Он машет рукой и следует за председателем. Богдан садится на старую кровать, придвигается к свету, берет начатую книгу, но не читает, а смотрит своими подслеповатыми глазами на светящуюся точку в крыше, покрытой дранкой. Спустя несколько минут на чердак возвращается Серафима. Пошарив в сене, нащупывает спрятанную там от чужих глаз батарейку для радио. Она садится рядышком с братом, и тот тихонько гладит ее по волосам. Вдруг хватает за руку и впивается близоруким взглядом в ее глаза. – Что? – спрашивает Серафима. – Все мы заложники сегодняшнего дня, завтра всё приближается, но никак не дойдет… Что тревожиться о завтрашнем дне? – произносит Богдан. – Да я и не тревожусь, – отвечает сестра. На улице Эдисон Васильевич бежит заводить мотоцикл, оперуполномоченный на ходу прыгает ему за спину. Раймонд хватается правой рукой за козырек фуражки, холодный встречный ветер так и норовит заполучить ее себе. Он смотрит на стоящие в ряд торцы домов, озеро и полосу камышей, что виднеется в просветах между кустов, домов и заборов. Как относиться к этим высоким чернеющим грядкам, рыхлая земля которых более всего напоминает зловещие свежие могилы? Как узнать, что думают о тебе эти странные причудские жители, всегда останавливающиеся на улице, чтобы перекинуться через забор фразой-другой? И хотя они выполняют простую работу, беседуют о простых вещах, объединяет их неизъяснимое понимание жизни, непроницаемой пеленой закрывающее все их желания, страхи, надежды и будничные заботы. Можно опустить руку в воду с какой угодно силой, она все равно вытечет из ладони, намочив пальцы и оставив неразборчивый и быстро высыхающий знак. Оперуполномоченный Раймонд понимает, что насильно подчинить власти их можно, как и всех прочих людей, но ни огнем, ни мечом невозможно продраться сквозь пелену их понимания жизни. Чтобы этот край превратить в часть нового, советского мира, надо изменить душу здешних людей. Как это сделать, Раймонд не знает, да, собственно, ему это и не нужно, пока существует порядок и выполняются спущенные сверху приказы. В сумерках, поставив вычищенные сапоги на тряпицу возле кровати, натянув до подбородка отсыревшее одеяло, он закрывает глаза. Карты перетасованной колоды будничных мыслей расползаются по темным углам комнаты, и в голове остается единственно ясная и земная цель – взять в жены красивую дочь сельского старосты из Кольки. Вечером на озере слышен громкий плеск – это нерестятся лещи. Бывалые люди, заслышав его, качают головами и идут проверить окна, чтобы не остались на ночь открытыми, и белье, чтобы не осталось сохнуть на улице. К утру разыгрывается шторм – мощный весенний ураган, который уляжется через день-два и не испортит погоды, напротив, деньки станут еще краше. * – Здравствуйте… здравствуйте, уважаемые, – скрипящим, как негодная скрипка, голосом окликает Сергей Васильевич. – Пришел просить вас о курином семени! – Чего городишь, человек? – удивляется тетка Варвара. – Феофан, выйди… у нас гость! – Ну… семечко-яичко от курочки-петушка, – поясняет гость. – Любезные, помогите нам, бедным! Не осталось у старушки Глафиры даже цыпленка, все съедено. – Чего он хочет? – кричит Феофан. – Мне откуда знать… иди сюда! – всплескивает руками Варвара. Сергей покорно ждет, бормоча что-то под нос. – Говорит, что всех кур съели, – объясняет Феофану Варвара. – Именно так, именно так, – подтверждает Сергей. – Поставил сковородку греться, нарезал шпика и лука – добавить бы пару яиц, ан, нет! У вас красивые коричневые курочки – помогите крещеному человеку! Были и у меня прежде цыплятки-курочки – война отняла вместе с домом. Не может человек хлебом единым да рыбой жить, – что с того, что Иисус Христос раздавал. Гость произносит имя Сына Божьего по-новому, с долгой «и». Понятно, не из наших, думает Феофан, но таких много, нельзя же из-за этого отворачиваться. Феофан в растерянности. Ну как вот так, просто взять и отдать, у самих не куриная ферма. Может, посоветовать к кому другому обратиться, но странно как-то выгнать человека, да и посоветовать некого. Он приглашает гостя в дом – мужчины должны промеж собой спокойно дело обсудить, нечего жене рядом торчать, вмешиваться… Торг не затянулся. Сергей Васильевич отбыл с рыжей пеструшкой под мышкой. Договорились: если дать курице высидеть яйца и цыплята появятся, сколько бы их ни было, за ними надо хорошенько ухаживать, тогда и душа в теле останется. – Эй, старик! Поросенку воды принести нужно, жажда животинку замучила! – зовет с глухого двора Варвара. – Иди же, Феофан! Не справиться мне одной… Харитон-то не вернулся! Но Феофан не слышит, зачарованно сидит у кухонного стола. Прижимает только что обретенные часы к уху, цокает в такт их тиканью. Осторожно оттягивает заводную головку, выставляет точное время – настенные часы показывают пять без минуты. Эх, такую бы власть над всей жизнью! Крути себе, как душе угодно –хоть назад, хоть вперед. Он наблюдает за подрагиванием длинной стрелки, секунда за секундой. Еще чуть-чуть, хоть это ничего не меняет, – и стрелки дергаются, становясь на место. Под глухие удары отворяются створки на стенных часах. – Ну что, кукушка, нравится? – спрашивает Феофан. Он встает и победно поднимает под углом руку. Юный Меркул с мешком рыбы на плече направляется домой. Он не отдал своей доли в Архипову коптильню, отказался от его любезного предложения. Хочет коптить по-своему, не полностью на ольхе, а ольху заложить вначале, а перед самым концом добавить охапку еловых или сосновых щепок – для вкуса. Проходя мимо дома Феофана и Варвары, он бросает взгляд на дом с синими наличниками, из окна слышно, как кукует в часах кукушка. Ничего себе! Хозяин стоит посреди комнаты и приветствует часы немецким жестом. С чего бы это? И о чем только он думает? Меркул качает головой. Не дело это… Он часто просыпается по ночам, в памяти только одна картина: как в 1942 году мужики с белыми повязками на рукавах колотят в их двери, переворачивают весь дом и уводят с собой отца. Потом сообщили старосте деревни Архипу, чтобы приехал с телегой. И хотя мать противилась, Меркул сам обмыл изрешеченное пулями тело отца и обрядил его. Воду после обмывания, как и положено, выплеснули в подвал, убитого похоронили на кладбище, что из того, что умер среди чужих вооруженных людей и без исповеди, без разрешительной молитвы наставника. Когда умирал, небеса были с ним, утешил тогда Архип. * – Не будешь теперь обо мне плохо думать? – спрашивает Аполлинария. Ее голова покоится на плече Харитона. Тот нежно перебирает волосы девушки. – Так как?.. – Что – как? – спрашивает юноша. Аполлинария в тревоге поднимает голову, молчит. – Поленька, дурочка, – шепчет Харитон и крепко прижимает девушку к себе, – теперь ты моя жена. – Да? – все еще тревожно, но с надеждой в голосе откликается девушка. – Да, ты жена мне! С этой минуты, перед нами… Отныне и навсегда! – А перед другими? – Что нам другие, у них своя жизнь, у нас своя, – отмахивается Харитон. Он пытается поцелуями прекратить вопросы, но Аполлинария не отступает, а прижимает его руку себе между ног. – А с этим как? Харитон видит на своих пальцах красный след. На его мужественном и решительном лице отражается озабоченность. Вот она, реальность, неотвратимая и вездесущая. Сделанного не воротишь, будь времена хоть какие сложные. – Вот зима настанет… – говорит Харитон. Аполлинария поворачивается к нему, двумя руками притягивает его голову, всматривается в глаза. – Обещаешь? – Обещаю, уже пообещал! Но в жизни ведь как – человек предполагает, а Бог располагает… С озера доносится громкий скрип уключин. Над зарослями тростника, где они лежат, проплывает тень от облака. Ветерок доносит до них аромат цветущей черемухи, что растет поблизости, запах одновременно и сладкий, и терпкий. * Пуговиц спереди ровно дюжина, по шесть в ряд, сзади еще четыре – все сверкают ярче звезд в ночном небе. Ремень надевается чуть выше линии пояса, проходит между нижними пуговицами. Темно-синяя шинель отделана красными рантами. Рубашка свежепостирана и накрахмалена, форма новенькая, с иголочки. Надевая ремень, оперуполномоченный сталкивается с проблемой – она для него тоже новая – бляха никак не хочет пролезать в ушко, вдобавок и руки у него, закаленного фронтовика Раймонда Уускюла, дрожат! В дверь стучат. – Так, командир, вот и сапоги! – говорит Эдисон Васильевич. Он протягивает Раймонду сапоги с высокими голенищами, такие блестящие, что хоть вместо зеркала в них смотрись, – этим искусством председатель владеет лучше кого-либо другого. Не сотни, тысячи сапог он с малолетства начистил до блеска! Тяжко пришлось, когда мать с тремя детишками на руках одна осталась, – пришлось искать, как заработать хотя бы какую копейку, пусть и похоже это было на попрошайничество. Кобура сбоку, фуражка на голове, в руках большой слегка привядший букет роз, стоявший до этого на столе в широкой хрустальной вазе. Оперуполномоченный готов. – Ну, идем… вон и солнце выглянуло! Раймонд кивает, вроде как хочет что-то сказать, но не находит слов. На улице и впрямь светит солнце, но пока они щурятся, привыкая к яркому свету, вдруг снова начинает накрапывать. Редкие теплые капли дождя, падая в ярко-зеленую траву, сияют и переливаются в ней. По улице на обеденную дойку тянутся коровы. – Э-э-э!.. Куда, изверги? – размахивая свежим прутом, прикрикивает какая-то бабка. Мужчины конфузятся – их заметили. Бабка здоровается, останавливается поглазеть. Да и есть на что. К рулю трофейного мотоцикла Эдисона Васильевича привязаны красные ленты. Из коляски торчит деревце молодой березки. С некоторой задержкой, но Эдисон Васильевич отвечает на приветствие: – Ну, здравствуйте-здравствуйте, как вас величать-то… – Так Ефросиньей нарекли, жена Киприана я. Все кличут теткой Синьей. Куда это вы направляетесь – никак свататься? – Ой, да что вы, тетка Синья, мы это так, агитацию проводим, – видите, красные ленты тут у нас… – А-а-а, ну как знаете. Но это знамение… – Где вы знамение видите? – А то, что дождь идет и солнце светит разом, вот как сейчас. Говорят, в такую погоду русалки купаются. Не знаю, сама не видела. Но что-нибудь это да значит, раз у вас намерения впереди… – Да какое там знамение, мы – коммунисты, мы в приметы не верим. – Как знаете, как знаете… Ну да Бог с вами, сынки, – говорит тетка Синья и прутом огревает Раймонда по заднице. – Ай! – от неожиданности высоким бабьим голосом вскрикивает он. Ничего не объясняя, деревенская старуха, гонит коров дальше. На ее лице играет улыбка. Раймонд недовольно насупливается, но сдерживается – поди знай, что за обычай, сопровождающий сватовство, побудил старуху ударить его розгой. От неожиданности у него перехватило дыхание, словно жаба в глотке засела. Трофейный мотоцикл, повидавший на своем веку много фронтовой грязи, с первого раза заводиться не желает. Раймонд и хотел бы свой мотоцикл предложить, но слова все еще застревают в горле. С пыхтением мужчины пытаются сдвинуть с места тяжелую машину. Та дергается, чихает и умолкает. Предпринимают следующую попытку. Эдисон Васильевич наступает на коровью лепешку, проклинает ее, но не останавливается, отпускает сцепление – «цюндапповский» мотор урчит, хлюпает, кашляет и вдруг начинает ровно работать. Даже двигаясь очень медленно, за несколько минут они оказываются пред домом Архипа – вполне можно было и пешком дойти, но негоже на такое важное дело отправляться как последнему бедняку, думает Эдисон Васильевич. Он спрыгивает с мотоцикла, спешит к воротам и распахивает их настежь. С криками сбегаются соседские ребятишки, с любопытством наблюдают, как мужики под хрюканье мотора поворачивают за угол дома так, что заднее колесо заносит на растоптанной в грязь земле, а коляска почти взмывает в воздух. Мотор стихает. Запах лошадиного пота щекочет ноздри. Раймонд икает. Небо над озером затягивает тьма. Из дома, из хлева, из сада появляются домочадцы Архипа, среди них и Богдан, который направляется прямиком к Эдисону Васильевичу. Здороваясь, он с самой невинной улыбкой по-детски шаркает ножкой. Раймонд снова икает, пытается задержать воздух и медленно сосчитать до десяти. В этот момент он рад, что остается никем не замеченным, но его охватывает еще большая нерешительность. – Нам бы, вот… – начинает Эдисон, – с хозяином словом перекинуться. Сам-то где? Кто-то кивает в сторону загона, откуда уже показался Архип с вожжами в руках. Он здоровается за руку с обоими гостями. – Уважаемый товарищ, – торжественно начинает Эдисон Васильевич, – слыхал я, что по части лошадей ты мудрее царя Соломона… Хотелось бы нам, так сказать, сделку заключить. Прищурившись, Архип окидывает гостей оценивающим взглядом. – Ладно, проходите в покои… Они проходят в дом. Женщин и детей отправляют на двор. В большой комнате Архип крестится на иконный угол. Эдисон, бросив неуверенный взгляд на Раймонда, тоже осеняет себя крестным знамением, но не двумя перстами, как Архип, а по-новому – тремя. Раймонд неопределенно двигает рукой, словно бы сгоняя с живота муху. Архип едва заметно покачивает головой. Только Эдисон Васильевич успевает начать аллегорию о кобылке, которой так не хватает в молодом и ладном хозяйстве крепкого государственного человека Раймонда, как тот вновь громко икает. Архип вздыхает, машет рукой: – Погодите-ка, – и переходит на эстонский. – Раймонд Уускюла, так ваше имя? – Раймонд кивает. – Не могли бы вы помочь мне с эстонским? Раймонд снова кивает, понимает и сам, как глупо это выглядит, но говорит, пожалуй, слишком громко: – Да! – И тут на него нападает очередная икота. Архип выкладывает на стол книжицу в мягком переплете. – Вот… вы отсюда прочитайте и скажите мне, что под этим подразумевается. – Это же… это… – Я знаю. Вы читайте… И растерявшийся Раймонд читает полушепотом: – Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские… – Раймонд икает. Архип кивает, продолжайте, мол. – Где та оппозиционная партия, которую ее противники, стоящие у власти, не ославили бы («ик-к!») коммунистической? Где та оппозиционная партия, которая в свою очередь не бросала бы клеймящего обвинения в коммунизме как более передовым представителям оппозиции, так и своим реакционным противникам?.. Раймонд снова икает, старается, но никак не может нормально вдохнуть. Не спеша поднявшийся Архип зажимает ему нос и рот – держит крепко, пальцы тонут в мясистом лице. Раймонд старается вырваться, но сладить с этим чернобородым патриархом не смогли бы и несколько мужиков вместе взятые. – … четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… – бормочет Архип. На двадцати пяти он отпускает пленника. Тот хватает ртом воздух. Краснота волнами поднимается от шеи к лицу, теряется в светлых кудреватых волосах. Он скрипит зубами, и без того маленькие глазки превращаются в щелки и скашиваются к переносице. С большим трудом ему удается сдержаться. Словно ничего и не произошло, Архип приносит из кухни кружку холодной воды и ставит на стол. Эдисон успокаивающе машет жениху и пытается продолжить с того места, на котором был прерван, но старый деревенский староста кидает на него предостерегающий взгляд. – Так-так, добрый человек, – говорит он на русском. – О девушке речь, да? О Серафиме? – О Серафиме, да, – отвечает Раймонд. Глоток воды возвращает ему уверенность, об икоте уже забыто. – Так и надо говорить, а то вы о каких-то телушках да кобылках… Чего с нами, простыми людьми, крутить-то… У девицы спросили? Нет? Ну да, можно и так, можно и так… Архип смотрит в окно. Из него виднеется озеро, над которым из темно-лиловых туч уже слышатся первые раскаты грома. Эдисон Васильевич озабоченно следит за начинающейся грозой – ай-яй-яй, угораздило же время выбрать. – Вообще-то, у нас… вот… так принято, что поздно вечером приходят, – добавляет Архип, будто прочтя его мысли. – И березка ни к чему… Теперь вся деревня ожиданием взбудоражена. Раймонд краснеет, но выговаривает почти спокойно: – Так ведь у меня… советчик был… специалист в этом деле. Архип отмахивается. – Ну, женишок, я тебе «нет» говорить не стану. Ты достойный человек, будешь здесь жить у озера, познакомишься со всеми, тебя оценят. И нужды твой дом знать не будет, сможешь жену прокормить и детей одеть, выучишь их, чтобы на тяжелой работе не надрывались… Так ведь? Ну, тогда твое дело верное. Раймонд не может поверить, что все решилось так просто. Уголки рта сами собой дергаются в улыбку. – Исидор! – громко зовет Архип. Один из средних сыновей входит в комнату, смотрит на отца и исчезает ненадолго, вернувшись с бутылкой водки и тремя рюмками. – Значит, так, уполномоченный, ответ должна дать Серафима. Хочешь, говори с ней сам, хочешь – поговорю я. Архип вытаскивает из бутылки пробку и наливает полные рюмки. – Так как, решил? Жених беспомощно оглядывается на Эдисона. Тот перебирает пальцами, словно и не видит. – Может, лучше… если вы сами, – говорит Раймонд. – Война не обучила разговаривать с женщинами. – Да и мы так же, куда нам. Прежде узнаешь, где живет бабушка леща, чем поймешь, как и о чем думает женщина. Будем здоровы! На улице громыхает и сверкает уже не на шутку. Призрака, что бродит по Европе, при прощании больше не поминали, но и ночью Раймонда не перестает терзать вопрос: его и впрямь лечили только от икоты или хотели ему что-то сказать? Хуже всего, что едва тяжелеют его члены, как сразу сотрясает дрожь – да, это тикают настенные часы, это погромыхивает удаляющаяся гроза… Но кто сказал, что призраки бродят беззвучно? Он открывает окно, набирает полные легкие весенней свежести. На востоке на небе появилась голубая полоса, и вот уже самый усердный местный петух оглашает деревню первым звучным криком. * В доме возле пристани после ухода гостей никак не наступит покой. Сверкают молнии, шумит ливень. Хорошо хоть скудный улов успели вынуть из коптилен – такой дождь затушил бы любой огонь. Арабский жеребец Исраил, испугавшийся грозы, с выпученными от ужаса глазами мечется по загону. Мужчины по очереди ходят сторожить его. Возвращаются мрачные, вымокшие до нитки. – Ой, Дева Мария, Матерь Божья, какое предзнаменование! – причитает в отчаянии бабка Акулина. – Хорошее предзнаменование, матушка, хорошее! – спокойно говорит Архип. – Молния очистит воду, пойдет рыба… и не так, как вчера, – три плотицы в четыре ряда. Долгое время в доме обмениваются лишь короткими фразами по делу. Затем Архип и Серафима вдвоем выходят на двор, не обращая внимания на дождь, идут к бане и садятся в низком предбаннике. В котле предбанника варится пойло, им лакомятся и сотни мух. Когда мушиный писк становится невыносимым, Серафима поднимает глаза. Они сухие, серьезные. – Как же вы меня так! Еще и такому!.. – Какому – такому? – удивленно вскидывается Архип. – Первый же посватавшийся, да, это правда… но посмотри на наших парней – почти все выбрали себе кого-нибудь. Скоро в деревне только и будет слышно, как бубенцы заливаются! И сколько девиц вытрут слезы, когда мимо окон молодые проедут в упряжке с белой лошадью – ох, красиво, а у меня-то почему ничего? – Батюшка, но вы только подумайте, кто он… подумайте, что сейчас творится и что раньше творилось! Впервой, когда пришел, – где радио, сколько штук, почему такое – еще хорошо, что солдат с собой не привел! – Ну, а нынче пришел с этим Эдисоном. Он ведь эстонец – мы живем по-своему, они по-своему. Что теперь с нас взять, все лишнее отдано. – И я… я что – последняя лишняя вещь в доме? – в отчаянии вскрикнула Серафима. – Ох, была бы матушка жива, она бы меня!.. – А вот это ты зря, не надо бы… – жестко говорит Архип. – У нас так заведено, что один в доме хозяин, один решает. Он медленно выходит на двор, где громыхание небес передало бразды правления монотонному шуму дождя, шуршащему в листве. Даже запахи лошадиного загона очистились и стали прозрачными, смешались с жизнетворным духом растений и земли. Ну что ж, думает Серафима, рано или поздно это должно было произойти, случилось у других, случится и у нее. Прав ведь батюшка, надо жить, и никто не проживет за нас нашу жизнь. Пусть будет так, но ведь деревенские парни даже и думать не смеют о том, чтобы в зятья к Архипу проситься. И чем дольше сидит Серафима на лавке в предбаннике – комары и кормящиеся из котла мухи, обсидевшие беленую теплую стенку банной плиты, нисколько не мешают ей, – и смотрит через открытую дверь в светящуюся ночную тишь, тем сильнее крепнет в ней мысль полностью не отдать себя, а взять с собой в будущую жизнь хоть одну настоящую тайну, прежде, чем не станет слишком поздно. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ 1946 Не пьяны эти люди, как вам показалось: еще только девять часов утра. Деяния апостолов 2:15 Красные Горы видны только тем, кто идут с моря. Те, кто идут с моря, никогда не задумываются о том, что, в сущности, это озеро, пусть и небольшие глубины которого, острые волны и своенравный лед требуют ежегодных человеческих жертв. Вдоль высоких обнажений красного песчаника тянутся привычные для Причудья деревенские улицы. Где-то выгоняют коров, квохчут куры, всё – как везде, тем не менее здесь есть поселок, получивший права города, издавна именуемый Красными Горами. Эстонцы называют его просто Калласте13. За извилистой речкой высокий берег начинает снижаться. В небольшой бухте – лодочный порт, мастерская и торговый двор с холодильным погребом, где раньше скупали рыбу. Теперь здесь развевается красный флаг. Говорят, что скоро будет построен новый рыбопромышленный комплекс, но пока на лето даже не заготовлено льда. Хмельные мужики смолят большую моторную лодку. По виду сразу понятно, что многие из них заозерные иммигранты, русманы, как их называют за глаза. Пимен и Меркул привязывают к причалу свою лодку. И хотя у обоих руки давно привыкли к веслам, ладони все-таки горят. Сдвинув шапки на затылки, юноши с двух сторон берутся за ящик с копченой рыбой. Стараясь шагать чинно и благородно, они направляются к центру городка, где уже сотню лет располагается рынок. Вдоль дороги растут пыльные, еще не полностью отцветшие кусты сирени. Хочется запалить цигарку, перышком пропорхнуть через песчаные улицы, поболтать с женщинами и девицами, что вывешивают на веревки белье, кормят кур, достают из колодцев ведра с водой. Побродить, посвистывая, без цели и желаний. А домой вернуться только утром, это в лучшем случае. Или, может, вовсе развернуться? Взять лодку и подняться вверх по озеру! По ту сторону Красных Гор находятся Кодавере и Омеду – тамошние светловолосые девушки-эстонки поначалу встречают надменно и холодно, но вот добыть бы где мандолину, побренчать, попеть! В порту Омеду якобы затоплен немецкий флот – так говорят, но сам Меркул этого не видел. А по другую сторону от Омеду вытянулись длинные староверские деревни и городок Чёрный Посад – оттуда в старину было принято брать невест и оттуда же прибывали бедовые парни, задиристые и в любой момент готовые к драке. Война в какой-то степени усмирила все стороны, тем более что у многих там есть близкие и дальние родственники. Вот бы поехать туда, посмотреть, как люди живут, о чем говорят. Да мало ли чего хочется, но отцовы наказы нарушить страшно, тем более что кое-какой свой интерес тоже намечается. Добравшись до центра, юноши испытали разочарование. Зря торопились – не перекинулись шуточкой ни с одной девушкой, не заставили покраснеть ее под шаловливым взглядом. И до чего же тошно осознавать, что в такой день раннего лета придется торговаться, искать то да сё. И чего тут слоняться, лелеять надежды, если даже махорки нет на самокрутку. Лавки, аптека, дом ветеринара, полицейский участок и множество важных зданий сгорело, среди остатков стен торчат лишь печные трубы. Жизнь, что бурлила на базарной площади, угасла, оскудела, ограничена теперь лишь самым необходимым. Нет здесь больше таинства городских товаров, радуги пестрых шарфов, ножей с резными рукоятками и блестящих блесен – всего того, что с детства запало в память Пимену и Меркулу. Никто не предлагает кур заморских пород и кроликов, исчезли барышники-цыгане с лошадьми, не видно икон и тонких восковых свечек. С десяток продавцов рыбы от скуки то и дело подходят к воняющему затхлостью убогому барахлу, которое коробейники разложили на базарных прилавках. Один хуторянин в старомодных холщовых одеждах продает мед в сотах. – Опоздали, – говорит Пимен, понурив голову. – С самого утра еще был кто-нибудь, а теперь… – А ты бы шибче налегал-то – весла не макароны, пополам не треснут, – недовольно бурчит Меркул. – Да я бы и налег, – бахвалится Пимен. – Да боялся, что загоню тебя до смерти. Не будет у нас никакого праздника, так и войдем в возраст… – У него совсем пропало настроение, даже цапаться неохота. Нет в Чёрных Горах большого спроса на рыбу. Да, война унесла многих мужиков, но все-таки находится какой-нибудь родственник или хороший знакомый, который по доброте душевной нет-нет, да и подкинет рыбки на пропитание. Больнее всего катаклизмы ударили по «тонкой кости», по тем, кто сами рыбу не ловят, а за покупку могут заплатить только деньгами. Еще в немецкое время их было достаточно, а теперь вон сколько таких – кружат по рынку жалкие старушонки с узлами, завернутыми в платок, или с пучком зеленого лука для обмена за товар. Пимен вздыхает, Меркул сплевывает наземь. Святой Николай свидетель – нет здесь сигов лучше и краше, чем у них! При еде надо быть осторожными с тонкими косточками, идущими от хребтины, но мясо… Оно наполняет рот нежным копченым вкусом, оно в меру жирное и в меру легкое, упругое, как стан юной девушки, сочное, как яблоки белый налив в последнюю неделю августа. Нашелся бы какой умный человек и заплатил хоть бы и деньгами за эту чудо-рыбу, а еще лучше, если сахаром и мукой – как иначе справить день рождения, случайно выпавший у обоих на этот самый день начала лета? Но как здорово отмечать такой день вместе с другом!.. Ведь нельзя сказать, что Пимен и Меркул – одно и то же имя, или Олимпий то же, что Еремей или Варлаам, однако именины все вместе справляют. Надежда начинает окончательно угасать, да она и не просыпалась по-настоящему, но тут подъезжает запыленная «эмка»14, выпрыгивает шофер и с почтением распахивает дверцу. Выходит советский офицер, оглядывается, останавливается рядом с Пименом и Меркулом. – Ну и как рыбка? – Лучше всех! – отвечает Пимен и сам удивляется, как ладно это у него выходит. Офицер спрашивает о цене. Не обратив внимания на предостережение во взгляде Меркула, Пимен заламывает приличную цену. Приподняв правое плечо, офицер лезет в карман. Заметно, что левой рукой он владеет с некоторым трудом. Шофер переносит ящик с рыбой на переднее пассажирское сиденье, и секунду спустя машина рвет с места. – А ящик? – восклицает Меркул. Пимен молчит. – Послушай, а кто это был? Маршал, что ли? Погоны золотые, без просветов… – Откуда я знаю! Лучше поищем сахару. Но чуда не происходит – не помогают и хрустящие купюры. С большим трудом юношам удается выторговать у одного мужика с бегающими глазками пару кило леденцов. Конфеты они на глазок делят на две части и заворачивают в газету. Хуторянин, у которого они на сладкое покупают мед в сотах, не роняет ни словечка. Еще удается разжиться гречневой крупой, очень плохо очищенной от черной шелухи. Под развесистой липой потягивают самокрутки местные босяки. Шуршит листва, блики света играют в пыли и пробегают по любопытным лицам. Меркул набирается духа и обменивает купюру на табак. Пимен, не вынимая из кармана, пересчитывает деньги и с колебанием протягивает часть босяку. Еще прежде, чем они успевают отойти, тот тычет рукой в сторону кустов сирени, за которыми начинается переулок, и подмигивает. В кустах, под трухлявой колодезной крышкой полулежат бутылки с мутной жидкостью, плотно заткнутые бумажными пробками. Оборванец предлагает попробовать – самогонный дух бьет в ноздри, вышибает слезы из глаз. Цена, которую называет босяк, кусается. – Ну что, берем? – спрашивает Меркул. Пимен машет рукой и отходит. – Да стой ты – праздник ведь! – И чего приспичило, отдашь черту душу, еще и приплатишь за это, – сердится Пимен. – Конечно, тебе что… а мне девятнадцать!.. – Ладно, делов-то… Что, я не прав? Разобиженные друг на друга, они шагают к порту. На полпути Меркул разворачивается и топает назад. Пимен бежит за ним, хватает за плечи. Ватага ребятишек, гоняющая полусдувшийся футбольный мяч, с любопытством замирает: вдруг да полетят сейчас на землю шапки, подерутся чужаки, будет драка – все развлечение в этот тягучий и скучный день. Вот уже толкаются со злостью, один поднимает руку, но быстро ее опускает. – Слушай, мы ведь курнуть забыли, – говорит Пимен, вытаскивая на свет божий пакет с махоркой. – Давай моего табачку. И тогда видно будет, может, и правда… – Эдисон Васильевич!.. Эдисон Васильевич!.. Деревенскому дурачку Онисифору приходится пробежать за мотоциклом с десяток метров, прежде чем председатель тормозит. – Ну, что у тебя? – Уважаемый товарищ Эдисон Васильевич, – торжественно начинает Онисифор. – Имею, значит, желание заявление сделать! Онисифор стоит навытяжку, руки плотно прижаты к бокам, на лице блаженная улыбка, после каждого слова по сторонам брызжет слюна. Морщась от брезгливости, Эдисон замечает на лацкане дурачка пятиконечную звезду неправильной формы, которую тот самолично вырезал из жестяной банки – уж не фашистские ли консервы? На шее повязана красная лента с заостренным как у галстука концом. В переполняющем его искреннем энтузиазме Онисифор готов искоренять кулаков, строить школы и дороги, выловить из озера всю рыбу, пройдясь по нему гигантским тралом, осушить болота и с песнями выполнять нормы по зерновым, чтобы, позванивая орденами, шагать потом в колонне праздничных парадов. Эти мысли втемяшились ему в голову после посещения красного агитационного собрания, на котором он неоднократно пытался взять слово, но никто не хотел его слушать, слова не дали. В результате сам Эдисон Васильевич, не подумав о последствиях, объявил, что выступать могут только члены партии. Онисифор покашливает, прочищая горло, и выпаливает: – Желаю вступить в ряды коммунистической партии! Да здравствует власть рабочих и крестьян! Да здравствует наш вождь, друг и учитель товарищ Сталин! Впредь во имя светлого будущего нашей коммунистической родины! Смерть фашистам! Мотоцикл затарахтел и уехал. После услышанного Онисифор застывает в неподвижности, до него никак не доходит, что ему сказали, ибо даже от самого счастья отказаться легче, чем от прекрасной мечты о счастье, которая, как божественный облачный столп, манит к горизонту жизни, какой бы грязью ни был устлан путь. Вскоре деревенский дурачок начинает беспокойно метаться туда-сюда, наконец, между серыми покосившимися заборами сворачивает на тропинку, по которой в теплое время года ребятишки бегают купаться. В камышах прячется большой камень. Онисифор садится на него, судорога отпускает, мышцы лица расслабляются, и теплые слезы, смешанные с соплями, фонтаном брызгают из глаз и из носа. Долго плачет Онисифор, часто вскакивает, дико оглядывается вокруг, добегает до воды и возвращается назад. Так, значит, в партию не просятся, в нее зовут? Как мог Эдисон Васильевич сказать, что он, Онисифор, пока не дозрел? Вот же, у него и звезда на груди! Словно серая дождевая туча заползает под эту звезду, наполняет грудную клетку пронзительной тревогой. Кто-то наговорил на него, это точно! Кругом так много недоброжелателей, заспинных насмешников! Онисифор начинает успокаиваться, блуждающий взгляд стекленеет, слезы высыхают, только трясется нога и ходуном от плеча к плечу дергается голова. Он знает, что обида искупается только местью – понять бы только, кому мстить. Дом предполагает наличие в нем сразу двоих, мужчины и женщины. И пусть Сергей Васильевич у старухи Глафиры всего лишь нахлебник, хозяйство ее заблестело, как шерсть хорошо откормленного бродячего кота. Крыша покрыта толем, окошки заново остеклены. Из банной трубы поднимается дымок. При помощи мужских рук старушка наладила хорошие грядки, как и положено, – высокие и длинные, зеленеющие стрелками лука. Подперты и выпирающие из стен маленького хлева балки, и, словно узнав об этом, радостно хрюкает единственная свинья, набирает вес и растет, знай, корми. Сергей подзывает курочку: – Тяпа! Тяпа! Тяпа! Он достает из висящего на стене мешка пястку зерна и кидает на землю. – А чего кличешь так? – спрашивает Эдисон Васильевич. – Ну, звалась так одна собачонка, там наверху, – машет рукой Сергей Васильевич в сторону севера. – Ты что, собачьей кличкой курицу назвал? – Ну да, она у меня первая, а собаки у нас и нет. Курица эта очень на собаку похожа. Тяпа-Тяпа! Видишь, откликается, идет, можно даже погладить ее. – Сергей протягивает свою короткую волосатую руку и пытается погладить курицу. Та ведет себя как все куры, пугается, отскакивает на пару шагов, у самой только одно на уме – на земле лежит то, что можно поклевать. Эдисон достает из-за пазухи бутылку. – Примем по маленькой? Вообще-то он не большой любитель спиртного, пьет спокойно, знает меру, но сегодня какое-то особенное чувство нахлынуло, захотелось с кем-нибудь посидеть, поразмышлять вместе. С Раймондом не особо получается, а вот Сергей – он тоже с другого берега, почти свой человек. Старуха Глафира находит рюмки, отмывает – они разнокалиберные, одна намного больше другой. Мужчины пьют по очереди: большая, маленькая – меняются, маленькая, большая – меняются. Глафира приносит вчерашнюю вареную картошку, посыпанную сверху зеленым лучком, ставит на скамью между ними разделанного копченого леща. – Вот ты, Сергей, в людях понимаешь… Так скажи мне, – говорит Эдисон Васильевич, – что с Онисифором делать, ну ты знаешь, с этим… таким?.. – А зачем с ним что-то делать, пусть себе живет. – Нет, я не о том. Конечно, пусть живет, только он хочет… Активный больно, в партию рвется. Видел, самодельными медалями себя обвесил? Коммунист. Поедет кто случаем мимо, неизвестно, как поймут… А то вдруг да и пойдет, куда следует, да наговорит, что в голову стукнет. – Эдисон вздыхает. – Да не волнуйся ты из-за него. Не забрали немцы, не заберут и наши… Кто его слушать-то станет – всем ясно, что к чему. Говорят, он несчастный человек, проклятие на нем. – Какое там проклятие… чокнутый просто, – отмахивается Эдисон. – Нет, я вот… хоть и коммунист, но считаю, что проклятие – дело серьезное. Рассказывают, что была тут в старину церковь. Была и сгорела. Начали собирать всем миром деньги, чтоб новую построить, а прапрадеда Онисифора выбрали доверенным лицом. Хороший был человек, а поехал в город за жестью для крыши и почему-то запил там. Пил долго, пока не раскаялся. Не свои ведь деньги пропивал, церковные. Пришел грех замаливать, а от денег только половина осталась – батюшка, наставник ихний, предал анафеме его и весь его род до четвертого колена. Онисифор как раз четвертое колено, возможно, дети его и были бы нормальными, да кому охота от такого детей иметь. У Глафиры спроси – так говорят. Эдисон Васильевич задумчиво наблюдает за курицей, копошащейся теперь в другом конце двора. У него внезапно возникает чувство, что делиться с деревенскими своими заботами – пустое дело. Говорят, говорят – это слово он слышит здесь постоянно. Понятно, деревенские нравы. А он все-таки почти городской, из-под Старой Руссы, родители трудились в водолечебнице, были людьми прогрессивными, отсюда и его имя. Он остался на сверхсрочную службу, другой работы не знал и до женитьбы еще не дозрел – в армии все было конкретно, на войне – тем более. А тут разговоры, слухи, даже интриги… В лесу шатаются бандиты, их поддерживает живущий вдали от озера народ, который говорит на непонятном языке. Надо наводить порядок, жить по-людски, но иногда кажется, что наряду с выполнением нормативов, рыболовством и даже с организацией врачебной помощи, наряду с отданными суровым голосом приказами, гораздо большее значение имеет то, что и как о тебе думают. Если просто раздавать приказы, деревенские вроде и подчиняются, но только повернешься спиной – словно кулаком в воду ткнул, круги сначала расходятся и сразу бесследно исчезают. Но сверху спускают предписания, надо держать нос по ветру, нельзя вожжи ослаблять. Первого послевоенного волостного старшину, если официально, председателя райисполкома, предшественника Эдисона, забрали и увезли – за недостатки в идеологическом воспитании и возможную связь с бандитами. Эдисон после него вычистил кабинет и жилище, повыбрасывал пустые бутылки, осколки стекла, объедки – везде была грязь вперемешку с бумагами. Постельное белье пришлось сжечь – кровать оказалась заблеванной, подушка и одеяло сплошь в обугленных дырках от курева. Из-за угла хлева появляется оправившийся Сергей Васильевич. Председатель сидит, опершись щекой на руку, и думает свою тяжкую думу. – Послушай, командир, а знаешь, какая забота меня гнетет? Таракана я убил в сорок четвертом… Эдисон вздрагивает, вопросительно смотрит на него. – Убил, значит, а теперь он является ко мне во сне… Председатель недоуменно трясет головой. – Нет, ты послушай, командир… Является, значит, этот таракан, стоит на углу стола, а стол такой, складной, для военных походов… и вот он стоит с хлебной крошкой в лапах, смотрит с укором и спрашивает – а можно сверху маслицем намазать? – Э-э-э? Сержант Сукшин, что вы такое несете? – Такая вот история… Говорят, таракан может много недель жить без головы, потом помирает с голоду. А есть люди, всю жизнь живут так, будто и нет у них головы. Отвлекающий град дурацких шуток прогоняет из души Эдисона Васильевича сгустившиеся там мрачные тучи. Хоть и глупо смеяться над ними, но он с облегчением выдыхает и улыбается. Выпятив подбородок, шутник разливает по рюмкам последние капли. Славно звякает стекло, легко проскальзывает в глотку чистая монопольная водка. – Азуник15, – вдруг с небольшим акцентом произносит на эстонском Сергей Васильевич. – Что-что? – Да слышал я, что эстонцы их азуниками называют, – поясняет Сергей Васильевич, поднимая бутылку. – Эстонский начал учить, вот, послушай: «Се он муллэ казулик, ку он таскун азуник»16. Не было в этих краях обычая пить что-либо кроме воды. Пару сотен лет назад самые убежденные отвергали даже чай, но теперь в каждом доме свистят самовары, как маленькие адские котлы. Чай одновременно возбуждает и успокаивает, но так устроен человек, что стоит дать ему палец, как он тут же хочет целую руку. Небольшие земельные наделы, изменчивый и опасный рыбный промысел, долгие дни вдали от дома на летних строительных работах – ни начала, ни конца всему этому не видно, вплоть до смертного одра. В глубинных деревнях рядом с церквами открылись кабаки, Алатскиви и Кооса – не исключение. Производство водки выгодно любой власти, хоть царской, хоть президентской, хоть во главе государства будет стоять фюрер или генералиссимус. Невозможно запретить мужику пить, когда первый же добрый глоток отгоняет заботы и прогоняет из души холод, чего никогда не могло бы добиться и целое озеро воды, будь там хоть чайный лист заварен, хоть что хочешь. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=44814987&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.