Тишина осязаема - скатанным войлоком укрывает осколки вчерашних истерик. Наступившее утро безжалостно. Волоком что-то вроде тебя - из холодной постели тащит снова и снова чужими маршрутами: от стены - до окна с примелькавшимся видом безответного ясеня. Сыплет минутами вперемешку с листвой. Не стихает обида. Отпечатками лба чье-то небо запятнано

Как много событий вмещает жизнь

-
Автор:
Тип:Книга
Цена:418.95 руб.
Язык:   Русский
Просмотры:   10
Скачать ознакомительный фрагмент

Как много событий вмещает жизнь Александр Сергеевич Дзасохов Наш XX век Большую часть жизни А.С. Дзасохов был связан с внешнеполитической деятельностью, а точнее – с ее восточным направлением. Занимался Востоком и как практический политик, и как исследователь. Работая на международном направлении более пятидесяти лет, встречался, участвовал в беседах с первыми президентами, премьер-министрами и многими другими всемирно известными лидерами национально-освободительных движений. В 1986 году был назначен Чрезвычайным и полномочным послом СССР в Сирийской Республике. В 1988 году возвратился на работу в Осетию. В 1998 году избран Президентом Республики Северная Осетия – Алания. В этой книге автор постарался передать многое из того, что лично пережил, продумал за несколько десятилетий и чем захотел поделиться с широким кругом читателей, с новым поколением политиков. Александр Сергеевич Дзасохов Как много событий вмещает жизнь © А.С. Дзасохов, 2019 © «Центрполиграф», 2019 Зачем нужны воспоминания XX век вместил в себя огромное количество масштабных политических событий. Историческое время было заряжено на космические скорости, практически каждое поколение моих соотечественников за свою жизнь прошло через несколько политических эпох. Немногим более ста лет назад существовала Российская империя. Родившиеся в ней люди оказались современниками революций и мировых войн. В XX веке при жизни двух-трех поколений была создана и сформировалась мощная мировая держава, СССР. В результате событий, подобных политическому землетрясению, держава распалась, на ее месте возникли новые молодые государства. Каждой эпохе соответствовало собственное мировоззрение, собственная политическая культура. Воспоминания пишутся, чтобы сохранить историческую память и преемственность, взять в настоящее то, что служило национальным интересам, не перечеркивать каждую страницу истории. Такое желание стало одной из причин, побудивших меня написать эту книгу. В тумане повседневной конъюнктуры, а политику он покрывает часто, много ошибочного, не выдерживающего проверки временем. События и люди становятся гораздо лучше понятны, когда пыль истории осядет, прожитая эпоха завершится. Поэтому политику, оценивающему факты, к которым он лично причастен, которые имеют большое значение не только для прошлого, но и для настоящего, крайне важно «зажать» себя, удержаться от одностороннего, а тем более от тенденциозного взгляда. Только тогда картину происшедшего в его изображении можно считать неискаженной, а предпринятый анализ – относительно полным. Трудно сказать, достигал ли когда-нибудь кто-то из политиков такой беспристрастности. Но это не означает, что к ней не надо стремиться. В этой книге я пытаюсь сделать это по мере возможности. Размышляя о событиях прошлого, я не ограничивал себя только документальными, официальными источниками. Разумеется, охватить всю палитру фактов было невозможно. Книга во многом автобиографична, основана на личных впечатлениях. Человек и политика. Какой смысл я вкладываю в эти слова? Человек может реализовать себя в разных областях. В науке или литературе, технической мысли или экономической деятельности, военном деле или врачебном искусстве. Политика – одна из таких областей. Это серьезная профессия. Хотя она обладает огромной спецификой, здесь тоже есть свои профессионалы и дилетанты, мастера и приспособленцы. В политику можно попасть случайно, в результате стечения обстоятельств, а можно прийти в молодости, обдуманно, с увлеченным настроем, и уйти уже в почтенном возрасте. Я часто размышляю о том, как сложились судьбы политиков моего поколения. Тех, кто вышел из «советской шинели», прошел через комсомол, был членом КПСС, а потом окунулся в бурную политическую жизнь эпохи перестройки и последующих лет. Многие уже написали свои мемуары. Никогда не выступал в качестве судьи, но мне кажется, что лучшие из них те, где рассказ о минувших событиях не пытаются вести на языке сегодняшнего дня, не подменяют достоверность истории ее более поздними политическими оценками. Убежден, что нельзя при подведении жизненных итогов бросать камни в прошлое. Возможно, в этом есть некоторая привлекательная театральность, но нет правды. Образно говоря, все мы, политики, сформировавшиеся во второй половине прошлого века, ответственны за то, что было вчера. Но мы ответственны и за то, чтобы объяснить это «вчера» более молодым поколениям. В этом заключается наша сегодняшняя ответственность. Иначе разрушается преемственность, общество рискует оторваться от исторических корней. Прошлое должно служить настоящему. Россия XXI века должна использовать отечественные знания, накопленные в веке XX. Многие представители моего поколения, имевшие богатый политический, управленческий, хозяйственный опыт еще советской эпохи, за это время сменили по пять-шесть партий. Для меня же, как и для некоторых других, это было невозможно, как невозможно за одну человеческую жизнь прожить пять-шесть биологических жизней. Думаю, для настоящего политика существует одна главная партия – партия судьбы страны, партия народа. И чтобы состоять в ней, необязательно перепрыгивать из одной политической организации в другую. Часто утверждают, что политика – дело грязное. После полувекового нахождения в политике, когда подходит время подведения итогов, я бы не спешил с односторонними обобщениями. Как в музыке или на полотне художника, здесь надо видеть разные тональности и оттенки. Я бы сказал, что политика – дело нужное. Но при этом очень ответственное и содержащее в себе огромные риски. Как для самого политика, так и для огромного числа людей, которые зависят от его решений, от его интуиции и понимания сути событий. Чем выше политическое положение, тем больше мера ответственности. И тем глубже политику надо вдумываться в происходящее. Как говорил один из семи мудрецов Древней Греции Биант, «думаю, затем действую». Многие годы я был связан с внешнеполитической деятельностью, а точнее – с ее восточным направлением. Занимался Востоком и как практический политик, и как исследователь. Изучал процессы, связанные с обретением бывшими колониями государственной независимости после Второй мировой войны. Работая в Советском комитете солидарности стран Азии и Африки, устанавливал контакты с руководителями государств, возникавших на этих континентах, с лидерами национально-освободительных движений. Впоследствии был назначен Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Сирийской Арабской Республике, которая для советской внешней политики являлась приоритетной страной на Ближнем Востоке. И все это время был в курсе того, что происходит на родине, жил прежде всего ее жизнью. Я полностью согласен с философом Джорджем Сантаяной, который писал, что «ногами человек должен врасти в землю своей родины, когда глаза его обозревают весь мир». Работая на международном направлении более пятидесяти лет, я встречался, участвовал в беседах с первыми президентами Египта – Гамалем Абдель Насером, Алжира – Ахмедом Бен Беллой, Гвинеи – Секу Туре, Танзании – Джулиусом Ньерере, Сирии – Хафезом Асадом, Кипра – архиепископом Макариусом, кубинским лидером Фиделем Кастро, президентом Франции Франсуа Миттераном, премьер-министрами Индии и Вьетнама Индирой Ганди и Фам Ван Донгом, Генеральными секретарями ООН Бутросом Гали и Кофи Аннаном, со многими всемирно известными лидерами национально-освободительных движений. В этой книге хочу рассказать о них, о многих других политиках, с которыми встречался в течение жизни в ходе рабочих поездок в более чем 70 стран. Вообще хочу рассказать о судьбе человека в политике. Освободительное движение колониальных народов выдвинуло целую плеяду ярких личностей, о которых говорится в книге. Вклад нашей страны в освободительную борьбу был огромным. Не увидеть эту историческую правду означало бы неоправданно недооценить роль советской дипломатии. Многие события, участником и свидетелем которых я был, произошли достаточно давно. Понятно, что в ходе работы над рукописью надо было освежить в памяти точные даты, иногда имена действующих лиц. Что делать? Получил согласие Министерства иностранных дел просмотреть написанные мною три, а иногда четыре десятилетия назад шифротелеграммы из столиц зарубежных государств – Гаваны, Каира, Бейрута, Дамаска, Луанды, Дели и других. Сотрудники Архива МИД (это настоящее сокровище) подобрали все, что меня интересовало. Несколько дней работы. Просмотрел тексты. Казалось, прочитал, уточнил. Но нет. На память приходят эмоционально окрашенные воспоминания. Чувства – как после долгого полета в прошлое. В конце 1980-х годов моя работа на внешнеполитическом направлении дополнилась активным участием во внутриполитической жизни СССР и современной России. Я оказался во главе областной партийной организации КПСС в Северной Осетии, откуда родом, где вырос и получил образование. Затем снова попал в Москву, был избран председателем Комитета по международным делам и членом Президиума Верховного Совета СССР, а позже членом Политбюро и секретарем ЦК КПСС. После распада СССР потребовалось многое осмыслить и проанализировать, с тем чтобы определить сферу своей будущей деятельности. Я делал это в увязке с собственным пониманием интересов государства, его судьбы. Поэтому значительная часть книги содержит анализ и оценки сложных процессов и событий того времени. У молодого поколения нет опыта, связанного со словами «перестройка» и «гласность». Но каждый человек более зрелого возраста вспомнит сегодня, сколько надежд мы возлагали на придание СССР нового ускорения, соответствующего глобальным изменениям. Сколько скал и подводных рифов приходилось обходить для того, чтобы обновленный СССР, оставаясь единым, мощным государством, сохранял и приумножал закладываемый в него потенциал обновления. Но тайной за семью печатями для многих является детально разработанный, но так и оставшийся не реализованным проект программы КПСС. Оглядываясь назад, спрашиваю себя: была ли неудача тех начинаний предопределена? Не могу ответить на этот вопрос утвердительно. Советский Союз имел реальный исторический шанс стать мощной демократической державой, объединяющей значительную часть народов Евразии в единую многонациональную общность, гармонически сочетая их экономические, культурные, социальные, политические интересы, упреждая разрушительные конфликты. Думаю, в этой книге содержится хотя бы часть ответа на трудный вопрос, почему реальный ход событий оказался иным. Трудности исторического перехода были многократно усугублены несовместимостью личностей М. Горбачева и Б. Ельцина, взявшего курс на расшатывание устоев СССР. Перестройка двигалась с опасным превышением скорости. Реформирование общества порождало массу проблем, предвидеть которые заранее не мог никто. Предварительно выверенных, проверенных, апробированных практикой решений не существовало. В результате многообещающий реформаторский проект потерпел неудачу, произошла дезинтеграция СССР. Но значит ли это, что та эпоха останется потерянным временем? Считаю, что нет. Сохранился некий неуничтожаемый «генофонд» тех событий, общественных устремлений, идеалов справедливости. Прежде всего – результат духовный, морально-этический. Незримый, но реальный и чрезвычайно важный. Остался бесценный человеческий опыт. Эхо распада СССР оглушительно пронеслось по всей стране. Но особенно громким оно было на Кавказе. Здесь грохот разрушающегося государства как бы отразился от сотен горных вершин и обвалил на головы людей лавины бедствий. На поверхность вышли образы старых обид, породившие межнациональные конфликты. Всегда надо помнить и о том, что Кавказ является местом огромного числа народов, многие из которых пришли из глубины веков. С этим связано этническое, конфессиональное, языковое культурное разнообразие Кавказа, которое с особой силой проявляется в периоды крупных политических перемен. Каждый крупный политик – выходец с Кавказа получал тревожные сигналы со своей исторической родины. Во всегда успешном Азербайджане за короткое время воцарилась атмосфера неопределенности, экономического и социального кризиса. Пришедший к власти в Грузии Гамсахурдиа спровоцировал кровавые конфликты в Южной Осетии и Абхазии. Критическое положение сложилось на Северном Кавказе. Именно поэтому важная часть книги посвящена оценке событий того сложного времени, делам и судьбам кавказских политиков. Трудный путь к сохранению территориальной целостности на Юге России и очевидные результаты большой стратегической задачи стали важной вехой современной истории. Я создавал наброски к этой книге несколько лет и за это время мог видеть, как меняются общественные взгляды и настроения в России и в мире. После распада СССР, политических изменений в странах социалистического содружества многие пытались представить дело так, будто бы закончился негативный период истории и начинается эра благоденствия. Но «конца истории», о котором в то время писал Фрэнсис Фукуяма, не произошло. Ни в нашей стране, ни где-то еще. Жизнь оказалась намного сложнее. Но резервы для движения вперед большие. На первое место ставлю сосредоточение государственной политики и политической воли на выстраивании добрососедских и взаимовыгодных отношений с государствами и народами соседних стран, с которыми нас связывает история и советская эпоха. Сегодня можно наблюдать, как под влиянием изменений в экономике, культуре, настроениях людей общественная мысль снова разворачивается в сторону поисков более справедливого общественного устройства. Это одновременно происходит во многих частях мира. Хотелось бы, чтобы эти процессы стимулировали возрождение левой общественно-политической мысли, но не поверхностной – радикальной и баррикадной, а по-настоящему глубокой, основанной на извлечении уроков истории и научном знании. К сожалению, в наши дни весьма остро ощущается недостаток глубоких научных исследований общества. В последние годы общественные науки почти перестали подпитывать оригинальными, глубокими идеями и практических политиков, и само общество. Очень часто молодые люди, вступающие в жизнь, размышляющие о выборе профессии и будущей судьбе, не имеют целостной картины мира. Надо признать, что ни Интернет, ни другие высокотехнологичные инструменты передачи информации сами по себе создать такую картину не в состоянии. Поэтому нам, российским политикам, очень важно правильно использовать огромные возможности, предоставляемые информационной революцией. В том числе и для того, чтобы обеспечить подключение нашего общества и нашей политики к общемировым, общеевропейским общественно-политическим дискуссиям. К сегодняшнему дню человечество накопило колоссальный потенциал политического опыта. Можно назвать десятки, сотни имен политиков мирового масштаба, которые прошли все ступени своей профессии от начала до конца. Я имею в виду вышедших в отставку лидеров государств, особенно тех, кто добился значительных политических результатов. Как писал Гегель, «сова Минервы, богини мудрости, вылетает в полночь», то есть тогда, когда политическая жизнь с ее борьбой, достижениями и неудачами уже прожита и наступает время познания истины. Поэтому, думаю, должен существовать регулярно, допустим, два раза в год собирающийся мировой политический клуб, состоящий из таких людей. Они уже не скованы текущими политическими обстоятельствами и обязательствами, поэтому их дискуссия о событиях сегодняшнего дня будет свободной, а голос прозвучит авторитетно. Много раз я бывал на отечественных форумах, которые можно считать прообразом такого клуба, принимал участие во встречах бывших лидеров государств Азиатско-Тихоокеанского региона, по приглашению бывшего президента Южной Кореи, лауреата Нобелевской премии мира Ким Де Джуна. Почему я с такой уверенностью говорю, что прошлый политический опыт важен для сегодняшнего дня? Ведь есть политики, которые так не считают. Им вчерашний день не нужен, ведь он уже прошел. В таком подходе заключена огромная ошибка. Политическая интуиция, аккумулированный опыт личности были и остаются нужными для задач и целей новых поколений. Завершая работу над книгой, особенно почувствовал, как стремительно отдаляется от нас время великого противостояния, охватившее конец минувшего века. Чрезвычайно насыщенные и, несмотря ни на что, удивительно ярко прожитые годы, полные борьбы, риска, зримых побед и, увы, неудач. Я старался передать многое из того, что лично пережил, продумал за несколько десятилетий и чем обязательно должен был поделиться с широким кругом читателей, с новым поколением политиков. Глава 1 Лабиринты большого противостояния Начало пути – награда судьбы Моя молодость прошла в Осетии, по обе стороны бурного Терека. Родословная семьи Дзасоховых происходит из селения Бад Алагирского ущелья, на границе между Северной и Южной Осетией. В календаре 1892 года, который я берегу как фамильную реликвию, сказано, что Бад основан в 1390 году, то есть является одним из ранних поселений в горной части Осетии. Моя же биография началась 3 апреля 1934 года. Я родился в семье потомственного железнодорожника Сергея Асабеевича Дзасохова. Мои школьные годы пришлись на послевоенную пору. Для нас, мальчишек, самыми выдающимися людьми были тогда фронтовики, прошедшие Великую Отечественную войну. Мы воспринимали их с таким же энтузиазмом, с каким в 1960-х годах наши сверстники относились к космонавтам. Нашим соседом по улице был Агубе Хлоев, фронтовик, полковник, служивший после войны на Украине. Он был политработником, заместителем начальника военного училища. Хлоев, как многие в те годы, ходил в военной форме, у него была окладистая борода, и он производил впечатление человека интересного и невероятно много знающего. Когда я был в шестом-седьмом классе, он часто встречался с нами, школьниками, стремился приобщить к чтению политической и исторической литературы, даже дал мне несколько таких книг. Я забирался на чердак и погружался в чтение, хотя мало что понимал в прочитанном. Казалось, что я соприкасаюсь с чем-то очень важным. Такова была романтика той эпохи. На формирование моего мировоззрения повлияла и художественная литература. Для меня и моих одноклассников существовал настоящий культ русского языка и русской классической литературы. Например, мы состязались в том, чтобы знать наизусть всего «Евгения Онегина», хотя в школе это не требовалось. Настоящим кумиром для нас был герой романа Этель Войнич «Овод». Мой одноклассник даже сделал себе шрам на щеке, чтобы походить на него. Тогда было модно наносить татуировки – этим мы стремились показать, что ничего не боимся, можем вытерпеть любую боль. Лунными ночами иногда совершали набеги на соседские сады, хотя те же фрукты росли в каждом дворе. Казалось, что такие поступки нас как-то закаляют. Мой отец, человек доброжелательный, наблюдал за всем этим и, осуждая мальчишеские проделки, старался развивать во мне любовь к литературе. Он брал для меня в районной библиотеке почему-то стихи Байрона, Лермонтова, произведения Шекспира. Отец работал начальником железнодорожной станции и гордился тем, что пошел по стопам своего отца, моего деда, который был машинистом. На семейном совете решили, что я, как старший среди пятерых детей, буду жить в основном у бабушки в г. Алагире. Отец постоянно находился в разъездах, но расстояния были небольшими, поэтому виделись мы часто. Помню, как вышестоящее начальство агитировало отца поехать учиться в Москву, однако он все время отказывался, поскольку хотел быть рядом с семьей, заниматься детьми. Он одинаково хорошо владел и русским, и осетинским языками. Коллеги-железнодорожники называли его Сергеем Петровичем. После того как отец вышел на пенсию, у него появилось больше времени, чтобы бывать на свадьбах, праздниках, других торжествах и, как водится в жизни, на похоронах. Я много раз слышал от земляков, что отец умел найти нужные слова и в радости, и в горе. Он был очень душевным человеком, пользовался огромным уважением всех, кто его знал. Моя мать, Тамара Уруспиевна, по девичьей фамилии Тебиева, имела среднее финансовое образование, работала несколько лет, а потом на ее плечи легла забота о детях и ведение большого домашнего хозяйства. Именно благодаря ей наш дом отличался особой ухоженностью и гостеприимством. К отцу приходили сослуживцы-железнодорожники, друзья из райкома партии, из местного исполкома – многие в гимнастерках, а кто-то и при оружии, поскольку война закончилась совсем недавно. В школе огромное внимание уделялось спорту и физической культуре. Наш военрук, капитан-фронтовик Иван Иванович, почти еженедельно организовывал десятикилометровый кросс. Иван Иванович пользовался среди нас непререкаемым авторитетом, как и те офицеры, которые ежегодно, ранней весной, на несколько дней приезжали в нашу школу, чтобы рассказать об армии и привлечь выпускников к поступлению в военные училища. Они не произносили патриотических речей, но своим присутствием в школе, рассказами о военных профессиях сумели убедить очень многих. Несколько моих одноклассников стали военными, служили потом по всему Советскому Союзу. Моей заветной мечтой было поступить в военно-политическую академию. Но этому не суждено было сбыться, поскольку сразу после средней школы в академию не принимали. В г. Орджоникидзе (теперь Владикавказ) находился знаменитый горно-металлургический институт цветных металлов. В 1950-х годах среди учебных заведений своего профиля он считался вторым по значимости после Московского геолого-разведочного института цветных металлов. В моем Алагирском районе, где сосредоточены богатые рудные месторождения, работали геологические экспедиции, так что представление о профессии геолога я имел с раннего детства. А потом и сам поступил в горно-металлургический институт. Лекции нам читал всемирно известный профессор Жуковский, один из лучших специалистов по алюминию; в институте работали Иван Остроушко, автор огромного количества учебников по горному делу, известные специалисты в области цветной металлургии Арон Давидсон, Алик Гуриев и Михаил Алкацев. Нам было у кого учиться. Первую свою геологическую практику я проходил на границе с Китаем, на юге Читинской области. Сначала поездом отправился из Орджоникидзе до Москвы, потом снова поездом восемь дней до Читы, оттуда на машине до станции Борзя и, наконец, пешком до геолого-разведочного лагеря. Хорошо помню те места, до сих пор в моем архиве хранится отчет об экспедиции. Преддипломная практика была на Кольском полуострове. Доехав до Ленинграда, пересел на самолет, летевший в г. Апатиты, а оттуда на вертолете добрался до места назначения. Овладевать профессией было очень интересно, передо мной открывались огромные пространства нашей страны, которые я изучал и вширь, и в прямом смысле слова вглубь. Но тяга к политике все равно дала о себе знать. Где-то на третьем курсе меня избрали секретарем комсомольской организации нашего института. Организация была большая – три тысячи человек. Сам вуз был многонациональным, здесь учились люди со всего Советского Союза, прошедшие разную жизненную школу – одни уже отслужили в армии, другие пришли со школьной скамьи. Институт был, как сегодня сказали бы, элитарным – студенты носили форменную одежду, получали повышенную стипендию. Не всем это нравилось. В городе было много хулиганов, местная шпана облюбовала для своих сборищ прилегающую к институту территорию. Нередкими были драки со студентами, в ход шло холодное оружие. Однажды хулиганы подкараулили и избили студента Женю Хорунжего, который шел со своей девушкой, отобрали часы. Тогда нашему терпению пришел конец. В апреле 1955 года мы сначала широко разрекламировали, а потом устроили в институте вечер танцев. Был выходной день, и со всего города съехалась молодежь. Тогда мы закрыли двери и устроили всем обстоятельную проверку. За вечер изъяли 27 финских ножей и столько же свинцовых кастетов. Попались даже дети некоторых наших преподавателей. Надо сказать, что в формах обращения с преступной шпаной мы себя не ограничивали, применили физическую силу. Это событие получило огромный резонанс. Комсомольцы избили хулиганов, хотя этого им никто не поручал. Расследованием занялся областной комитет партии. И первый секретарь обкома Владимир Агкацев, и секретарь по идеологии Билар Кабалоев, который непосредственно занимался изучением обстоятельств происшедшего, прекрасно понимали, что дальше терпеть хулиганство было нельзя. Но с другой стороны, мы как будто бы проявили самоуправство. Расследованием на областном уровне дело не закончилось. Делегация наших студентов по моему поручению и при негласной поддержке ректора института Сергея Игнатьевича Крохина срочно выехала в Москву. Ребята во главе с Евгением Лосем попали в приемную Председателя Верховного Совета СССР Климента Ефремовича Ворошилова. Его сотрудники позвонили в обком партии, запросили дополнительные материалы. Областные власти отнеслись к этой поездке неодобрительно. Но мы отстояли свою правоту. За ту апрельскую операцию некоторые наши студенты, в том числе и я, получили в подарок именные часы от министра внутренних дел РСФСР генерала Тикунова. После окончания института С.И. Крохин рекомендовал меня в аспирантуру. Огромного желания у меня не было, но к советам своего ректора я прислушивался. Однако вскоре меня избрали первым секретарем горкома комсомола, и я занялся этой работой, а одновременно на полставки оставался преподавать в институте. На работу в Москву я попал совершенно неожиданно. В командировку в республику приехал Владимир Григорьевич Шипунов, заместитель заведующего Организационным отделом ЦК ВЛКСМ. Он знакомился с нашей работой, присматривался к кадровому резерву, несколько раз беседовал и со мной. Помню, мы сыграли с ним несколько партий в настольный теннис. У меня тогда была своя манера игры, и могу сказать, что первый секретарь горкома комсомола удачно посостязался с работником ЦК. Он уехал, ничего не сказав, но уже в конце февраля 1958 года меня вызвали в столицу, предварительно дав понять, что речь может пойти о переходе на работу в ЦК ВЛКСМ. Перед отъездом мне дома успели сшить темно-зеленый костюм из купленной на толкучке ткани, чтобы я выглядел в Москве солидно. И это мне пригодилось, потому что после серии собеседований меня представили первому секретарю ЦК ВЛКСМ Александру Николаевичу Шелепину – одному из ключевых руководителей хрущевского периода. После комсомола Шелепин возглавлял КГБ, и считалось, что он может заменить Хрущева, а после его отставки – Брежнева. Помню, первый секретарь ЦК ВЛКСМ спросил у меня, могу ли я ездить верхом. Он разговаривал со мной как с кавказцем. Эта встреча оставила сильное впечатление. Комсомольский лидер Москвы в годы Великой Отечественной войны, Александр Шелепин был непосредственным организатором отрядов молодежи, направлявшихся на защиту столицы от врага. О нем писала талантливая фронтовая журналистка и замечательная поэтесса Маргарита Алигер в поэме «Зоя»: …В Москве, окруженной немецкой подковой, Товарищ Шелепин, ты был коммунистом Со всей справедливостью нашей суровой… Талант Шелепина как молодежного лидера и незаурядного организатора еще больше раскрылся в должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ в послевоенные годы, когда сотни тысяч молодых людей были мобилизованы на восстановление разрушенного народного хозяйства, отправлялись на освоение Сибири и Дальнего Востока. Имея прекрасное образование, выпускник философского факультета МГУ, Александр Шелепин видел и воспринимал послевоенный мир в реальном контексте. В 1957 году под его непосредственным руководством проходила организация Международного фестиваля молодежи и студентов в Москве – грандиозного события, имевшего большой международный политический резонанс. В Советский Союз приехали делегаты из десятков стран. Наша страна открывалась миру. Хорошо помню те дни. Я был студентом выпускного курса и делегатом Московского фестиваля, так что мне есть о чем рассказать и есть с чем аргументированно поспорить. Так и хочется процитировать великого поэта: «Да, были люди в наше время…» Личность Шелепина обсуждали и при его жизни, и многие годы спустя. Все, кто помнит его, интересуется его достоверной биографией и личными качествами, сходятся во мнении, что Александр Николаевич обладал огромным потенциалом государственного и политического деятеля. Насколько позволяла эпоха, он был самостоятельной личностью с собственным мнением. Когда Н. Хрущев предложил Шелепину возглавить КГБ СССР, тот пытался отказаться, объяснял, что это не его работа. Однако Шелепина уговорили. Хрущев хотел его руками окончательно закрепить в сознании народа итоги XX съезда партии. Между тем Шелепин в самом начале работы во главе госбезопасности заявил: «Я хочу коренным образом переориентировать работу КГБ на международные дела, внутренние должны уйти на второй план». А впереди его, как перспективного политика, ждали иные времена! Команда Л. Брежнева, сместившая Хрущева, начала оттеснять Александра Николаевича на периферию реальной власти методами, позаимствованными из работ Н. Макиавелли, но с советско-партийной спецификой. Создавалось впечатление, что Брежнев опасается, как бы волевой и авторитетный в народе Шелепин не организовал «дубль два», используя опыт смещения Хрущева в октябре 1964 года. Молодежные лидеры советской эпохи, как правило, реализовывали себя на больших и серьезных направлениях работы, занимали впоследствии высокие государственно-политические должности. В то же время далеко не всегда их судьбы были безоблачны. Наиболее талантливых задвигали подальше. Николая Николаевича Месяцева, который многие годы работал секретарем ЦК комсомола, а позже был успешным руководителем Гостелерадио СССР, отправили послом в Австралию. Причем реальной причиной «катапультирования» Месяцева в Южное полушарие было его публичное недоумение по поводу оттеснения Шелепина от реальной власти. Очень популярного руководителя комсомола Сергея Павловича Павлова называли «политическим Гагариным». И не только потому, что Юрий Алексеевич и другие космонавты, как и деятели культуры, вместе с вожаками комсомола были одной большой дружной командой, лицом советской молодежи. Мои почти девять лет работы в молодежном движении выпали на павловское время. Павлов заряжал окружающих энергией и новыми идеями. Когда речь шла о внимании к интересам и проблемам молодежи, он любого министра мог поставить на место. Казалось, что со своими яркими способностями Павлов перейдет на новый уровень государственных политических задач. Однако его неожиданно отправили руководить Комитетом по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР. Но и там он показал себя, как и следовало ожидать, блестяще. В это время с огромным успехом прошла летняя Московская олимпиада. Школу Павлова на спортивном направлении прошли многие замечательные его товарищи, например Виталий Смирнов, который многие десятилетия, вплоть до настоящего времени, представляет нашу страну в Международном олимпийском комитете. Но боязнь возвращения Павлова в большую политику не покидала Старую площадь, и он был отправлен послом в Монголию, как в свое время В. Молотов, а после и вовсе в геополитическую глушь – в Бирму. В качестве ответственного организатора орготдела ЦК ВЛКСМ я курировал Южный Урал – Челябинскую и Пермскую области. По 200–230 дней в году приходилось проводить в командировках. Десятки раз бывал на Магнитогорском металлургическом комбинате, на Челябинском трубопрокатном заводе, в Центральной России – в Пензенской, Тамбовской, Воронежской и других областях. Думаю, нет ни одного моего ровесника среди государственных и политических деятелей нашей страны, кто не прошел бы через комсомол. Я очень благодарен всем людям, с которыми в ту пору встречался и у которых учился. Особенно запомнились командировки в военные округа. В ЦК ВЛКСМ тогда работал Алексей Михайлович Королев, заведующий военно-оборонным и спортивным отделом. Он часто приглашал меня в поездки по военным частям. Помню, мы в течение почти двух недель объезжали и облетали места базирования Тихоокеанского флота. Несколько раз с нами был командующий флотом адмирал Фокин. Когда мы подходили к кораблю, представитель командования докладывал ему о построении личного состава, а он говорил: «Отставить. Докладывайте представителю ЦК комсомола». Фокин понимал, что мы еще молодые люди, мало что сделали по сравнению с ним. Но своим поведением давал понять и нам, и морякам, сколь большая надежда возлагается на молодое поколение. В 1961 году в связи с кончиной председателя Госсовета Германской Демократической Республики Отто Гроттоволя, а это был известный социал-демократ, примкнувший к социалистическому лагерю, Верховный Совет СССР объявил двухдневный всесоюзный траур. Такова была тогда солидарность между нашими странами. Но в тот же день Сергей Павлов отправил секретаря ЦК ВЛКСМ Лена Карпинского и меня в Магнитогорск, столицу металлургов всего СССР. Что там происходило? В день всесоюзного траура в городском парке был заранее запланирован вечер танцев. Молодежь промышленного города ожидала этого события, отдохнуть хотелось всем. А тут танцы отменяют. Почему? Местные ребята решили по-своему: танцам быть! И произошло столкновение молодых рабочих с милицией. Мы с Леном Карпинским целую неделю разъясняли, убеждали, отвечали на вопросы и претензии. Оставались, конечно, на стороне молодежи. Чтобы не разжечь костер непонимания, проводили встречи в разных коллективах, о многом беседовали. Позже я не раз бывал в Магнитогорске, общался и с теми горячими ребятами, но мы и дальше были с ними в одном строю. Подчас комсомольцев того времени представляют этакими «роботами», слепо выполнявшими партийную волю. Это ошибочное представление. Молодость сглаживала многие политические шероховатости. Время было яркое, с приключениями, богатое на выдумки, всякие хохмы, ведь мы были в той поре, когда хотелось радоваться, так вот эта жизнь была полна и розыгрышей. «Разводить» друг друга мы не только любили, но и соревновались в этом искусстве. Об управделами ЦК ВЛКСМ Тигране Григоряне ходили легенды. Это был очень энергичный и способный человек. Всегда непоколебимо стоял на своих профессиональных позициях и в ходе подготовки к важным мероприятиям доходил до пика напряжения. Иногда ребята над ним подшучивали. Как-то Борис Моздухов, куратор комсомольских организаций Москвы, изменив голос под узбекского комсомольского лидера, позвонил Тиграну: «Только что из Ташкента прибыл состав с баранами для разнообразия меню делегатов молодежного фестиваля. Организуй разгрузку». И Григорян, привыкший все исполнять сразу, тут же направил на вокзал людей. И только потом понял, как его жестоко разыграли. Можно представить себе его реакцию! Молодых работников ЦК комсомола, выходцев из самых разных концов страны, подключали к организации подготовки важных государственных и общественных мероприятий. Никогда не забуду, как на одном из них не сдержал слез Л.И. Брежнев. Это была очень естественная человеческая реакция. А дело было так. В 1963 году во Дворце пионеров на Ленинских горах в Москве проходила встреча с комсомольцами, в том числе с теми, кто участвовал в выполнении важных интернациональных задач. И вот на трибуну поднимается парень с костылем, ему в Алжире при ликвидации мин, оставшихся после войны, оторвало ногу. Напомню, Алжир настойчиво добивался независимости от Франции, каждый третий алжирец погиб в той войне, а потом наши молодые ребята помогали ликвидировать последствия военной поры. Вот этот парень-сапер и пострадал. Когда он начал рассказывать, что и как там происходило, зал замер. Мужество наших ребят в далекой стране потрясло всех. Леонид Ильич, выслушав, не выдержал, вышел за кулисы и там закурил, чтобы унять волнение. Он, фронтовик, не мог сдержать нахлынувшие эмоции. А потом дал указание помочь всем пострадавшим ребятам, нуждавшимся в медицинской поддержке. Совсем по-другому вел себя Хрущев. Помню, как в 1960 году в Воронеже, центре российского Черноземья, проводили очередное всесоюзное совещание после сбора урожая. Вел его сам Никита Сергеевич. А как известно, в те годы у него была навязчивая идея: кукуруза везде – от юга до севера! И вот в президиуме сидит руководитель великой державы, другие ответственные товарищи. А на трибуну выходит секретарь Пензенского обкома партии Сергей Михайлович Бутузов, очень образованный и успешный руководитель области. Он рассказал о собранном урожае, в том числе о кукурузе, и показал два початка. Хрущев тут же спрашивает: «А вес их каков?» Бутузов отвечает: «Где-то до 250 граммов». Помощник Хрущева Шевченко тут же хвать эти два початка, взвешивает и потом докладывает Хрущеву: меньше, нет 250 граммов. Как же вышел из себя мгновенно разбушевавшийся Хрущев! Начал кричать, унижать Бутузова, говорил всякие нелепости. Это тоже был урок жизни, только с негативной стороны – как нельзя поступать. Руководитель такого уровня не должен опускаться до грубости, унижать собеседника. Это мы, молодые, понимали и учились, выполняя директивы, не терять души и человеческого участия. Те, кто идет в политику, должны четко знать, что от них потребуется. В международном молодежном движении Тем временем страна переживала период, получивший название политической оттепели. Расширялись международные контакты СССР, в том числе по линии общественных и молодежных организаций. Естественно, в нашей среде рос интерес к этой сфере деятельности, тем более что комсомол активно наращивал свои международные связи. Несколько работников ЦК комсомола начали дополнительно изучать иностранные языки. Я учил английский, и, возможно, это стало одной из причин, по которой секретариат ЦК ВЛКСМ направил меня на работу в Комитет молодежных организаций СССР, отвечавший за внешнеполитическое направление деятельности комсомола. В 1962 году я стал его ответственным секретарем. Прошло много десятилетий со времени работы в международном молодежном движении, прежде всего в Комитете молодежных организаций СССР. Хочу подтвердить: это была незаменимая жизненная школа. Пожалуй, лучшая. Простые слова. Но это правда. Встречаясь уже в наши дни, мы, бывшие сотрудники Комитета молодежных организаций СССР, вспоминаем то время с огромной благодарностью. В международное молодежное движение я вошел нежданно-негаданно. Но тем не менее через главную дверь. Летом 1957 года вместе со студентами своего выпускного курса я был направлен на двухмесячные офицерские сборы в станицу Семашко Чечено-Ингушской республики. Но где-то через месяц получил уведомление, что включен в состав советской делегации на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. Более того – в состав политической группы, размещенной в главном здании МГУ имени Ломоносова. Мы и представляли нашу страну в большой политической программе фестиваля. Возглавлял ее Тамаз Джанелидзе, тогдашний первый секретарь комсомола Грузии. С благодарным чувством вспоминаю Сергея Калистратовича Романовского, первого председателя созданного в 1956 году Комитета молодежных организаций СССР. В шинели фронтовика, с боевыми наградами Романовский поступил после войны в Институт международных отношений в Москве. Позже незаурядные личные качества вывели его на переднюю линию политической и дипломатической деятельности. Я познакомился с Романовским летом 1957 года, на Московском молодежном фестивале. А через два года, когда Всемирный фестиваль молодежи принимала Вена, Романовский пригласил меня туда в качестве своего помощника. К тому времени я уже был ответственным работником ЦК ВЛКСМ. Так что в Вене мы находились в самой гуще событий. Знакомство и совместная работа с Романовским позже переросли в дружбу. Много лет спустя я уже в качестве члена Политбюро ЦК КПСС и председателя Комитета по международным делам Верховного Совета СССР приезжал в Мадрид на съезд правящей социалистической партии. Там находился и Романовский – в те годы он был очень успешным послом нашей страны в Испании. Сменил Романовского в Комитете молодежных организаций Петр Николаевич Решетов. Человек уральской крепости духа, волевой, с неиссякаемой способностью вникать в суть вопросов, уважающий чужое мнение, лишенный чиновничьих привычек. Порядочный и надежный во всем. Своей работой Решетов подтвердил, что у Комитета молодежных организаций сильные лидеры. Позже его направили на работу в Гостелерадио, на смену легендарному Энверу Назимовичу Мамедову. И в журналистской среде Решетов оставил самые добрые воспоминания о себе. С Петром Николаевичем мы никогда не были в формальных отношениях. Ни тогда, когда он был моим руководителем, ни после того, как я входил в состав политического руководства страны. В 1990–1991 годах Решетова, как правило, приглашали на заседания секретариата ЦК КПСС, где я часто председательствовал. Простых повесток дня не было. Обсуждения проходили в дискуссионной, полемической форме. Иногда после долгих дискуссий я просил Петра Николаевича задержаться и продолжить разговор. Назову еще несколько очень способных парней из молодежного движения моего времени. Это Владимир Яровой, Саша Лебедев, Валерий Кузнецов, Юрий Данилов, Владимир Ломейко, Виталий Миляев… Всех и не перечислишь. В истории и общественном сознании устоялось емкое понятие: «шестидесятники». Символами 1960-х по праву являются Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадуллина и другие. Все они выходили на главные трибуны советских и международных молодежных форумов. Дружили, как и космонавты и молодые ученые, с молодежными лидерами, с секретарями ЦК комсомола С. Павловым, Е. Тяжельниковым, Б. Пастуховым. Молодежи присущ свободный, свежий взгляд на политические вопросы. Это помогало нам, работая на международной арене, многое делать для объединения молодежных движений самых разных взглядов. Не только левых и социал-демократических. С нами в разных формах сотрудничали крупные молодежные движения стран Запада, причем уже в то время, когда там обострялась конфронтация с СССР. Международные молодежные форумы против ядерной опасности, конгрессы, посвященные борьбе за сохранение мира, были серьезным дополнением к общим усилиям нашего государства на международной арене. В моих записных книжках и фотоархивах много материалов 1960-х годов. Постараюсь их сохранить и передать в архив истории советской молодежи, создание которого было бы полезным делом. Сейчас же расскажу о некоторых страницах деятельности КМО СССР с моим участием. Первые же мои поездки за рубеж показали, что эта сфера деятельности отличается от всего, чем занимался раньше. Предстояла серьезная работа по изучению международного молодежного движения. Летом 1962 года меня направили от Студенческого совета СССР на конгресс Национального союза студентов Франции – ЮНЕФ. Эта организация стала своеобразной кузницей для многих поколений французских политиков и государственных деятелей. В котле ЮНЕФ переплавлялись представители французской молодежи разных убеждений, которые впоследствии становились министрами и даже возглавляли правительства своих стран. Через ЮНЕФ прошел и президент Франции Франсуа Миттеран. На конгресс ЮНЕФ съехались гости из многих стран. Но политическая ситуация в мире была сложная, холодная война давала о себе знать. Нашу делегацию разместили в лицее под Парижем, и моим соседом оказался помощник германского канцлера Аденауэра по молодежным вопросам. Он был лет на пятнадцать старше меня, в молодости воевал в войсках рейха и несколько лет провел в плену под Саратовом. Вел он себя совершенно по-иезуитски – постоянно подсовывал мне сборник армянских анекдотов на русском языке, причем преимущественно политического характера. Но все же конгресс запомнился не этим, а присутствием там очень ярких молодежных лидеров из разных стран, которые впоследствии стали крупными, всемирно известными политиками. 1960–1970-е годы были наполнены жестким противостоянием двух мировых систем. Молодежное антивоенное движение было зеркалом того, что мир разделен: с одной стороны СССР и его союзники, с другой – США и страны НАТО. Во второй половине 1960-х годов произошла потрясающая вещь: молодежные движения социалистических и западных стран находили все большее взаимопонимание. Они были против роста ядерных вооружений, расширения военных баз, военных интервенций, как это было во Вьетнаме, и т. д. Вот почему бывшие лидеры тогдашних молодежных организаций, в том числе и из другого политического лагеря, стали руководителями своих государств и политических партий. Это Герхард Шредер, который долгое время был лидером молодых социалистов ФРГ. Это Жозе Мануэл Баррозу, который в течение десяти лет был председателем Еврокомиссии (2004–2014 гг.), а в молодые годы возглавлял Союз студентов-маоистов Португалии. Известный польский политик, экс-президент Польши Александр Квасьневский был президентом Союза польских студентов. Фейсал Микдад, ныне первый заместитель министра иностранных дел Сирии, был секретарем Международного союза студентов, очень влиятельной по тем временам молодежной организации. Можно привести еще десятки фамилий нынешних политиков, известных и авторитетных, которые прошли школу становления в различных молодежных организациях. Куба небольшая страна, но большая в современной истории Шел 1963 год, когда мне предложили возглавить группу из трехсот молодых советских специалистов, отправлявшихся в длительную командировку на Кубу. Это решение было принято Центральным комитетом КПСС. Задачи перед нами были поставлены весьма ответственные. Наша группа должна была помочь кубинскому руководству провести административно-территориальную реформу и одновременно предоставлять консультации по самому широкому кругу вопросов – от экономического планирования и внешнеэкономической деятельности до размещения трудовых ресурсов и проектирования дорог. Советско-кубинские отношения после Карибского кризиса на какое-то время ухудшились. Считалось, что, выведя свои ракеты с Кубы, СССР едва ли не предал кубинскую революцию. Но кубинский народ выбрал совершенно новый для страны социалистический путь развития, и поэтому советский опыт был для него крайне важен, специалисты из СССР ценились очень высоко. Нам предстояло закрепить это взаимное тяготение друг к другу, помогать процессу возвращения советско-кубинских отношений в традиционное дружеское, доверительное русло. Отношения СССР и стран Запада тоже были осложнены Карибским кризисом. Гражданской авиации СССР было запрещено летать над территорией европейских стран, поэтому беспосадочные 14-часовые рейсы между Москвой и Гаваной выполнялись над Гренландией и Северным полярным кругом. Их совершали самолеты двойного назначения, типа Ту-114, – в советских Вооруженных Силах они использовались как стратегические бомбардировщики, а в гражданской авиации – для дальних перелетов. Потом, находясь в длительной командировке на Кубе, я несколько раз прилетал в служебные командировки из Гаваны в Москву именно на таких самолетах. Трансполярные перелеты были настолько сложны, что иногда экипаж возглавлял сам Витковский – Герой Советского Союза, руководитель отряда правительственной авиации СССР. Помню, мы подружились, и я даже подарил ему своего попугая, приобретенного на острове Пинос. На борту Ту-114 я встретил своего земляка, уроженца Осетии Александра Николаевича Агнаева, высокопрофессионального летчика, который посвятил меня в некоторые тайны самолета стратегической авиации Ту-114. Огромная машина принимала на борт на этом необычном маршруте всего сорок человек, включая пассажиров и членов экипажа. Остальное пространство было занято топливом. Его должно было с запасом хватить на всю дорогу. По понятным причинам попасть на Кубу по воздуху наша многочисленная группа не могла. Было решено, что через океан нас перевезет не океанский лайнер, а морской теплоход «Байкал», приписанный к Дальневосточному пароходству. На нем мы и вышли в Гавану из Ленинградского морского порта. Во время путешествия Атлантику штормило. От морской болезни страдали все. Я заметил, что некоторые члены делегации, молодые экономисты и агрономы со Ставрополья или с Кубани, первый раз в жизни вышедшие в море, переносят качку легче, чем люди, прошедшие морскую службу. Мне, как руководителю группы, надлежало быть в форме, невзирая на любые капризы стихии. Поэтому по совету бывалых моряков я каждое утро съедал две-три тарелки борща, выпивал коньяку, и это помогало относительно спокойно переносить качку. Меньше года прошло после окончания Карибского кризиса, когда мир находился в двух шагах от ядерной катастрофы. Кроме того, 1963 год – это год убийства президента США Джона Кеннеди. Оно вызвало новые осложнения в советско-американских отношениях и острейшую конфронтацию между США и Кубой. В любом случае, хотя к тому времени конфликт, связанный с размещением советских ядерных ракет на Кубе, разрешился благоприятно и для СССР, и для США, инерция подозрения в отношениях между двумя странами оставалась огромной. И вдруг в этой ситуации к берегам Кубы плывет советский теплоход, непонятно с кем или с чем на борту. За два дня до прибытия в Гавану над нами уже летали американские самолеты, сначала на больших высотах, затем спускаясь все ниже, а в конце и вовсе на бреющем полете. Много лет спустя могу сказать, что «Байкал» действительно вез в Гавану «особо важный груз». Но он никак не был связан с оружием или чем-то подобным. Моя каюта находилась рядом с капитанской. Как руководитель советской делегации, я знал, что за стеной точно в такой же каюте на Кубу вместе с пятилетним сыном возвращаются сестра Фиделя Кастро Алиса и ее муж. Мне сказали об этом, когда «Байкал» уже покинул Ленинградский порт. В Советском Союзе супруги учились в консерватории, а когда обучение подошло к концу, возник вопрос, как им вернуться на родину. Разумеется, лететь через полярный круг, да еще с пятилетним ребенком, было нельзя, поэтому возник вариант с «Байкалом». Чтобы сделать путешествие родственников кубинского лидера максимально безопасным, все держалось в строжайшей тайне. На Острове свободы нашу делегацию ждали – в порту Гаваны, куда в пять часов утра причалил «Байкал», собрались тысячи людей. Я готовился к этой встрече, поэтому во время океанского путешествия старался заучить на испанском языке свою речь на митинге по прибытии в Гавану. Один из советских дипломатов, Михаил Кудрин, написал потом в своих мемуарах, что мое выступление без переводчика всех удивило. Но на Кубе владение испанским требовалось не только для произнесения речей и повседневной координации деятельности советской группы. Я имел и другое, может быть, более важное, негласное поручение – установить от имени ЦК ВЛКСМ доверительные и добрые отношения с представителями руководства авторитетной и очень влиятельной общекубинской молодежной организации «Хувентуд Ребельде», в частности с третьим человеком в политической иерархии Кубы Джулио Эглесиасом. В отличие от других ярких представителей окружения Кастро, например аргентинца Че Гевары, Эглесиас родился и вырос на Кубе, был, что называется, коренным кубинцем, и это немало способствовало его популярности, особенно среди молодых кубинцев. Считалось, что при определенном стечении обстоятельств Эглесиас мог оказаться на самом переднем крае руководства Кубы. Подобные расчеты имели под собой основания: покушения на Фиделя Кастро происходили тогда столь часто, что быстрое выдвижение молодежного лидера на первую позицию в стране действительно было вероятным. Наши встречи с Джулио, другими членами его организации, представителями кубинского руководства проходили в неформальной обстановке, после работы, причем часто я не брал с собой даже водителя: в полночь мог выехать из посольства, а под утро оказаться на другом конце острова. Все это укладывалось в динамизм и практику политической жизни на Кубе. Вскоре моим личным водителем по распоряжению Эглесиаса стал капитан Ривейра, очень надежный человек и, как мне говорили, один из лучших офицеров кубинских спецслужб. С ним мы исколесили всю Кубу. Надо признать: строгим требованиям дипломатического протокола мое поведение не соответствовало, и это вызвало замешательство у представителей советской контрразведки на Кубе. Известно, что спецслужбы многих стран контролируют поведение своих дипломатов за рубежом. Разумеется, занимались этим и в нашем посольстве в Гаване. Скоро в Москву пошли шифровки, в которых говорилось, что Дзасохов якобы ведет себя «неправильно». Однако там данное мне поручение считали весьма важным, поэтому соответствующим сотрудникам при посольстве порекомендовали «не распространять на Дзасохова режим наблюдения». Впоследствии я не раз замечал за собой слежку и в других странах. Правда, занимались этим специалисты уже с другой стороны «железного занавеса». Сегодня могу сказать: под «крышей» Комитета молодежных организаций СССР действительно работали представители советской военной разведки и государственной безопасности, хотя это были единичные случаи. Очевидно, меня принимали за одного из них. Потом я узнал от коллег из КГБ, что мои передвижения по миру детально отслеживались и что сразу несколько западных спецслужб вели собственные досье на Александра Дзасохова. Одни считали меня офицером Главного разведывательного управления Советской армии, другие – высокопоставленным сотрудником КГБ. Понимаю зарубежных рыцарей плаща и кинжала. В странах, которые я посещал, шла национально-освободительная борьба или уже начиналось строительство независимой государственности. Причем и СССР, и США, и бывшие доминионы стремились упрочить в них свое влияние – часто в острой (явной или более скрытой от посторонних глаз) борьбе друг с другом. Самое яркое впечатление, оставшееся у меня от первой командировки на Кубу, – это незаурядные люди, с которыми мне посчастливилось познакомиться там довольно близко. Причем как с кубинцами – молодыми революционерами, взявшими на себя ответственность за судьбу страны, так и с моими соотечественниками. Послом СССР на Кубе был Александр Иванович Алексеев. Об этом человеке хочу сказать особо. Полагаю, что наше общество, историческая наука и даже художественная литература в большом долгу перед выдающимися представителями советской дипломатической службы. До сих пор написано очень мало ярких, правдивых повествований о талантливых дипломатах советского периода. Есть неплохие книги о дипломатах Российской империи: о Горчакове, Меншикове, графе Орлове. Это хорошо. Но советские дипломаты, находившиеся на переднем крае острейшей политической борьбы, составившие целую эпоху в истории внешней политики нашей страны, не получили пока должного внимания. Александр Алексеев – один из таких людей. Профессиональный разведчик, прошедший гражданскую войну в Испании, он был близким другом Фиделя Кастро. Познакомились они в Мексике, и надо полагать, не случайно. Фидель прибыл туда после неудачного штурма казарм Монкада и именно там готовил кубинскую революцию. После ее победы Алексеев приехал на Остров свободы, занимал должность атташе по культуре советского посольства, оставаясь в действительности намного выше своего официального положения. Нашим послом на Кубе был тогда профессиональный дипломат Сергей Кудрявцев, но у него не сложились отношения ни с Фиделем Кастро, ни с другими членами кубинского руководства. Для того чтобы связаться с Москвой, Кастро чаще обращался к Алексееву, чем к Кудрявцеву, и в конце концов это заметил Хрущев. Весной 1962 года Алексеева вызвали в Москву и сказали, что советское посольство на Кубе возглавит он. В Кремле решили, что нашим послом должен быть человек, который сможет тесно работать с Фиделем. Так советский разведчик, имевший за плечами насыщенную событиями биографию, при помощи Фиделя Кастро стал советским послом на Кубе. Алексеев был очень ярким человеком, профессионалом высшей пробы. Я сразу же поразился его умению безошибочно анализировать происходящее с государственных позиций, выделяя самое главное из огромного потока поступавшей в посольство информации. Это был человек высокой самоорганизации, сильной воли. Он мог не спать сутки, но заставить себя, чтобы передохнуть, уснуть на пятнадцать минут. Могу сказать, что я пользовался доверием и уважением Алексеева и платил ему тем же. Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, общая работа нас сблизила, и к советскому послу на Кубе я относился как к старшему брату. Кубинцы в шутку называли нас Алехандро-старший и Алехандро-младший. На Кубу я приехал с отличной командой специалистов. Она с честью выполнила свою задачу. С большой симпатией вспоминаю Владимира Бондарчука, блестящего организатора, позже работавшего торгпредом СССР на Кубе. Иван Ушачев стал академиком и вице-президентом ВАСХНИЛ, Василий Громов – советским послом в ряде латиноамериканских стран, Геннадий Глоба – руководителем торгового представительства СССР в Японии. Этот список можно продолжать. Наша деятельность предполагала регулярные встречи и совещания с кубинским руководством, в том числе с Фиделем Кастро. Кубинский лидер особенно ярко проявлял себя, когда оказывался в гуще людей, выступал в качестве публичного политика. Каждый год 13 марта кубинцы отмечали годовщину нападения членов студенческой организации «Революционный директорат» на дворец диктатора Батисты. Это было одно из первых революционных выступлений на Кубе, и закончилось оно неудачно. В 1960-х годах в этот день в здании Гаванского университета обычно проходило многочасовое, очень живое общение Фиделя Кастро со студентами. На огромной университетской лестнице собирались тысячи, а то и десятки тысяч человек. Там, а также и во многих других местах я имел возможность оценить политическое мастерство кубинского лидера. Каждый раз Фидель приезжал на встречи со студентами не из своего рабочего кабинета, а откуда-то из провинции, с тростниковой плантации или фермы, из порта или с табачной фабрики, где делают знаменитые кубинские сигары. Он всем своим видом подтверждал, что постоянно находится среди своего народа, живет его жизнью и интересами. Это давало огромный политический результат. Фидель Кастро настолько доверял Алексееву и уважал его, что не раз, вопреки правилам государственного протокола, бывал в посольстве СССР и подолгу увлеченно беседовал с военными специалистами и политическим ядром дипмиссии, в состав которого входил и я, как представитель советского комсомола. В моих архивах есть рукопись под названием «Неизвестный Дзасохов». Ее автор – генерал-лейтенант КГБ Евгений Трофимов, работавший в 1960-х годах на Кубе. В своих воспоминаниях он пишет: «Мое первое знакомство с Дзасоховым произошло в 1963 году. Я находился тогда на службе на Кубе…» Воспроизведу только часть этих воспоминаний. «…По далеко не случайному стечению обстоятельств Дзасохова разместили в Санта-Марии, в доме рядом с загородной резиденцией Чрезвычайного Посла СССР на Кубе Александра Алексеева, которая находилась в двух шагах от особняков политического руководства Кубы. Несмотря на внушительную разницу в возрасте (около 30 лет), два Александра – Алексеев и Дзасохов – вскоре не просто установили рабочие отношения, а по-человечески сдружились. В шутку их стали называть Алехандро-старший и Алехандро-младший, что вызывало у меня, откровенно говоря, некоторую тревогу. Проблема заключалась в том, что Алексеев, сегодня об этом уже можно говорить, был резидентом советской разведки. Постоянные контакты двух Алехандро не могли оставаться незамеченными, а в мою задачу, и об этом сегодня тоже можно говорить, входила, в частности, негласная охрана Дзасохова от чрезмерно любопытных глаз и ушей… Когда спустя 14 месяцев Дзасохов окончательно возвращался в Москву, я стал свидетелем его прощания с Алехандро-старшим. Тот обнял Алехандро-младшего и сказал: “Все сделано блестяще!” Признаюсь, я с облегчением смотрел вслед уходящему в небо самолету. Мои пытки с постоянно фонтанирующим какими-то трюками подопечным растворились в небе вместе с этим самолетом». Человеком номер два на Кубе был Эрнесто Че Гевара. Его портреты висели рядом с портретами Фиделя, причем на такой же высоте. Каким он воспринимался тогда? По гражданству аргентинец, по профессии медик, всей своей жизнью Че Гевара доказал, что дух сильнее плоти. Я был хорошо знаком с Эрнесто. Помню поездки в провинцию Санта-Люсия, где находятся крупнейшие кубинские хромовые и никелевые месторождения. У «команданте Че» не было выходных, и он, по-моему, даже не понимал, что это такое. В воскресенье, когда кубинские политики отправлялись в провинцию на рубку сахарного тростника, Че Гевара тоже находился там. У него была астма, но он старался никак не показывать этого. Даже в жаркий кубинский полдень на тростниковых плантациях невозможно было понять, что этот человек страдает каким-то физическим недугом. Надо было видеть его глаза – всегда приветливые, улыбчивые, но одновременно мужественные и глубокие. Он имел колоссальную силу воли. Год спустя я встретился с Че Геварой в Алжире на конференции Движения неприсоединения. Эти форумы собирали руководителей государств и правительств, представлявших огромный постколониальный мир – более ста стран. Я находился там в качестве советского представителя в Международном комитете по подготовке IX Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Че Гевара рассказывал, как его критикуют за трактовку партизанской войны. Особенно его возмущали обвинения в маоизме. Он был слишком самостоятельным, чтобы считать себя последователем Мао Цзэдуна. «Вы скажите в Москве, что я ни у кого не заимствовал свои идеи; отношение к партизанской войне – мое внутреннее убеждение. Латинская Америка должна быть освобождена от олигархов и латифундистов, и партизанская борьба – лучшее средство для этого», – говорил Че Гевара. В следующий раз я попал на Кубу только в 1967 году. Тогда я был первым заместителем председателя Комитета молодежных организаций СССР. В Гаване открывалась конференция Организации солидарности народов Латинской Америки. Такого рода мероприятия, проводившиеся раз в два-три года, предоставляли континентальную трибуну для политических партий и лидеров стран Латинской Америки левой ориентации. Сначала в Москве решили, что нашу делегацию в Гаване возглавит первый секретарь Компартии Белоруссии Петр Машеров. Потом вместо него предложили кандидатуру первого секретаря Компартии Узбекистана Шарафа Рашидова. Но в конце концов вместо них на конференцию поехал я. Сейчас мне абсолютно ясно, почему так произошло. Кастро и его соратники в то время были весьма критически настроены по отношению к высшему руководству СССР, причем выражали свои взгляды открыто. В Гаване считали, что Советский Союз предает революционную Кубу и что началось это с Карибского кризиса, когда Москва вывела с Кубы ядерные ракеты. Позже, утверждал Кастро, Советский Союз не сдержал свои обещания о поставках на Остров свободы жизненно важных товаров, прежде всего продовольствия и нефтепродуктов. Более того, СССР не закупал в ранее оговоренных объемах кубинский сахар, чем, как полагал Фидель, вгонял в кризис кубинскую экономику, во многом основывавшуюся на сахарном экспорте. Нельзя было не видеть, что советско-кубинские отношения серьезно испортились. Направить в этих условиях в Гавану высокопоставленного государственного деятеля Москва не могла. Положение осложняли идеологические разногласия. В СССР считали, что позиция Кубы и ряда латиноамериканских стран создает сложности в осуществлении политики разрядки и мирного сосуществования двух мировых систем. В Кремле в то время охладели и к Движению неприсоединения. Советское руководство пыталось улучшить отношения с Западом и в какой-то степени отдалялось от старых друзей и союзников из так называемого третьего мира. Но означало ли все это бесповоротный отказ от сотрудничества с Кубой, с освободительными движениями в Латинской Америке, как пытались представить дело в Гаване? Полагаю, что нет. Разумеется, изменения, произошедшие в советской внешней политике после Карибского кризиса, не могли не сказаться на наших экономических и других связях. Но спад в отношениях наступил не навсегда. И важно было уметь ждать. Так и случилось. Москва и Гавана сегодня вновь стратегические партнеры. В общем, в Гавану вместо кандидатов в члены Политбюро было решено направить Дзасохова как заместителя председателя Комитета молодежных организаций СССР. Вся советская делегация состояла из двух человек – меня сопровождал старший научный сотрудник Института Латинской Америки Сергей Семенов. На Кубе к нам прикрепили заведующего отделом ЦК Кубинской компартии Хосе Родригеса, который повсюду был рядом и показал себя убежденным сторонником укрепления советско-кубинских связей. Заседания конференции проходили в гаванском кинотеатре имени Чарли Чаплина, вмещавшем две с половиной тысячи человек. На конференцию приехали все лидеры коммунистического движения стран Латинской Америки. В президиуме, среди многих других лиц, Фидель Кастро, первый секретарь Компартии Уругвая Родней Арисменди, лидер чилийских коммунистов Луис Корвалан. Вот слово берет Кастро и обрушивается с острой критикой на руководство СССР. Его выступление то и дело прерывается аплодисментами. Огромный зал встает. И только Арисменди и Корвалан сохраняют невозмутимость. Я, разумеется, тоже не вставал и не аплодировал. В это время на меня были направлены сотни, если не тысячи глаз, и в моем положении оставалось только одно: сохранять самообладание, не поддаваться эмоциям и точно фиксировать происходящее. Я наблюдал за Корваланом и Арисменди. Своим спокойствием и даже некоторой отрешенностью от происходящего они, как мудрые, опытные политики, показывали, что до разрыва дело не дошло, что мосты, связывающие Советский Союз с его союзниками в мире, достаточно прочны и что тучи, временно закрывшие небо Гаваны, рассеются. Вместо запланированных пяти дней конференция продолжалась три недели, в течение которых мы с Семеновым безвыездно жили в гостинице «Гавана-Либра». Кубинское руководство затягивало закрытие конференции, ожидая, как потом выяснилось, что в Гавану вот-вот прибудет Че Гевара, отправившийся несколькими месяцами ранее организовывать партизанскую борьбу в Боливии. Появление Че Гевары должно было воодушевить собравшихся, придать новую энергию антиимпериалистической борьбе. Так и случилось бы. Но тогда еще никто не знал, что «команданте Че» схвачен в боливийских джунглях, его подвергают жесточайшим пыткам и скоро казнят. Для меня он остался человеком-легендой. Уверен, что его имя переживет века. Впечатления от пребывания на Кубе в сложный период ее истории, сразу после Карибского кризиса, встречи со многими политиками и военачальниками Кубы и теперь живут в моей памяти и сердце. В рукописи этой книги уже была поставлена точка, когда весь мир узнал о кончине выдающейся личности, команданте Фиделя Кастро Рус. Я вернулся к тексту и добавил: «Время безвластно над его именем. Появятся новые биографы, будут споры о его взглядах и поступках. Придут времена, когда в его честь будут названы города, площади, корабли. Может быть, будущие поколения станут говорить, что Куба – это страна Хосе Марти и Фиделя Кастро». Сейчас я отступлю от хронологического принципа изложения событий. Дело в том, что командировка на Кубу в августе 1967 года стала для меня последней по линии Комитета молодежных организаций СССР. Завершилась моя комсомольская работа, деятельность в КМО и молодежном движении в целом. «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым» – эти слова хороши в песне. Но рано или поздно приходит время переходить на другую работу. На своем примере хочу показать, как в СССР подбирались кадры. В начале 1967 года меня, видимо, «высмотрели» и взяли на учет. Одно за другим я получил два серьезных поручения. Кубинской поездке на конференцию Организации солидарности народов Латинской Америки, о которой я рассказал выше, предшествовала командировка в Каир. В июне 1967 года, в ходе так называемой Шестидневной арабо-израильской войны, Египет потерпел поражение. Обстановка в Каире была накалена. В стране царила антисоветская истерия. На непрекращающихся митингах говорили о якобы ненадлежащей подготовке к войне по вине советских военных советников – с явной попыткой возложить ответственность на нашу страну. Именно в эти дни, когда разгорались политические страсти, в Москве было принято решение отправить делегацию в Каир. Было понятно, что впереди очень нелегкие выступления перед большими группами протестующих, многочисленные встречи, острые дискуссии. Делегацию возглавлял депутат Верховного Совета СССР, секретарь ЦК Компартии Узбекистана Рафик Нишанов. Состав делегации был сильным, в нее входил, например, первый заместитель председателя Гостелерадио СССР Энвер Н. Мамедов, талантливый политик и полемист, политический обозреватель газеты «Правда» Спартак Беглов и др. Дискуссии и выступления перед «улицей» – занятие достаточно серьезное и рискованное. Толпа может понять и поддержать, но может и снести – в прямом и переносном смысле – на обочину политики. По общему мнению, основная тяжесть работы выпала главному муфтию Духовного управления мусульман Советского Союза Зиауддину Бабаханову и мне как представителю Комитета молодежных организаций СССР. Бабаханов ежедневно проводил молитвы в знаменитой мечети Аль-Азгар в Каире, а потом выступал перед верующими. Он делал очень много для восстановления доверия между двумя народами. Возможно, такое было бы не под силу иному крупному политику или дипломату. А я встречался с тысячами молодых офицеров и бойцов египетской армии. Помню, как недалеко от Каира, в Сахара-Сити, собралось около трех с половиной тысяч египетских военнослужащих – раздосадованных поражением, в запальчивом настроении. Мне же предстояло подняться на трибуну и защищать позицию моей страны, находить аргументы, верные слова и выражения. Недружественные настроения в Египте уходили. Наша делегация, видимо, внесла свой скромный вклад в это важное дело. Ситуацию уверенно взял под контроль Насер, первый президент Египта. На гребне народного недовольства после поражения в войне с Израилем он, как известно, заявил о намерении уйти в отставку. В ответ египтяне по всей стране вышли на улицы, требуя от Насера остаться лидером народа и президентом страны. Ясуси Акутагава: великий музыкант и политик 16 сентября 1964 года в Кремлевском Дворце съездов состоялось открытие Всемирного форума солидарности молодежи и студентов «За национальную независимость, свободу и мир». Накануне в десятках стран на разных континентах прошли массовые мероприятия в поддержку Всемирного форума в Москве. Во многие страны были направлены делегации Комитета молодежных организаций СССР (читай: ЦК комсомола по решению ЦК партии). Мне предстояло отправиться в Токио. Там я должен был встретиться со всемирно известным композитором и дирижером Ясуси Акутагавой. Поездка не была связана с его музыкальной деятельностью. Надо было подробно и доверительно обсудить возможность личного участия Акутагавы в предстоящем форуме молодежи в Москве и объяснить, какое важное значение здесь придают приезду японской делегации. Акутагава возглавлял молодежное крыло социалистической партии Японии, которая в 1960-х годах была, пожалуй, самой влиятельной в стране. Японские социалисты неизменно входили в руководство Социнтерна. Поэтому Акутагава пользовался большой известностью в молодежном мире. Маршрут моего полета в Токио был оптимальным и позволял не засвечиваться. Сначала авиарейс Москва – Копенгаген авиакомпании SAS северным маршрутом (через Северный полюс). До Копенгагена я долетел благополучно, но потом возникли проблемы. Меня отказались регистрировать, сославшись на то, что есть ограничения для полетов по этому маршруту представителям некоторых национальностей. Спрашиваю: где об этом сказано? Приносят толстенный сборник текстов с подшитыми циркулярами. Там перечислены национальности, представителям которых (не гражданам государств) полеты северным маршрутом запрещены. Почему, до сих пор не знаю. Абсурд. Я заявил, что не принадлежу ни к одной из перечисленных в циркуляре национальностей. Сказал, что я осетин с Кавказа. В мыслях не допускал возможности, что важное поручение, ради которого лечу в Токио, сорвется. Помню, что я очень возмутился и, апеллируя к правам человека и международному праву, потребовал дополнительных объяснений. Сказал о своем праве самому выбирать рейс. На шум вышел командир другого авиалайнера. Он сказал, что возьмет меня на борт самолета, который летит в Токио другим маршрутом, не через Северный полюс. Я согласился. Маршрут предстоял достаточно замысловатый: Копенгаген – Цюрих – Афины – Тегеран – Таиланд – Сайгон и только потом Токио. Командир экипажа предупредил, что до Афин я лечу как обычный пассажир, а дальше играю роль больного, лишенного возможности самостоятельно передвигаться. Во время промежуточных посадок все выходят, я же остаюсь на месте, накрытый одеялом. Пролетели Таиланд, в то время оплот американских ВВС. Далее летим в Сайгон, тогда еще столицу Южного Вьетнама, опорного пункта войны США против Северного Вьетнама. Это путешествие особенно запомнилось. Сидеть, не двигаться, и только «чужие» аэропорты. А потом произошло нечто и вовсе мистическое. В Токио мы должны были приземлиться в 06:05, после 14 часов полета с посадками. Но в токийском аэропорту была очень низкая облачность. Самолет делает круг и не приземляется. Заходит на второй и устремляется ввысь. В салоне все уже молятся, каждый своим богам. Я вспоминаю слова отца: «Хватит тебе уже мотаться по миру». Все ждут самого скверного развития событий. С четвертой попытки самолет наконец приземлился. У трапа меня встретили Ясуси Акутагава, собкор «Комсомольской правды» Женя Русаков и еще человек пять японцев. С приветственными возгласами «Банзай!» вручили чашу японского саке. В конце концов все завершилось успешно. В Москву на Всемирный молодежный форум прибыла солидная и активная делегация японской молодежи. Вместе с делегациями из десятков других стран она имела возможность дискутировать по вопросам войны и мира, свободы и справедливости, расового и этнического равенства. Переворот в Алжире. Футбол и политика Мне везло на встречи с незаурядными людьми. Почти сразу после первой поездки на Кубу произошел новый поворот в жизни. Меня назначили советским представителем в Международном подготовительном комитете IX Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Алжире. Люди старшего поколения помнят, насколько важными для СССР и для мирового общественного мнения были эти фестивали. Весной 1965 года я отправился в Северную Африку. Форум должен был начаться в сентябре. Работу подготовительного комитета патронировал лично Ахмед Бен Белла, первый президент Алжира, человек необычайно популярный в стране и во всем мире. Он был удостоен звания Героя Советского Союза. Такое же звание было присвоено первому президенту Египта Гамалю Абдель Насеру. Несколько раз в месяц Бен Белла лично проводил совещания, связанные с подготовкой фестиваля. На этих встречах обычно присутствовало человек десять – пятнадцать, в том числе и я. Так что алжирского президента мне довелось наблюдать довольно близко. Будучи выдающимся политиком, он в своей жизни успел сделать многое. В молодые годы Бен Белла был студенческим лидером, а также лучшим игроком национальной сборной по футболу. Уже тогда его хорошо знали во Франции, поскольку Алжир в то время был подмандатной французской территорией. Бен Белла получил прекрасное университетское образование, всегда придерживался светских взглядов, в политике не шел на поводу у религиозного фундаментализма. Но судьба его сложилась печально. Как раз в июне 1965 года, когда мы готовили Всемирный фестиваль молодежи и студентов, Бен Белла был свергнут полковником Хуари Бумедьеном, тогдашним министром обороны Алжира. Произошло это опять же на фоне футбола. В Алжир на матч с национальной командой прибыла сборная Бразилии, и Бен Белла, бросив все дела, отправился в средиземноморский город Оран, где должна была состояться игра. Алжирцы в тот день проиграли, а Бумедьен, воспользовавшись отсутствием Бен Беллы, совершил государственный переворот. Вот к чему может привести увлечение футболом, если речь идет о большой политике. В стране немедленно ввели чрезвычайное положение, передвижение всех лиц, тем более иностранцев, было ограничено. Мы попали в сложнейшую ситуацию. Дело шло не только к срыву крупнейшей политической акции, каковой должен был стать фестиваль, но и к откату назад советско-алжирских отношений. Все разрушилось, работа остановилась. Но никто не растерялся, не запаниковал. Пример подавали старшие товарищи. Послом СССР в Алжире в то время был Николай Михайлович Пегов, в прошлом секретарь Президиума Верховного Совета СССР. Ровесник первой русской революции, он длительное время работал на ответственных партийных постах и в дипломатию пришел уже зрелым человеком. Был послом СССР в Иране и Индии, позже стал заместителем министра иностранных дел. Хотя прошли десятилетия, до сих пор вспоминаю о Пегове с искренним уважением. Его характер, выдержка, проявленная в острейших ситуациях, в том числе и тогда в Алжире, заслуживают самой высокой оценки. Через несколько дней после переворота я был срочно вызван в Москву для доклада о том, что мне лично известно о происшедшем. Отчитывался в разных инстанциях. Отношение к случившемуся было настолько серьезным, что я должен был написать обстоятельную записку на имя Михаила Андреевича Суслова, «человека номер два» в стране. Суслов сам занимался изучением обстоятельств и причин алжирских событий – в Кремле их расценили как серьезный удар по нашим позициям в арабском мире и в Средиземноморье. Позже СССР выровнял отношения и с Бумедьеном. Но поначалу к перевороту в Алжире отнеслись с большой тревогой. События в Алжире, смещение и арест президента Ахмеда Бен Беллы, не позволили провести Всемирный фестиваль молодежи и студентов в этой стране. Он состоялся, но не через два года, а позже, и прошел с большим успехом в Софии. Бен Белла находился в заключении 10 лет, а может, и больше, пока Бумедьен не ушел из жизни. А потом новый президент Алжира Шадли Бенджедид разрешил Бен Белле уехать за границу, взяв с него обязательство не заниматься политической деятельностью. Довольно долгое время Бен Белла жил в Швейцарии и соблюдал эту договоренность; в конце 1980-х тот же Шадли Бенджедид разрешил ему вернуться на родину… Самое интересное, так иногда бывает, что за одну жизнь личность этого человека, обладавшего в мировоззренческом плане европейским образом мышления, или, точнее, «французским образом мышления», под тяжестью переживаний, связанных с политическим заключением и изгнанием с родины, трансформировалась. Бен Белла начинал политическую жизнь как светский алжирский гражданин, но в конце стал глубоко верующим мусульманином и ушел из жизни полностью погруженным в ислам, в мусульманскую веру. Ахмед Бен Белла навсегда останется в памяти героического алжирского народа. Путешествие на Огненную Землю Впечатления от встреч с яркими личностями XX века остаются в памяти и через много десятилетий. Они как подарки судьбы, которые всегда с нами. В феврале 1966 года делегация ВЛКСМ в составе секретаря ЦК Абдурахмана Везирова, меня, тогда заместителя председателя Комитета молодежных организаций СССР, и Льва Быстрова, сотрудника КМО, отправилась в Чили на съезд коммунистической молодежи. Путешествие неблизкое: из Москвы в Париж, затем в Дакар, оттуда в Буэнос-Айрес и только потом в Сантьяго-де-Чили. Лидером чилийской молодежи была Гладис Марин – пассионарный, очень популярный политик, член национального парламента. В ее жилах текла и индейская кровь, как и у Луиса Корвалана – генерального секретаря компартии Чили, человека из поколения коминтерновцев. Несмотря на молодость, Гладис Марин, как и Корвалан, была известна далеко за пределами Чили. В больших университетских аудиториях, на молодежных митингах в Сантьяго-де-Чили успешно проходили выступления Абдурахмана Везирова. Я рассказывал о международных связях советской молодежи. Неизменные темы – солидарность с Кубой, с народом Вьетнама, единство молодежи в поддержке антивоенного движения. Все это было очень полезно. Разместились мы в гостинице Emperador. В те же дни там жили футболисты сборной Бразилии, среди которых был легендарный Пеле. Мы обедали в одном ресторане. Пеле, как и вся бразильская команда воспринимались как звезды мирового уровня. У гостиницы собирались тысячные толпы болельщиков. В один из дней чилийские товарищи пригласили нашу небольшую делегацию на стадион, причем на трибуне мы оказались рядом с Сальвадором Альенде, тогда сенатором и председателем Социалистической партии Чили. После матча состоялась наша беседа с С. Альенде и его близким соратником, генеральным секретарем Социалистической партии Родригесом. До сих пор явственно вижу лучезарный блеск глаз Сальвадора Альенде, устремленных в будущее, помню его слова, выражающие непоколебимую веру в демократическую революцию и возрождение судеб народов Латинской Америки. Когда-то Сальвадор Альенде сказал, что после смерти на его надгробии напишут: «Здесь покоится сенатор, мечтавший стать президентом». В 1970 году в результате огромного доверия народа Сальвадор Альенде стал президентом Чили, что привлекло внимание всего мира. Помню пронзительную боль в сердце при известии о героической смерти С. Альенде от рук убийц из военной хунты Пиночета. …С нашей гостеприимной и внимательной хозяйкой Гладис Марин мы отправились в провинцию Вальпарасио – к Пабло Неруде, великому поэту и мыслителю. Местечко, где он жил, называлось Исла Негра – «Черный остров». Там, на Тихоокеанском побережье, мы провели незабываемые два дня. Дом Пабло Неруды оказался весьма необычным. На берегу океана возвышался деревянный корабль из массивных брусьев. Можно было представить, что после долгих путешествий он окончательно бросил здесь якорь. Мудрым капитаном этого дома-корабля был сам Неруда. На потолке в кают-компании острым ножом были вырезаны имена современников, близких и дорогих хозяину этого необычного дома. Среди них советские писатели Илья Эренбург и Александр Корнейчук. Пабло Неруда говорил о молодых советских поэтах и писателях, особо – о Евгении Евтушенко, о важности издания произведений современных советских литераторов на испанском языке. На столе преобладали блюда из кукурузы, и даже алкогольный напиток, как объяснил хозяин, был приготовлен из кукурузы. По вкусу он напомнил мне осетинскую араку. Шел непринужденный разговор о разных цивилизациях и культурах. Пабло Неруда рассказал о своей роли в истории ЮНЕСКО – организации, удостоившей его звания Посла доброй воли. Потом все вместе отправились на берег океана, где была установлена подзорная труба. В нее с большого расстояния можно было обозревать отдыхающих на пляже. Помню, что жизнерадостный и остроумный Неруда сказал нам: «Эй, парни, не на океан смотрите, а на мулаток!» …За годы политической деятельности, сопровождавшиеся бесчисленным количеством встреч, я усвоил правило: даже если при знакомстве с человеком кажется, что больше никогда с ним не увидишься, зарекаться не стоит. В Чили наша делегация имела основательную беседу с лидером чилийских коммунистов Луисом Корваланом. Он даже организовал прием в нашу честь. Неформальная обстановка дала возможность ближе познакомиться с политическими взглядами Л. Корвалана и его соратников. Мой разговорный испанский, освоенный за год пребывания на Кубе, пригодился, помогал включаться в дискуссию. Так что этот вечер закрепил наше знакомство. И через некоторое время оно продолжилось. Новая встреча с Л. Корваланом произошла в Гаване – на конференции Организации солидарности народов Латинской Америки (ОЛАС) в августе 1967 года. Возможность встречаться почти каждый день с Л. Корваланом на этом форуме, продолжавшемся долгие две недели, была для меня очень важной, прежде всего для лучшего понимания острых дискуссий на конференции и, по сути, положения дел в странах Латинской Америки. После прихода к власти генерала Пиночета Л. Корвалан был схвачен. Находясь в заточении, он стал, можно сказать, главным политзаключенным военной хунты. Его имя было на устах протестующего народа Чили, как и имя погибшего в результате жестоких пыток легендарного гитариста Виктора Хары. В Москве, в Гаване, в Берлине (ГДР) и других столицах социалистических стран искали пути (открытые и закрытые) для того, чтобы вызволить Л. Корвалана из заключения. Хорошо помню, как проходили международные акции в его поддержку. И часто смысл был не в том, чтобы освободить лидера коммунистов Чили. Скорее, речь шла о его, Л. Корвалана, высокой репутации борца за справедливость. Человека, начавшего жизнь со стези учителя и имевшего репутацию глубокого интеллектуала. В 1976 году академик Андрей Сахаров предложил обменять Луиса Корвалана на известного советского политзаключенного, диссидента Владимира Буковского. Многоходовая политическая сделка между Западом и Востоком состоялась. Обмен произошел на территории Швейцарии. В ту пору появилась частушка: «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана». Л. Корвалан прибыл в Москву. Церемония встречи проходила в здании Совета экономической взаимопомощи в центре Москвы. Главным с нашей стороны был секретарь ЦК КПСС Б.Н. Пономарев. Встречающих было 15–20 человек, в том числе и я. Состоялась эмоциональная беседа, рассказ о том, что было и что будет. Все встречающие Л. Корвалана, вызволенного из застенков генерала Пиночета, ожидали, что увидят изможденного, измученного человека. Вовсе нет. Подтянутый, со своей знакомой улыбкой, не сломленный, с крепким рукопожатием, он предстал перед нами. Рядом со мной стоял Азиз Шефир, гражданин Ирака, лауреат Международной Ленинской премии мира, побывавший в качестве политзаключенного в иракской тюрьме. Он сказал мне: «Александр, посмотри, как Корвалан хорошо выглядит. Представляю, каким бы он был, если бы оказался в иракской тюрьме у Саддама Хусейна!» Исторические события живут дольше, чем люди. Все годы после поездки в Чили, особенно в трагические пиночетовские годы, меня не покидал интерес к судьбе народа этой страны. Многое осталось в памяти. Думаю, что историки уже немало исследовали в событиях того времени, но многое еще будет изучаться. Лидер чилийской молодежи Гладис Марин, о которой я писал выше, прожила насыщенную жизнь. Она боролась и ждала, когда Чили избавится от тиранического режима. В 2005 году Гладис Марин ушла из жизни в возрасте 63-х лет. Президент Чили Рикардо Лагос объявил двухдневный общенациональный траур. Проститься с легендарной женщиной пришло не менее полумиллиона человек. Ее провожали простые люди, соль земли, считавшие Гладис Марин самой последовательной сторонницей справедливости. Между ЦК и МИДом Считаю, что годы комсомольской работы, опыт международного молодежного движения – лучшая школа для будущего политика. Не менее важно будущему политику свято относиться к настоящей мужской дружбе. В нашем сообществе друзей в 1960-х годах, состоявшем из людей совершенно разных – по профессиям, характерам, национальностям, – были выходцы из Тбилиси, Владикавказа, Еревана, Баку, Ленинграда, Ростова-на-Дону, других городов. Спустя полвека могу подтвердить: все мы выделяли из своей среды Евгения Примакова как талантливого и надежного человека. Он никогда не важничал, хотя позднее достиг больших высот в политике и науке. Никогда, ни при каких обстоятельствах не бросал друга в беде. Политическую карьеру мы начинали с ним одновременно на «восточном направлении». Он был корреспондентом «Правды» на Ближнем Востоке, много публиковался, одновременно занимался серьезными научными изысканиями в сфере международных экономических отношений. А я, после очень интересной работы в КМО, перешел в Советский комитет солидарности стран Азии и Африки. Там наши с Примаковым дороги сошлись еще ближе. Мы прошли вместе многие горячие точки, побывали в непростых ситуациях во время гражданской войны в Ливане, оказались свидетелями радикального экстремизма на Ближнем Востоке. В руководстве Советского комитета солидарности стран Азии и Африки я работал с 1967 по 1986 год. Спустя много лет могу сказать, что и при самом взыскательном отношении к тем годам работа в комитете была, пожалуй, наиболее интересной частью моей политической биографии. Я не чувствовал никакой моральной усталости; занимались мы проблемами очень крупными, связанными с обретением независимости и суверенитета бывшими колониями. Аппарат в комитете был небольшим: 50–60 человек. Я всегда был против создания громоздких бюрократических структур: с отделами, подотделами, секторами. Ведь главное – не количество людей, а понимание сути стоящих перед организацией задач. При этом кое-кто считал наш комитет едва ли не вторым министерством иностранных дел. Некоторые посетители, приезжая на улицу Кропоткинскую (сейчас она называется Пречистенка), ожидали увидеть высокое современное здание и очень удивлялись, когда их фантазии разбивались о двери небольшого московского особняка, каких много в центре столицы. Интересно и поучительно то, что мы в своей работе опирались на академические институты международного профиля – институты Африки, востоковедения, Дальнего Востока, Латинской Америки, мировой экономики и международных отношений и др. Сила нашего комитета заключалась в том, что вокруг него аккумулировался незаурядный интеллектуальный актив: разносторонние, энергичные люди с самыми разнообразными связями и интересами – экономисты, историки, юристы, дипломаты. В деятельности комитета принимали активное участие известные поэты, писатели, общественные деятели: Мирзо Турсун-заде, Мирза Ибрагимов, Чингиз Айтматов, Расул Гамзатов, Борис Полевой, Анатолий Сафронов, Андрей Дементьев, Роберт Рождественский, Римма Казакова. Среди ученых-международников особенно запомнились Ростислав Александрович Ульяновский, Георгий Федорович Ким, Анатолий Андреевич Громыко, Василий Григорьевич Солодовников. С особой теплотой вспоминаю Георгия Кима, впоследствии члена-корреспондента АН СССР, руководившего всемирно известным Институтом востоковедения. Георгий Федорович обладал широчайшей эрудицией, понимал тончайшие нюансы политической жизни Востока. Это очень помогало нашему комитету в повседневной работе. Добрый, отзывчивый, сердечный человек, никогда не расстававшийся с чувством юмора, он был душой нашего общения. Нередко мы втроем – Примаков, Ким и я – отправлялись на многочасовые пешие прогулки на Ленинские горы, в район МГУ. Там проходили наши доверительные беседы, острые дискуссии о мировой политике, о судьбах страны. Здесь надо сделать пояснение. В СССР к тому времени сложилась модель, характерная и для ряда других государств: наряду с Министерством иностранных дел международные контакты реально осуществляли и неправительственные организации. Причем их роль была достаточно весомой. Советский комитет солидарности стран Азии и Африки – если бы его попытались сравнить с другими структурами – по функциональной значимости не уступил бы подотделу ЦК КПСС. Вместе с тем наш комитет как общественная, но сильно политически ангажированная организация курировался напрямую партийным руководством. Это ни для кого не было секретом. Конечно, сложившаяся в те годы субординация требовала неукоснительного выполнения директив Старой площади, Международного отдела ЦК КПСС. Однако на практике все было сложнее. Вспоминаю не один случай, когда комитету навязывались сверху директивы, которые не получали понимания и поддержки со стороны видных ученых, выступавших в роли наших экспертов. Приведу два примера. Когда Советский Союз на основе узкого решения верхов ввел в 1979 году войска в Афганистан, ряд наших активистов расценили это как действия, затрудняющие консолидацию национально-освободительных сил, особенно в исламском мире. А еще ранее не менее опасным показался нам советско-китайский пограничный конфликт на реке Уссури в 1969 году. Было очевидно, что размолвка с Китаем ничего доброго не сулит. Конечно, прямо об этом говорить было невозможно, и комитет в таких случаях вынужден был ограничиваться лишь выразительным молчанием. Зато в постколониальном мире или в среде европейских интеллектуалов, с которыми мы постоянно были в переписке и контактах, могли публично высказываться самые разные мнения. Нам было важно полноценно участвовать в дискуссиях, поэтому наш комитет организовывал поездки за рубеж советских писателей, художников, кинематографистов с мировым именем. Советский Союз был сверхдержавой, олицетворением социализма в мире, и мы стремились к тому, чтобы в общественном мнении западных и постколониальных стран он был представлен весомыми общественными фигурами. Дискуссии приходилось вести нешуточные. Ведь в то время, когда одни горячо поддерживали СССР, видели в нем вершину социализма и справедливости, другие его яростно осуждали – припоминали репрессии, обвиняли в отсутствии свободы слова. У этой модели международной работы были и другие преимущества. После Второй мировой войны азиатские и африканские колонии одна за другой поднимались на борьбу за независимость. Многие национально-освободительные движения в силу своего негосударственного статуса не имели и не могли иметь прямых связей с официальными государственными структурами. Связи с КПСС расценивались как открытая их поддержка со стороны СССР. Между тем актуальность регулярных контактов с национально-освободительными движениями была постоянной. Поэтому освободительные движения устанавливали контакты, прежде всего, по линии нашего комитета. Мы поддерживали их – морально и политически. Никакой «специальной», военной помощью комитет не занимался, хотя при решении такого рода вопросов наше мнение учитывалось. Позднее в России писали и говорили о том, что СССР якобы напрасно поддерживал движения за независимость, их борьбу против колониализма. Мне кажется, чаще всего эти слова исходили от дилетантов, не понимавших существа дела, или сознательно использовались для дискредитации внешней политики Советского Союза. Нашу страну иногда пытались уличить в связях с некими террористическими организациями. Между тем широко известно, что проблемы обретения политической независимости бывшими колониями долгие годы находились в центре внимания самых авторитетных международных организаций, прежде всего ООН, а справедливая, вплоть до вооруженной, борьба соответствовала нормам международного права. В ту пору при ООН действовали специальные комитеты, деятельность которых была напрямую связана с проблемами деколонизации, вопросами борьбы против расизма и апартеида. Мог ли СССР оставаться в стороне от процессов, имевших общемировое значение? Мы активно сотрудничали со структурами ООН: комитетом по ликвидации расизма и апартеида, комитетом по деколонизации или, как его называли, комитетом двадцати четырех, комитетом по Намибии. Советский комитет солидарности стран Азии и Африки имел постоянные рабочие связи с Организацией африканского единства (ОАЕ). В разное время ее возглавляли видные деятели африканской и мировой политики: первый президент Республики Ганы Кваме Нкрума, президент Гвинеи Секу Туре, президент Египта Гамаль Абдель Насер. Многие из тех, кого национально-освободительные движения выдвинули на авансцену мировой политики, позже возглавили новые государства. Так, Сэм Нуйома, победивший на президентских выборах в Намибии в 1990 году, еще за четверть века до этого стал лидером Народной организации Юго-Западной Африки (СВАПО). Отдельным направлением нашей деятельности была поддержка Африканского национального конгресса (АНК). За плечами его легендарного лидера Нельсона Манделы, первого африканца, ставшего президентом Южно-Африканской Республики, – двадцать семь лет тюрьмы и десятилетия борьбы с апартеидом. Он несколько лет руководил государством в Южной Африке, а когда почувствовал, что состояние здоровья требует отойти от дел, покинул президентский пост, уступив дорогу молодому, энергичному преемнику Табо Мбеки. В сентябре 1994 года я слушал выступление Манделы на Генеральной Ассамблее ООН в Нью-Йорке и был потрясен тем, с каким энтузиазмом огромный зал, политические деятели Запада и Востока, Севера и Юга приветствовали этого сухощавого человека с горящим взором. Ближе познакомился с ним там же, в Нью-Йорке. Делегация России имела отдельную встречу с Манделой в Индонезийском зале ООН. За годы работы в Советском комитете солидарности стран Азии и Африки я познакомился со многими соратниками Манделы. Сотни активистов АНК – ныне правящей партии ЮАР, а в те годы оппозиционной – учились в СССР по стипендиям нашего комитета. Позже они заняли крупные государственные посты. Но тогда и при самом свободном полете фантазии нельзя было представить, что в будущем именно этим молодым, скромным людям придется отвечать за судьбу уже свободной от апартеида многорасовой Южно-Африканской Республики – с ее огромными природными ресурсами, разнообразием культур и обычаев, государства, от развития которого в большой степени зависит судьба всего Африканского континента. Объективное осмысление политики СССР в отношении стран третьего мира приводит к выводу: переоценка отечественного внешнеполитического прошлого должна носить разумный, взвешенный характер, не наносить ущерба национальным интересам России. Государственное внешнеполитическое кредо не должно зависеть от субъективных взглядов того или иного высокопоставленного деятеля. В полосе огромного периода – с конца 1950-х до конца 1970-х годов – можно обнаружить и неточные ходы советской внешней политики. Но больше было позитивного, совпадавшего с интересами международного сообщества и даже опережавшего их в плане реализации прав человека и социального прогресса. Внешняя политика СССР исходила из гуманистических начал – мы искали пути установления социальной справедливости, утверждения демократических ценностей в разных странах, обеспечения равенства между государствами. Невозможно сбросить с весов истории тот факт, что более шестидесяти государств возникли и обрели независимость в процессе деколонизации. Альтернативой же для них являлась система апартеида и колониальной зависимости. Поднявшие знамя борьбы с колониализмом Создание независимых государств, модернизация экономики и общественно-политической жизни бывших колоний требовали выдвижения из национальной среды подлинных политических гигантов. Борьба за освобождение от колониализма породила целую плеяду таких людей. Назову лишь тех, с кем был близко знаком. Эдуардо Мондлане, первый лидер борьбы за независимость Мозамбика. Мне довелось неоднократно встречаться с ним в Каире, Хартуме, Дар-эс-Саламе. Эдуардо, двухметровый великан, подкупал добросердечностью, душевной открытостью. До прихода в политику он был профессором Сиракузского университета, специалистом в области антропологии. Его лекции пользовались огромным успехом, но Мондлане прервал преподавательскую карьеру, чтобы посвятить себя борьбе за независимость родины. Как политик он воплощал в себе лучшие черты национального характера, которые оттенялись его незаурядными ораторскими способностями, глубокими, энциклопедическими знаниями. Этого талантливого лидера освободительного движения, профессора европейского университета, ставшего во главе вооруженной борьбы против колонизаторов, человека, которого знал весь мир, постигла трагическая участь. Резиденция Мондлане находилась в Дар-эс-Саламе, тогдашней столице Танзании. Однажды ему принесли присланную якобы из Пхеньяна почтовую бандероль, в которой находилась книга с избранными работами Георгия Плеханова на русском языке. На самом деле в бандероли была бомба. Мондлане развернул посылку, и его тут же разнесло на части. Такими были формы борьбы против ярких личностей, возглавлявших национально-освободительные движения. Причем происходило это уже после падения британского и французского колониализма, после того морального подвига, который совершил генерал де Голль, став президентом Франции. Де Голль, как мудрый и дальновидный политик, провозглашал свободу для народов бывших колоний и передавал власть их лидерам. Представляя колониальную державу, он осознал, что нельзя больше сдерживать национально-освободительные движения. Война в Алжире шла уже несколько лет, в кровавых столкновениях погиб каждый четвертый алжирец. И де Голль понял, что политическое будущее Франции зависит от того, как поведет себя Париж в отношении своих колоний. От имени Французской Республики он предложил франкофонским странам Африки перевернуть колониальную страницу истории и предоставил им высокую степень автономии в рамках единого с Францией государства. Первым от такого предложения отказался лидер Гвинеи Секу Туре, а вслед за ним и другие. Тогда де Голль на самолете «Каравелла» летит в Канакри, столицу Гвинеи, и объявляет: «Независимость!» Направляется в столицу Мали Бамако и там тоже говорит о независимости. Де Голль летит в Дакар, его встречает будущий президент Сенегала Леопольд Седар Сенгор и слышит те же слова: «Независимость!» Так поступил великий французский политик. А приблизительно в то же время Португалия, уже освободившаяся от фашистского режима Салазара, заявляла совсем другое: «Не отдадим!» Здесь я должен вспомнить об Агостиньо Нето, первом президенте бывшей португальской колонии Анголы. Если серые личности повторяют друг друга даже в мелочах, то каждый талант незауряден по-своему. Агостиньо Нето, победивший на выборах в 1975 году, внешне совсем не походил на Эдуардо Мондлане. По профессии он был врачом, а в душе поэтом. Пламенный политический энтузиазм, горячий патриотизм гармонично сочетались в его стихах с тонкой лирикой. Он располагал к себе удивительно мягкими манерами, врожденной деликатностью. Получив образование в Лиссабоне, работал спортивным врачом. Но отказался от спокойной, обеспеченной жизни в Европе, чтобы внести вклад в политическое становление Анголы. В феврале 1975 года, помню, это было в пятницу, я получил срочное задание Международного отдела ЦК: на следующий же день вылететь в Луанду с секретной миссией и установить на месте контакты с Агостиньо Нето, с которым к тому времени был хорошо знаком. Мы должны были встретиться уже в воскресенье и оценить обстановку в условиях продолжающейся гражданской войны. В Анголу со мной отправился мой помощник, замечательный африканист Сергей Выдрин. Мы быстро добрались до Парижа, где пересели на самолет бразильской авиакомпании «Вариг», летевший с посадкой в Лиссабоне в Бразилию. Наш багаж по ошибке забрали в Бразилию, но самолет португальской компании ТАП уже вез нас из Лиссабона в Анголу. После многочасового перелета над Сахарой мы оказались на военном аэродроме близ Луанды. В этот же день и почти в тот же час из Дар-эс-Салама, столицы Танзании, на родину спешил Агостиньо Нето. Уже было объявлено, что португальская колониальная власть уходит из Анголы, и в этой обстановке Нето, возглавлявший партию МПЛА, Народное движение за освобождение Анголы, должен был немедленно прибыть в страну. Если бы он не вернулся, то потерял бы власть в борьбе с другими течениями национально-освободительного движения. Конкуренты у Нето были очень сильные: лидер ФНЛА Холден Роберто, которого тогда поддерживал президент Заира Мобуто, и еще более опасный противник – руководитель повстанческой организации УНИТА Жонас Савимби, получавший поддержку ЮАР, Португалии, США и фактически всего Запада. Шансы у всех были приблизительно одинаковы, но в Португалии и ЮАР считали, что победит Савимби, а СССР и социалистический лагерь вместе с Кубой поддерживали МПЛА и Агостиньо Нето. В это время в Анголе еще находился португальский верховный комиссар вице-адмирал Кардозу, представлявший колониальную власть. Вскоре в стране должны были пройти выборы, и Кардозу готовился передать полномочия. Вся вооруженная борьба к этому моменту должна была прекратиться. Но на самом деле масштаб войны между разными течениями национально-освободительного движения нарастал. Для МПЛА и ее лидера Агостиньо Нето возникла опасность потерять инициативу, а значит, и власть. Перед лицом такой реальности Нето 11 ноября 1975 года провозглашает независимость Анголы и становится ее первым президентом. Сегодня, спустя много лет, можно совершенно определенно сказать, что в Анголе шла опосредованная война между США и их союзниками, с одной стороны, и СССР – с другой. Азимуты холодной войны и конфронтации проходили здесь, как и во многих других местах, похожих на Анголу. При этом в отношении национально-освободительных движений политическая линия Москвы была более консервативной, чем ее же политика на евроатлантическом направлении, где с большими сложностями, но все же находились компромиссы в поисках путей разоружения и снижения опасности ядерного столкновения. Например, в Зимбабве, так же как и в Анголе, конкурировали между собой два национально-освободительных движения: ЗАПУ во главе с Джошуа Нкомо поддерживал Советский Союз, а ЗАНУ во главе с Робертом Мугабе получал помощь со стороны Запада. Помню, как в октябре 1978 года во время конференции в поддержку народов Африки, проходившей в столице Эфиопии Аддис-Абебе, советская делегация пришла на переговоры в резиденцию, где размещался прибывший на эту конференцию Фидель Кастро. Каково же было наше удивление, когда мы увидели кубинского лидера, общавшегося с главой ЗАНУ Робертом Мугабе. Думаю, в то время политика наших кубинских союзников была более динамичной, гибкой и продуманной, чем позиция СССР. Но вернемся к моей миссии в Анголе. Я должен был срочно провести беседу с Нето. Он приземлился в тот же день в гражданском аэропорту, и его торжественно встречали как политического лидера МПЛА. Нето знал, что я ищу контактов с ним, но встретиться сразу мы не смогли. В той наэлектризованной военно-политической обстановке это было неимоверно сложно. Ночью в наш гостиничный номер стали стучать какие-то люди, представившиеся моему помощнику дезертирами из португальской колониальной армии. Они просили политического убежища в СССР. Думаю, это была провокация, нацеленная на то, чтобы прощупать мою миссию. Но даже если это было не так, то необходимости предоставлять политическое убежище португальским дезертирам у нас не было. СССР легально поддерживал МПЛА, и брать каких-то «пленных» было бессмысленно. Связаться с Нето пока не удавалось. Обратиться в посольство или в консульство было нельзя – их попросту не существовало. Оставаться в городе становилось небезопасно, и мы перебрались в пригородную гостиницу, назвавшись для конспирации специалистами по цитрусовым культурам. Там мы продолжали искать контакты с Нето, пока на нас не вышли люди из МПЛА, которые и организовали нашу встречу с ним. Обмен информацией с Нето состоялся в хорошо охраняемом помещении, причем вокруг было много вооруженных не только мужчин, но и женщин – активисток МПЛА. На следующее утро мы отправились на митинг сторонников Нето, проходивший на центральном стадионе в Луанде. Меня разместили рядом с лидером МПЛА, чуть дальше находились его супруга и ее мать. Нето был женат на женщине из среды португальской аристократии. Мы явно выделялись из числа собравшихся своим цветом кожи. Я выступил на митинге и был абсолютно уверен в том, что мы с Выдриным в тот момент были единственными советскими людьми на земле Анголы. Но это было не так. Когда я вернулся в Москву, то начальник Главного разведывательного управления Советской армии и Военно-морского флота Петр Иванович Ивашутин попросил меня выступить перед офицерами ГРУ по итогам поездки. В абсолютно закрытом режиме я рассказал о своих наблюдениях. Военную разведку это очень интересовало, поскольку на Луанде сходились тогда проблемы ЮАР, Намибии и других южноафриканских стран. После выступления и ответов на вопросы Ивашутин загадочно посмотрел на меня и улыбнулся. Мол, сказано еще не все. «Очень интересное выступление, Александр Сергеевич, но когда вы сидели рядом с Нето, то у вас за спиной находился майор Уваров. Товарищ Уваров, поднимитесь», – сказал Ивашутин. Этот майор Уваров находился тогда в Луанде в качестве корреспондента ТАСС и одновременно югославского информационного агентства ТАНЮГ. Так что еще один советский человек был тогда рядом, возможно, перед ним стояла задача прикрыть меня в случае опасности, но я об этом ничего не знал. В Анголу я потом прилетал еще несколько раз. В 1976 году по инициативе СССР, и в частности нашего комитета, в Луанде была созвана международная конференция солидарности с Анголой. На самом деле, конечно же, это было мероприятие в поддержку Агостиньо Нето и МПЛА. Гражданская война набирала обороты, на юге страны шли бои с участием авиации и артиллерии. Конференция проходила в сложнейших условиях. Военный атташе контр-адмирал Дыбенко предупредил меня и главу кубинской делегации, что за нами идет охота с целью физического уничтожения. Меры безопасности были сразу же приняты. В состав советской делегации из восьми-девяти человек входили генерал-майор Иван Плахин и обозреватель газеты «Известия» Викентий Матвеев. Как только стало известно, что моей жизни угрожает опасность, они не отходили от меня ни на шаг. Покушение могло произойти в любую секунду. Зато остальных членов своей делегации я на близком расстоянии от себя уже не видел. Поездки в Анголу предоставляли мне возможность самой широкой работы. В Луанде тогда находилась штаб-квартира председателя партии СВАПО Сэма Нуйомы, который впоследствии стал первым президентом Намибии. Перед тем как занять высший государственный пост в своей стране, он тоже прошел через соперничество с лидерами других повстанческих организаций, пользовавшихся поддержкой Запада. Наши встречи с Нуйомой проходили на заброшенном пляже на берегу Атлантики. Нуйома сообщал важную информацию, касавшуюся в основном тех действий, которые следовало предпринять КПСС и советской дипломатии для международной поддержки СВАПО. В то время в ООН действовал специальный комитет по Намибии, и было очень важно, чтобы наши представители в ООН и других международных организациях опирались на знание реального положения дел, а не на ту картину событий, которую рисовали им коллеги из США, Западной Европы и ЮАР. В результате советская дипломатия использовала свежие, достоверные аргументы, которые помогали ей с трибуны ООН продолжать линию на поддержку борьбы колониальных народов за независимость. Понятно, что мы общались с Нуйомой не только с помощью таких экзотических средств, как совместные заплывы в океане. Были и другие каналы, например телеграммы, дипломатическая почта. Однажды Нуйома сообщил через советское посольство, что хотел бы приехать в СССР на празднование очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Лидеров национально-освободительных движений обычно приглашали в СССР на съезды КПСС и годовщины знаменательных исторических событий. Это был как бы третий эшелон зарубежных гостей – в первые два входили главы государств социалистического содружества и лидеры коммунистических и рабочих партий несоциалистических стран. В телеграмме Нуйома написал: «Рассчитываю на встречу с Генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Ильичом Брежневым, а также с товарищем Дзасоховым из Советского комитета солидарности стран Азии и Африки». Конечно, учитывая строгую политическую иерархию, так формулировать свою просьбу было нельзя – слишком большой разрыв существовал между Генеральным секретарем ЦК КПСС и нашим комитетом. Однако в этой формулировке было очевидное признание важной роли, которую Комитет солидарности стран Азии и Африки играл в поддержке национально-освободительных движений. Для Нуйомы наш комитет и Генеральный секретарь ЦК КПСС действительно находились где-то рядом друг с другом. Похожий случай произошел и с Агостиньо Нето. Когда он впервые прилетел в СССР в качестве президента Анголы, в его честь был устроен торжественный прием от имени Председателя Верховного Совета СССР Николая Подгорного. Прием проходил в гостинице «Советская». Я увидел, что Нето, пообщавшись с Подгорным, хочет сразу же подойти ко мне. По протоколу этого делать было нельзя. Поэтому я, как смог, попытался уклониться от «преждевременной», по дипломатическим канонам, встречи. Нето не случайно воспринимал меня как старого друга. Ведь первое наше знакомство состоялось еще в 1972 году. Тогда мы оба участвовали в работе международной комиссии, расследовавшей обстоятельства убийства Генерального секретаря Партии независимости Гвинеи-Бисау Амилькара Кабрала, погибшего от рук предателей из своего окружения. Много раз я чувствовал потребность написать воспоминания о выдающихся лидерах антиколониальной борьбы, лидерах национально-освободительных движений Африки и Индокитая, с которыми был лично знаком. Амилькар Кабрал – как раз один из таких людей. Он получил блестящее гуманитарное образование во Франции, был человеком в высшей степени эрудированным, знал несколько европейских языков, обладал выдающимися ораторскими способностями. Ему было присвоено звание почетного доктора Института Африки Академии наук СССР. Хотя Гвинея-Бисау – небольшая страна, среди лидеров национально-освободительного движения Кабрал пользовался огромным авторитетом. Он выделялся из общего ряда за счет своих личных качеств и этим напоминал Фиделя Кастро, который был лидером небольшой страны, но одновременно и очень ярким политиком. Кабрал был мулатом во втором поколении. Надо было видеть, с каким достоинством он говорил: «Я представляю народ Гвинеи-Бисау». К несчастью, Амилькар Кабрал не успел до конца самореализоваться. Останься он жив, ему конечно же суждено было стать президентом своей страны. Убит Кабрал был предательски, собственными соратниками, когда находился в Конакри, столице Гвинеи, на приеме в посольстве Кубы в честь Дня национального восстания. Сразу после выхода с приема он был застрелен представителями своей же партии, которые в борьбе за власть решили убрать авторитетного лидера. По всей вероятности, они были связаны с португальскими колониальными службами безопасности, которые уже агонизировали, поскольку Португалия к тому времени почти потеряла контроль над своими колониями. Убийцы пытались скрыться на катерах в океане, но были перехвачены и арестованы службой безопасности Гвинеи. Так события излагались в печати. В действительности же очень оперативно сработал посол СССР в Конакри Анатолий Петрович Ратанов, в прошлом фронтовик, известный деятель международного молодежного движения. Он сообщил о случившемся командованию Военно-морских сил СССР в Атлантике. В ночь на 21 января советский военный корабль «Бывалый» установил местонахождение катеров с убийцами Кабрала и блокировал их. Заговорщики были доставлены в Конакри. Суд приговорил их к смертной казни. Не останавливаясь на деталях, скажу, что наша комиссия провела тщательнейшее расследование обстоятельств этого убийства. В комиссию, кроме меня и Нето, входил и будущий президент Мозамбика Самора Машел. Мы провели международный семинар с обстоятельными докладами, результаты были опубликованы и получили всемирный резонанс. Интерес к нашей работе был огромный. Помню мою беседу с президентом Гвинеи Секу Туре. В роли переводчика выступал посол Ратанов. Я сказал ему, что это будет не совсем удобно, но он настоял. Ратанов не был, как часто случается, «застегнут на все пуговицы», и его поступок отражал общее внимание к расследованию. Позже в Москве получили послание президента Секу Туре, в котором он благодарил за важный вклад в мероприятия, состоявшиеся в Конакри. Терроризм в политической упаковке Перебирая в памяти имена политиков того времени, с которыми довелось работать вместе, не могу не вспомнить бессменного Генерального секретаря Организации солидарности народов Азии и Африки Юсефа эль-Сибаи. Наш комитет являлся как бы национальным подразделением этой организации. Сама организация была создана в декабре 1957 года, вслед за Движением неприсоединения, возникшим в 1955 году по инициативе президента Индонезии Ахмеда Сукарно. Оно ассоциировалось с такими крупными политическими фигурами, как президент Египта Гамаль Абдель Насер и лидер многонациональной Индии Джавахарлал Неру. Среди его активных участников были президент Ганы Кваме Нкрума, президент Гвинеи Секу Туре, президент Танзании Джулиус Ньерере. Позже к ним примкнул югославский лидер Иосип Броз Тито. Это было очень мощное движение. А его неправительственным измерением стала как раз Организация солидарности народов Азии и Африки (ОСНАА). Штаб-квартира организации с самого начала располагалась в Каире, а Насер считался ее отцом-основателем. Генеральным секретарем Организации солидарности народов Азии и Африки был избран один из его ближайших соратников полковник Юсеф эль-Сибаи. Он имел известность как литератор, написал более сорока романов. Некоторые были переведены на русский язык и изданы в СССР. В разное время, оставаясь Генеральным секретарем ОСНАА, Сибаи был министром информации и министром культуры при президентах Насере и Садате. После проигрышной для Египта арабо-израильской войны 1973 года президент А. Садат пошел на сотрудничество с американцами, а через них и с Израилем. Позже осуществил визит в Израиль. Радикальные арабские, особенно палестинские, группы этого не простили. Они охотились за А. Садатом и всеми, кто был с ним в Израиле, в том числе за Юсефом эль-Сибаи. В 1977 году наша делегация находилась в Никосии, столице Кипра, где открывалась сессия Совета ОСНАА. Конференция уже началась, а Сибаи немного опаздывал. Вдруг раздался глухой выстрел. Один из заместителей Сибаи, Камаль Баха эд-Дин, вышел из зала и тотчас же вернулся, закричав по-арабски, что Юсеф-бей убит. Мы не успели отреагировать на эти слова, как в зал сразу из двух дверей вошли шесть террористов и быстро встали по периметру, зажав в руках гранаты. Они объявили, что убили Сибаи за то, что он был в Израиле, и что мы все – заложники. Террористы потребовали самолет и гарантии безопасности. В зале находился лидер Социалистической партии Кипра Васос Лисаридис, вице-президент ОСНАА. Через него начались переговоры с президентом Кипра Спиросом Киприану. Самолет террористам был предоставлен, но поскольку аэропорт Никосии еще со времен турецкой интервенции был выведен из строя и не функционировал, то террористы на потребованном ими автобусе выехали в аэропорт города Ларнаки, в 80 километрах от столицы, захватив с собой в качестве заложников делегатов только из арабских стран. Сначала они вылетели в Сирию, где их по понятным причинам не приняли, потом то же самое произошло в Иордании и Народной Демократической Республике Йемен. Самолет сделал дозаправку в Мавритании и через тринадцать часов, после безуспешных попыток террористов получить убежище в одной из арабских стран, вынужден был приземлиться на Кипре. Террористов задержали, а заложников освободили. Террористы оказались палестинцами, постоянно проживавшими в Багдаде, хотя сначала они представлялись как иракцы. Египтяне прислали самолет за телом убитого Сибаи, и в Ларнаке произошел настоящий бой между армией Кипра и египетскими коммандос из-за того, что последние прилетели без уведомления и приземлились без разрешения. Обстановка осложнилась. В аэропорт прибыли президент Кипра С. Киприану и его ближайшие соратники. Президент взял на себя координацию действий. В тот же день в Ларнаку на специальном борту вместе с палестинским спецназом прилетел лидер Организации освобождения Палестины Ясир Арафат – и тоже без согласования с властями Кипра. После полуночи наша делегация встретилась с Арафатом. Я спросил его: «Абу Омар, каковы причины вашего срочного прилета?» Он ответил: «Нас беспокоила судьба советской делегации и лично ваша. Это главная причина». В этой сложной обстановке подлинное мужество и организованность как посредники между египтянами и киприотами проявили советские представители в секретариате ОСНАА С. Каландаров и С. Шерченков. Убийство Сибаи стало одним из крупнейших политических убийств конца XX века. Как потом выяснилось, за ним стояли западные (возможно, британские) спецслужбы. В суде это доказать не удалось, но многие эксперты считают, что дело обстояло именно так. Цель заключалась в том, чтобы столкнуть между собой Ирак, выбивавшийся в лидеры арабского мира, и ослабленный после Насера, в период президентства А. Садата, Египет. Террористические преступления, крупные политические убийства в те годы носили, как правило, политический характер. Их конкретные цели не декларировали, но окутывали «религиозными одеждами». После убийства Юсефа Сибаи та же участь постигла других. Террористы ликвидировали всех, кто сопровождал Сибаи во время поездки в Тель-Авив. Судьба президента Анвара Садата тоже была драматической. В октябре 1981 года он был убит офицером египетской армии, принимая на трибуне военный парад по случаю очередной годовщины арабо-израильской войны 1973 года. В Москве хорошо знали Анвара Садата. Он еще в 1968 году в качестве Генерального секретаря Арабского социалистического союза – правящей партии – был с визитом в Москве по линии ЦК КПСС. Программа предусматривала беседу в Советском комитете солидарности стран Азии и Африки. Это было вполне логично, потому что Садат, как видный египетский политик, курировал Организацию солидарности народов Азии и Африки (ОСНАА), штаб-квартира которой располагалась в Каире. На Кропоткинскую, 10, где находился наш комитет, были приглашены крупные ученые-востоковеды, арабисты – Игорь Петрович Беляев, Вадим Петрович Румянцев, Василий Григорьевич Солодовников и другие. В зале собрались авторитетные ученые и общественные деятели. Я задержался, поскольку уточнял с МИДом переговорные позиции по спецсвязи у себя в кабинете. А когда вышел, то услышал, как Садат спрашивает: а где главный представитель советской стороны? Ответил, что это я. Вероятно, он ожидал увидеть человека в возрасте и в каких-то особых одеждах. Тем более что сам был в форме фельдмаршала. А мне было 34 года и не было никаких атрибутов власти. Потом мы несколько раз встречались в Каире. В октябре 1969 года я прилетел в египетскую столицу во главе советской делегации. Послом СССР в Каире тогда был известный в стране и мире дипломат Сергей Александрович Виноградов, занимавший до этого должность посла СССР во Франции. Накануне, перед отлетом на встречу лидеров Лиги арабских государств (ЛАГ), Гамаль Абдель Насер назначил Анвара Садата исполняющим обязанности президента. Назначил – и улетел в Рабат. Мы с Виноградовым поехали в штаб-квартиру партии Арабского социалистического союза, уверенные, что Садат находится там. Но по прибытии нам объяснили, что он в президентском дворце в Гелиополисе. Мы развернулись и поехали в президентский дворец. Садат нас уже ждал. В ходе беседы он рассказывал о положении дел в арабских странах, говорил о конференции Лиги арабских государств в Рабате, куда отправился Насер, давал оценки состоянию советско-египетских отношений. Надо сказать, что позже, заняв президентский пост, Садат не пользовался таким авторитетом внутри Египта и на международной арене, как Насер. Его биографы отмечают, что он был своеобразной личностью, мастерски владел искусством «политического актерства». В 1971 году Садат назначил советской делегации встречу в резиденции на берегу Нила, в так называемой зеленой зоне Египта. Из людей его уровня только он имел такую загородную резиденцию. Остальные жили на другой стороне Каира, в районе Муката. Так вот, по всему дому были разложены книги Маркса, Энгельса, Ленина (но не Сталина). Демонстрация, причем навязчивая, своего якобы мировоззрения. В ходе застолья Садат очень хотел, чтобы мы запомнили: он, как когда-то У. Черчилль, пьет только армянский коньяк. Другие не признает. В попытках найти решение арабо-израильского конфликта Садат совершил шаги, которые потом существенно снизили авторитет Египта. Все позитивное между Москвой и Каиром, возникшее за время правления Насера, подверглось ревизии. В частности, Садат денонсировал советско-египетский договор о дружбе. В Египет выезжали Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный, секретарь ЦК КПСС Б.Н. Пономарев, чтобы сохранить возможности и традиции доверительного политического сотрудничества по проблематике Ближнего Востока. Но Садат был к этому не готов. Не вдаваясь в подробности (хотя и важные), напомню, что после поездки А. Садата в Израиль штаб-квартира Лиги арабских государств была переведена в Тунис. Возвращение на историческое место в Каир произошло уже при президенте Хосни Мубараке. Как Арафат добился встречи с Брежневым Борьба за политическое самоопределение бывших колоний таила немало опасностей. Но победить войну, насилие, терроризм, пользуясь теми же средствами, невозможно. За годы работы Советский комитет солидарности стран Азии и Африки накопил богатые традиции в утверждении форм массовой политической борьбы. Они закладывались в период, когда мы включились в международные акции за прекращение войны во Вьетнаме. На этой почве удалось установить широкие связи с западными политиками, парламентариями, общественными деятелями. Попытки представить антивоенные акции того времени делом рук одного только СССР на деле всегда оказывались несостоятельными. Пацифистские силы на Западе, выступившие против вьетнамской агрессии США, опирались на принципы международного права, отрицали диктат, войну, насилие. И чаще всего не были связаны ни с социализмом, ни с коммунизмом. В летописи дел нашего комитета постоянно присутствовала тема ближневосточного урегулирования. Председатель Организации освобождения Палестины и признанный лидер палестинского народа Ясир Арафат впервые прибыл в Москву в феврале 1970 года по приглашению именно нашего комитета. И лишь позже его приняли Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, Председатель Совета Министров А.Н. Косыгин, министр иностранных дел СССР А.А. Громыко. Поддерживать связи с Организацией освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом нашему комитету напрямую поручило Политбюро ЦК КПСС. Соответствующее решение находилось в особой папке и имело статус высокой секретности. Если кто-то из историков захочет на него посмотреть, то увидит, что моя фамилия написана там неправильно, с ошибкой – А.Д. Засохов. Ошибки такого рода в партийных документах были крайне редки. Соответствующую записку на заседание Политбюро вносил председатель КГБ Ю.В. Андропов. Судя по всему, остальные подписали ее не глядя. Впрочем, это не меняло меры нашей ответственности. Советский Союз всегда стремился активно участвовать в ближневосточном урегулировании. Мы поддерживали требование государственного самоопределения палестинского народа, однако категорически не принимали экстремистских методов борьбы, которые на разных этапах использовали участники палестинского сопротивления. Одна из задач нашего комитета заключалась в том, чтобы убедить палестинцев отказаться от радикализма. В начале своей политической карьеры Арафат, являясь лидером организации ФАТХ, многими воспринимался как представитель организации террористического характера. Потребовалась огромная эволюция, чтобы изменился и он сам, и его движение. К чести Арафата, он прошел этот путь, был признан международным сообществом и стал вместе с израильскими лидерами Ицхаком Рабином и Шимоном Пересом лауреатом Нобелевской премии в одной и той же номинации. Помню, как с Арафатом и с делегацией, которую он возглавлял, беседовал член Политбюро Кирилл Трофимович Мазуров. В годы Великой Отечественной войны Мазуров был одним из руководителей партизанского движения в Белоруссии и имел огромный опыт партизанской войны. Партизанские действия, разумеется, кардинально отличаются от террористических методов. Партизанская борьба, как форма сопротивления оккупантам, признана международным правом, в то время как терроризм находится за пределами и права, и морали. Я неоднократно присутствовал на тех многочасовых беседах, когда Мазуров с огромной выдержкой и тактом объяснял, в чем отличия справедливого сопротивления оккупантам от терроризма. Палестинцы хорошо изучили его биографию и, думаю, понимали, чего он хочет от них добиться. Терроризм как средство политической борьбы имеет многовековую историю. На Ближнем Востоке он существует уже около ста лет, возникнув в то время, когда историческая Палестина находилась под британским протекторатом. В 40-х годах прошлого века методы террора использовали те, кто боролся за создание Израиля, в их числе, например, Менахем Бегин, ставший впоследствии премьер-министром Израиля. Методы терроризма использовали и некоторые палестинские организации. Лидер Народного фронта освобождения Палестины Джордж Хаббаш считался одним из идейных вдохновителей этой формы борьбы. Врач-кардиолог, сам перенесший инсульт, христианин по вере, он был внешне всегда спокоен и старался объяснять избранный им радикализм как вынужденный, а потому оправданный. К моменту наших с ним нередких встреч ему было уже около шестидесяти лет. В то время большой резонанс получил теракт, осуществленный активисткой Народного фронта освобождения Палестины, которая захватила самолет, летевший из Франкфурта в Тель-Авив, и вынудила посадить его в столице Уганды Кампале. Израильтяне тогда провели спецоперацию и освободили заложников. Нам, группе из нескольких человек, пришлось по поручению политического руководства несколько раз встречаться с Дж. Хаббашем, объяснять ему всю пагубность террористических методов политической борьбы. Эти встречи проходили в закрытом режиме в гостинице в Спиридоньевском переулке, в гостинице «Украина» или на конспиративной квартире в Москве. Мы потратили многие часы, чтобы убедить его изменить свою позицию. И он соглашался, но потом говорил, что изменить ничего нельзя. Хаббаш объяснял, что террористическое преступление, например захват самолета, готовится несколько лет. И он уже не может остановить ход событий: подготовка началась два-три года назад и сейчас ею занимаются неизвестные ему исполнители. Он говорил: «Даже если я сейчас дам вам слово, что остановлю теракт, я ничего не смогу сделать. Все следы уже потеряны». Арафат во главе представительных делегаций ООП приезжал в СССР два-три раза в год. Ему выделялась резиденция на Ленинских горах, а наша главная задача заключалась в том, чтобы объяснить палестинским политикам: для продвижения к справедливому урегулированию на Ближнем Востоке необходимо взять на вооружение богатый арсенал политико-дипломатической борьбы. В те годы, как и сейчас, Организация Объединенных Наций признавала право народов на национально-освободительную борьбу – так было в Южном Вьетнаме, Анголе, Мозамбике и даже в ЮАР. В Советском Союзе не было единого мнения по поводу того, как нашей стране следует относиться к Арафату и его организации. Некоторые считали, что их вообще не надо приглашать в Москву. Но наш комитет имел задание Политбюро, и мы должны были его выполнять. Арафат был очень последовательным, волевым и эффективным политиком. Он умел продвигать свою линию. В Советском Союзе одной из основных его политических целей было добиться встречи с Генеральным секретарем ЦК КПСС. Арафат не понимал, почему этого так долго не происходит, ведь в это время он уже встречался с президентом Франции Франсуа Миттераном и Генеральным секретарем ООН Пересом де Куэльяром. В конце концов его принял глава советского правительства Алексей Николаевич Косыгин. Я тоже был на этой встрече: тогда состоялась основательная беседа о принципах ближневосточного урегулирования, о той роли, которую должна сыграть в нем Палестина. Но когда мы вышли от Косыгина, Арафат сказал: «Если вы нас не пускаете к высшему политическому руководству через дверь, то мы зайдем через окно». Он ждал от СССР своего полного признания как лидера Организации освобождения Палестины. Все понимали: пока с Арафатом в СССР встречаются только министр иностранных дел или даже глава правительства, полного признания в Советском Союзе как политический лидер палестинского народа он не имеет. Нужна встреча с Брежневым. Образно говоря, поход на «брежневскую вершину» продолжался. И победа была близка. 1 мая 1975 года Ясир Арафат в числе зарубежных гостей был на праздничной демонстрации на Красной площади. Я находился там же. Неожиданно ко мне подошел полковник из службы охраны Л.И. Брежнева и сообщил, что после демонстрации Генеральный секретарь ЦК КПСС встретится с Арафатом, и сказал, где надо быть на территории Кремля. Нам помогли туда пройти. С трибуны Мавзолея Ленина начали спускаться и проходить на территорию Кремля сначала военачальники, а затем члены Политбюро. Палестинский лидер видел всех. Они его тоже. Но в отсутствие «главного» самостоятельных инициатив ни одна из сторон не предприняла. И это понятно. Потом появился Л.И. Брежнев, а с ним Председатель Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный. Состоялась короткая беседа, как говорится, «на ногах». Беседу переводил наш работник, блестящий арабист М. Зейналов. Это был политический сигнал для гостей со знаком плюс. Однако никаких сообщений в печати не последовало. Как-то в свой очередной приезд в СССР в конце 1970-х годов Арафат выступал перед преподавателями и студентами Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы. В это время мне позвонил Евгений Самотейкин, помощник Брежнева по международным вопросам, и сказал: «Через десять минут, максимум через пятнадцать лидер Организации освобождения Палестины должен быть у Брежнева в Кремле». Я ответил, что не могу за это ручаться, потому что Арафат сейчас находится в другом конце города. Самотейкин заявил: «Не можете, значит, встречи не будет». Я тотчас же позвонил ректору университета Владимиру Францевичу Станису, он снял Арафата с трибуны, и тот пулей помчался в Кремль. Я тогда вместе с ним на эту встречу не успел. Возможно, в ближневосточной политике СССР в 1970-х годах были ошибки. Но очень важно понять, что если бы СССР не стал уделять особое внимание палестинскому вопросу, то Ближний Восток пошел бы совершенно другими путями. Мы всегда стремились поддерживать умеренных деятелей палестинского сопротивления в окружении Я. Арафата. Например, нынешнего главу Палестинской автономии Махмуда Аббаса – одного из давних соратников Арафата, который часто приезжал с ним в Москву. Аббас был сторонником курса, ориентированного на использование политико-дипломатического инструментария, чем вызывал негодование отдельных палестинских деятелей, называвших его соглашателем. Кстати, Махмуд Аббас блестяще защитил в Москве, в Институте востоковедения, кандидатскую диссертацию по истории израильско-палестинских отношений. В Пномпене после свержения Пол Пота В апреле 1975 года к власти в Камбодже под знаменем марксизма-ленинизма пришел кровавый режим Пол Пота. Красные кхмеры переименовали свою страну, назвав ее Демократической Кампучией, хотя никакой демократии там, разумеется, не было. В течение 72 часов более 2,5 миллиона жителей Пномпеня, столицы Камбоджи, были изгнаны в отдаленные сельские районы. 30 тысяч государственных служащих и офицеров бежали за пределы страны и получили убежище на военной базе США в соседнем Таиланде. Полпотовцы развернули жесточайший террор против образованного класса и городских жителей. Сам Пол Пот был Генеральным секретарем Коммунистической партии Камбоджи и в своей идеологии пытался опереться на идеи Мао Цзэдуна. Он считал, что суть учения Мао Цзэдуна сводится к крестьянской революции, восстанию деревни против города, и бросил в крестьянские массы лозунг «Существование городов – порок Отечества». Возглавляемые Пол Потом красные кхмеры намеревались превратить Камбоджу, страну с древней культурой и богатой историей, в одну большую деревню. Так они понимали социализм и коммунизм и не останавливались на своем пути ни перед какими преступлениями. Обезумев на почве политического фанатизма, Пол Пот и его приспешники потеряли всякое понятие о ценности человеческой жизни и встали на путь геноцида собственного народа. За время полпотовщины было уничтожено от полутора до трех миллионов камбоджийцев – четверть населения страны. А потом красные кхмеры решили, что «крестьянскую революцию» надо распространить дальше – на соседний Вьетнам и весь Индокитай. Пол Пот предъявил территориальные претензии Вьетнаму и начал военные действия против этой страны. Вьетнамцы ответили, их армия вступила на территорию Камбоджи, что вызвало резкое недовольство Пекина. Необходимо отметить, что все это происходило в период разлада в советско-китайских отношениях. О знаменитой песне «Москве – Пекин» уже давно не вспоминали. Китайцы называли руководителей в Москве «ревизионистами», а те оценивали политику Компартии Китая как «гегемонистскую». Налицо был чрезвычайно запутанный узел политических противоречий в мировом левом движении: маоизм, гегемонизм, ревизионизм, красные кхмеры, а также ставший на путь социализма непокоренный и самостоятельный Вьетнам, пользовавшийся поддержкой СССР. Несколько упрощая ситуацию, западные политологи называли происходившее опосредованной войной между Москвой и Пекином. Между тем конец полпотовщине был положен именно при военной поддержке Вьетнама. В январе 1979 года части вьетнамской армии вошли в Пномпень, и Пол Пот был свергнут бывшими соратниками, провозгласившими создание Народной Республики Кампучия. Делегация Комитета солидарности стран Азии и Африки отправилась в Кампучию через неделю после падения режима Пол Пота, когда в стране еще шли ожесточенные боевые действия. Инициатива командировки исходила от Ростислава Александровича Ульяновского, известного ученого-востоковеда, заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС. Спустя годы я благодарен Ульяновскому за то, что он направил меня в Кампучию в те непростые дни. Мы стали свидетелями хаоса, стрельбы, видели картины невиданных преступлений. Однако политику, особенно публичному, чрезвычайно важно лично быть на месте событий и в своих оценках опираться на то, что сам видел и слышал. В Кампучию я отправился с известным журналистом Александром Каверзневым и моим помощником Владимиром Любомудровым. В связи с преступлениями Пол Пота, который утверждал, что он марксист и строит социализм, во многих странах звучала ожесточенная критика в адрес СССР: дескать, строительство социализма ведет к геноциду собственного народа. Нам надо было решительно опровергнуть эти обвинения, с фактами в руках доказать, что полпотовщина не имеет ничего общего ни с идеями Маркса, ни со строительством социализма. Мне предстояло быстро оценить политическую обстановку в Кампучии и уже через два дня лететь в Ханой, чтобы встретиться с членом Политбюро Компартии Вьетнама, премьер-министром Фам Ван Донгом. Увиденное в Пномпене потрясло. Ни одной живой души на улицах. Сгоревшие автомобили, разбросанная домашняя утварь, разлагающиеся останки людей и животных. На стенах центрального «Кинг-отеля», где мы остановились, следы от пуль и крови. И повсюду портреты Маркса, Ленина, Сталина. До назначенной встречи с Фам Ван Донгом оставалось пять-шесть часов, когда мы с Любомудровым прибыли в аэропорт. Вьетнамский летчик, который оказался изрядно выпившим, сообщил нам, что вертолетному делу и всему остальному учился в Краснодаре. Лететь через зону боевых действий нам предстояло на изрешеченном пулями трофейном американском боевом вертолете. Впрочем, другого выбора не было. Мы летели на высоте четырех километров, чтобы не попасть под огонь зениток, и задыхались от недостатка кислорода. Добравшись до города Хошимин (бывший Сайгон), пересели на военном аэродроме на Ан-24 и, лежа на боеприпасах, которыми он был забит под завязку, добрались до Ханоя. Встреча с Фам Ван Донгом прошла точно в назначенное время. Обсуждали ситуацию в Кампучии и те меры, которые следовало предпринять, чтобы показать мировой общественности истинное положение дел в этой стране. После той поездки в моем распоряжении оказалось множество фактов, которые можно было использовать в международных дискуссиях – на всевозможных форумах, встречах с зарубежными журналистами и общественностью. При этом от нашего комитета не требовалось повторять оценки КПСС «от А до Я». Мы, как неправительственная по форме организация, могли быть более гибкими, хотя все равно в целом отстаивали позицию СССР. И были, как мне кажется, весьма убедительны. В этом и заключалось одно из преимуществ многоступенчатого построения международной деятельности в нашей стране. От Пономарева до Добрынина С 1961 и по 1986 год, то есть более двадцати лет, бессменным секретарем ЦК КПСС по международным вопросам был Борис Николаевич Пономарев. В связи с расширением международных связей партии, особенно за счет контактов с национально-освободительными организациями Азии и Африки, сфера деятельности Б.Н. Пономарева возросла, и в 1972 году он, оставаясь секретарем ЦК, был избран кандидатом в члены Политбюро. Кроме того, Борис Николаевич возглавлял комиссию по международным делам Совета Национальностей – одной из двух палат Верховного Совета СССР. В международном отделе ЦК сложился профессиональный, сильный, внутренне сплоченный коллектив. И спустя много лет, встречаясь с международниками 1960—1980-х годов по разным поводам – на праздновании юбилеев и дней рождений, на презентациях книг, в скорбные дни проводов в последний путь, без этого в жизни не бывает, мы всегда с благодарным чувством вспоминаем тех, кто верно служил Отечеству. Вспоминаем времена больших международных инициатив – историю обретения независимости бывшими колониями, вьетнамскую эпопею, антивоенное движение, Хельсинкский процесс. Страницы истории отечественной дипломатии (официальной и народной) богаты событиями. Говоря о международниках 1960—1980-х годов, подчеркну, что образы якобы «ограниченных, замкнутых чиновников», встречающиеся в иных рассуждениях, не имеют ничего общего с действительностью. Взять хотя бы Ростислава Алексеевича Ульяновского – заместителя заведующего международным отделом ЦК. Этот талантливый ученый-востоковед был образцом настоящего интеллигента. Молодой ученый-индолог, он в середине 30-х годов был обвинен в троцкизме и попал в жернова политических репрессий. Отсидел в тюрьме, затем – ссылка. В середине 1950-х годов Ульяновский вернулся в Москву, начал работать в Институте востоковедения Академии наук СССР, защитил докторскую диссертацию, стал заместителем директора института. И с этой должности, к всеобщему удивлению, учитывая его «тюремную» биографию, попал в аппарат ЦК. Б.Н. Пономарев «пробил» назначение Ульяновского на должность заместителя заведующего международным отделом. С Ростиславом Александровичем меня связывали долгие годы совместной работы. Мы были вместе в трудных командировках в Каире, Хартуме, Аддис-Абебе, объездили весь Ближний Восток. Большим авторитетом в сообществе политиков-международников в стране и за рубежом пользовался другой заместитель заведующего международным отделом ЦК, Вадим Валентинович Загладин, доктор философских наук, знаток нескольких европейских языков, прекрасный оратор. Он тоже совсем не был похож на ограниченного чиновника. В памяти имена многих и многих сотрудников МИДа и международного отдела ЦК, слаженная работа которых отличалась высочайшим профессионализмом и чувством огромной ответственности перед страной. Избрание Генеральным секретарем ЦК КПСС М.С. Горбачева открыло новый цикл в политической истории Советского Союза. Разумеется, все понимали, что предстоят кадровые изменения. Но никто не ожидал, что они будут такими кардинальными. Через четыре месяца после избрания М. Горбачева было объявлено, что 19–20 ноября 1985 года в Женеве состоится советско-американская встреча на высшем уровне. А за неделю до этого появилась другая новость: Политбюро приняло решение о переходе министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко на новую работу. 2 июля 1985 года Громыко был избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Должность высокая, но не предполагавшая такого влияния на реальную политику, какое было у главы МИДа. После того как стало известно, что А.А. Громыко уходит в Верховный Совет, внимание не только в советских элитах, но и за рубежом было обращено на то, кто может стать новым министром иностранных дел СССР. Кто может заменить Громыко, стоявшего у истоков создания ООН и возглавлявшего советский МИД почти 30 лет? В результате никто не угадал. Назначение на пост главы МИДа Э.А. Шеварднадзе стало политической сенсацией. Да, Шеварднадзе был опытным партийным работником, успешным руководителем республики. Но он никогда не занимался вопросами внешней политики, не занимал никакие должности на общесоюзном уровне. Изменения произошли не только в МИДе, но и в другом крыле внешнеполитической конструкции СССР, в ЦК КПСС. В марте 1986 года вместо Б.Н. Пономарева секретарем ЦК по международным вопросам был избран Анатолий Федорович Добрынин. Он был, пожалуй, самым именитым дипломатом в СССР. Более 24 лет проработал послом СССР в США. За это время там сменилось шесть президентов. Назначение Анатолия Федоровича, насколько я помню, было воспринято как стремление усилить роль ЦК в системе международных связей СССР. Помню и обеспокоенность моих коллег в советском Комитете солидарности стран Азии и Африки, в академических институтах востоковедения, Африки, Латинской Америки: не сделает ли А.Ф. Добрынин отношения с США главным направлением внешней политики, не отодвинет ли все остальное на потом? Сразу скажу, что этого не произошло. 10 мая 1986 года в Москве, в Колонном зале Дома Союзов должна была открыться сессия Совета Организации солидарности народов Азии и Африки (ОСНАА). К этому мероприятию долго готовились, в Москву были приглашены делегации из десятков стран. Но 26 апреля произошла авария на Чернобыльской АЭС. На какое-то время это стало главной мировой новостью. Западные СМИ со ссылкой на ученых и политиков писали, что в связи с риском радиоактивного заражения посещать Москву и вообще Советский Союз теперь опасно для жизни. Но абсолютное большинство приглашенных на форум ОСНАА не поддались страху. Более того, стремились показать свою солидарность с нашей страной. Приехали практически все. Учитывая сложившуюся обстановку, было крайне важно, чтобы на сессии ОСНАА выступил высокий представитель политического руководства страны. Президиум ОСНАА обратился с этим предложением в ЦК КПСС. Ответ не заставил себя ждать. Перед делегатами сессии ОСНАА из десятков стран Азии, Африки и Ближнего Востока выступил секретарь ЦК А.Ф. Добрынин. Это было его первое выступление на такого рода представительном форуме. И оно произвело сильное впечатление. По залу прошло одобряющее оживление. Восторженные взгляды на оратора как бы говорили: вот, оказывается, какие люди на авансцене советского руководства. Дебют в новой должности А.Ф. Добрынина был очень успешным. Посол СССР в Сирии. Время Хафеза Асада Много лет наш комитет занимался интересной, увлекательной работой. И тем не менее к середине 1980-х годов я понимал: процесс деколонизации, по существу, завершен, страница истории перевернута. В августе 1986 года я узнал, что в ЦК КПСС и МИДе рассматривается моя кандидатура для возможного назначения Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Египте. У меня не было планов покидать комитет и уходить на другую работу. Кто-то любит часто менять сферы деятельности, я же стараюсь сконцентрироваться на одном деле. Но когда получил официальное предложение, не стал отказываться. Ведь для международника высшее признание профессионализма – стать послом, а в случае СССР – представлять великую державу. Правда, речь шла уже не о Египте, а о Сирийской Арабской Республике. Перед назначением я имел обстоятельную беседу с Генеральным секретарем ЦК КПСС М.С. Горбачевым и Председателем Верховного Совета СССР А.А. Громыко. Передо мной были поставлены ответственные задачи: к тому времени сирийское направление становилось доминирующим для советской внешней политики на Ближнем Востоке и в арабском мире. В Дамаске по прежней работе я бывал десятки раз. Был знаком со многими сирийскими политиками. Казалось, что отправляюсь в хорошо знакомую страну. Конечно, были сомнения: справлюсь ли с новой работой, не являясь арабистом? Смущало незнание арабского языка. По-моему, большинство людей, сомневающихся в правильности своего выбора, принадлежат к одной категории: они сомневаются не потому, что не верят в свои возможности, а потому, что хорошо представляют объем задач, встающих перед ними. Есть и другие: они не сомневаются ни в чем и никогда. В конце сентября 1986 года я уже принимал дела в Дамаске. В то время Сирия входила в пятерку ведущих стратегических партнеров СССР. В стране работало более 8600 советских специалистов. В их числе были бывшие министры, заместители министров, более сорока действующих генералов. Бурно развивалось экономическое, научно-техническое, военное сотрудничество. Взаимным связям и в Москве, и в Дамаске придавали столь большое значение, что за два года моей работы в Сирии страну посетили почти все высшие руководители Советского Союза. Находясь там, впервые понял, что значит быть послом своего государства в другой стране. Любой внешнеполитический работник, будь то рядовой дипломат или министр иностранных дел, вряд ли поймет специфику работы посла, если лично не ознакомится со скрытыми нюансами особо обязывающей миссии. За спиной каждого чиновника в родной стране стоит государство, коллеги, официальные структуры. Если произойдет нештатная ситуация, они придут на помощь. У посла такой опоры нет. Он сам себе голова. Представляя в одном лице и правительство, и свою страну, посол не имеет права на ошибку, тем более серьезную. Потребовалось не слишком много времени, чтобы понять особенности новой работы и сделать вывод: именно от позиции посла, от его действий главным образом зависит успех дипломатической работы в стране пребывания. Мои дела в Дамаске постепенно налаживались. Трудно назвать какую-либо другую страну, где в то время трудилась бы такая большая «армия» советских специалистов – инженеров, строителей, военных советников. Благодаря содействию СССР Сирия стала настоящей крепостью защиты общеарабских интересов. Об этом с признательностью говорили мне многие арабские лидеры, с которыми я встречался в то время в сирийской столице. Огорчало лишь одно – военно-мобилизационная экономика Сирии все слабее реагировала на потребности населения. Между тем работа по развитию межгосударственных связей и координации совместных усилий по ближневосточному урегулированию полностью заполнила мое время. Работать было интересно, но очень непросто. У меня сложились доверительные отношения с президентом Сирии Хафезом Асадом. Я имел привилегию регулярных встреч с сирийским президентом. Они проходили в Дамаске, а летом чаще в резиденции Асада на Средиземном море, в городе Латакия. По профессии Хафез Асад был летчиком и, до того как стал президентом, несколько лет командовал военно-воздушными силами Сирийской Арабской Республики. В СССР он прошел полный курс обучения как летчик-истребитель (летная школа находилась в Киргизии, близ Фрунзе) и неплохо знал русский язык. Иногда наши особо доверительные беседы велись без переводчика. Асад с большой теплотой вспоминал годы учебы в СССР. Он рассказывал, что когда в молодости бывал в Москве, то его почему-то принимали за кавказца и пытались выяснить, из какой республики он приехал. О Хафезе Асаде написано много книг. Наиболее известными являются работы двух его французских биографов. Сирийский президент обладал редкой политической интуицией, блестящей памятью и проницательностью. От собеседника требовалось знание этих его качеств. К каждой встрече надо было тщательно готовиться. Помню, как в один из своих визитов в Дамаск госсекретарь США Джордж Шульц в порыве откровенности сказал, что всегда волнуется перед переговорами с Х. Асадом. Даже Андрей Андреевич Громыко, имевший огромный опыт государственно-дипломатической деятельности, с особой ответственностью относился к каждой встрече с сирийским президентом. С благодарностью вспоминаю свое взаимодействие с министром иностранных дел Сирии Ф. аль-Шараа. В то же время каждый случай обсуждения вопросов советско-сирийского сотрудничества с вице-президентом Хаддамом требовал выдержки и большой силы воли перед его манерой предубежденно негативного отношения к нашей стране, а иногда и тенденциозного передергивания позиции СССР по ближневосточным вопросам. Постепенно у меня появилась убежденность в том, что в Сирии мне предстоит работать как минимум традиционные для посла четыре-пять лет. Но этого не произошло. Весной 1988 года в Дамаск в очередную командировку прибыл первый заместитель министра иностранных дел Ю. Воронцов. Он доверительно сообщил, что в Москве прорабатывается вопрос о моем назначении послом в Индию, страну, которая была одним из лидеров пост-колониального мира, основателем Движения неприсоединения, занимала видное место в международном сообществе. Это было бы для меня с точки зрения карьерного роста прекрасной перспективой. Но все произошло иначе. На третий год пребывания в Дамаске, хорошо помню, это была пятница, выходной день в Сирии, я получил из центра шифрограмму. Мне предписывалось первым же авиарейсом прибыть в Москву. Признаюсь, я был встревожен. Несколько месяцев назад получил точно такую же шифрограмму. Ее передали вечером 7 ноября во время государственного приема в посольстве СССР. Это было ответственное мероприятие: мы принимали около 1300 гостей. Мой референт Юрий Михайлович Золотов доложил о телеграмме только поздно вечером. Вызов был связан с болезнью отца. Прилетев, я застал его в безнадежном состоянии. Я вспомнил минуты прощания с отцом, и снова больно кольнуло в сердце: неужели что-то случилось дома? Неизвестность мучила меня почти сутки. В Москве узнал, что неожиданный вызов каким-то образом связан с ЦК КПСС, куда мне следовало сразу же позвонить. Была суббота, выходной день в СССР. Я набрал указанный номер, особо не рассчитывая на ответ. Однако трубку сразу же поднял заведующий сектором Организационного отдела ЦК КПСС Николай Коняев. Ничего не объясняя, он попросил приехать на Старую площадь. Здесь меня принял секретарь ЦК КПСС по оргвопросам Г.Л. Разумовский. Из беседы с ним выяснилось, что меня собираются рекомендовать на должность первого секретаря Северо-Осетинского обкома КПСС. В первый момент это предложение показалось странным. Я не вполне понимал, что означает подобная рокировка, и даже попытался срочно связаться с Международным отделом ЦК. Хотел рассказать о случившемся: что неожиданно вызван из Дамаска в Москву, попал в непонятную ситуацию. В курсе ли происходящего мои кураторы? Телефоны Международного отдела в тот день не отвечали. Но я догадывался, что, если бы кто-то и был на рабочем месте, решение осталось бы неизменным. Раз советского посла вызвали из Дамаска в Москву, значит, с Международным отделом все согласовано. И добро от всех инстанций получено, в том числе от министра иностранных дел и от моего партийного куратора секретаря ЦК КПСС Анатолия Добрынина. В ту субботу я, как по конвейеру, прошел все этажи номенклатурных бесед: от заведующего сектором до Генерального секретаря ЦК КПСС. В кабинет Горбачева попал во второй половине дня, часа в три. Эта встреча и заставила меня принять решение. Суть аргументов Горбачева сводилась к тому, что мое возвращение в Северную Осетию в данный момент очень важно. Мысль была ясна. Абсурдно было бы сказать «нет». До сих пор не знаю, у кого и при каких обстоятельствах возникла идея отозвать посла СССР из Дамаска, чтобы направить в Северную Осетию и рекомендовать на должность первого секретаря обкома партии. Догадываюсь, что автором этого замысла был сам Горбачев. К тому времени мы хорошо знали друг друга лет тридцать. Он работал в соседнем с Северной Осетией Ставропольском крае, я – у себя в республике. Позже я уехал в Москву, а он стал первым секретарем партийной организации Ставрополья. В столицу переехал в конце 1970-х годов, после того как был избран секретарем ЦК КПСС. Тем не менее мы никогда не теряли друг друга из виду. Время от времени встречались на разных мероприятиях. Став Генеральным секретарем ЦК КПСС, Горбачев, видимо, продолжал держать меня в поле зрения. Одним словом, в тот субботний день я вошел в здание на Старой площади в должности посла СССР в Сирии, с перспективой через два-три месяца отправиться в Индию послом нашей страны, а вышел из ЦК первым секретарем Северо-Осетинского обкома партии. Такая линия судьбы. Даже при большой фантазии вряд ли можно было предположить такой разворот. Тогда и теперь считаю, что предложение о новой работе я принял только потому, что меня направляли на родину, туда, где мои корни и народ, к которому имею честь принадлежать. Через несколько дней после разговора с Горбачевым я уехал во Владикавказ, тогда еще Орджоникидзе. Земляки встретили меня очень хорошо, и я расценил это как аванс на будущее. Но после того как я уже был избран первым секретарем областного комитета партии, мне предстояла еще одна поездка в Дамаск. Я должен был нанести «визиты вежливости» руководителям Сирии. Надо сказать, эти встречи не стали обычными для дипломатической практики мероприятиями. Особенно поразил своей внимательностью президент страны Хафез Асад. Он заявил, что о моем переходе на новую работу в Дамаске узнали из информационного сообщения ТАСС, когда все уже было решено. Президент Асад утверждал, и, как мне кажется, искренне, что если бы эта новость пришла хотя бы на день раньше, то он, пользуясь добрыми отношениями с руководством СССР, поставил бы вопрос о продолжении моей работы в Сирии. В подтверждение высокой оценки моей деятельности на посту посла СССР я был удостоен высокой государственной награды Сирии, которой очень дорожу. Нью-Дели отменяется. Где родился, там и пригодился Первым секретарем Северо-Осетинского обкома КПСС я был избран за месяц до очередной отчетно-выборной областной партийной конференции – в ноябре 1988 года. Поясню для молодого читателя, что в СССР, где КПСС была единственной и, соответственно, правящей партией, должность первого секретаря аккумулировала всю полноту власти в регионе, включавшую и политику, и экономику, и расстановку кадров. Первый секретарь обкома партии был не просто лидером партийной организации, а первым должностным лицом в системе государственной власти в республике. В повестке дня пленума обкома стоял лишь один вопрос – об освобождении В.Е. Одинцова от должности первого секретаря и об избрании на эту должность А.С. Дзасохова. Но это было отклонением от правил – обычно смена руководителя происходила в ходе отчетно-выборной конференции. Я спросил первого заместителя заведующего отделом партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС Е.З. Разумова, приехавшего во Владикавказ представлять меня членам обкома, чем вызвано отступление от сложившейся практики. Евгений Зотович пояснил, сославшись на обсуждение вопроса в руководстве ЦК, что с отчетным докладом на предстоящей через месяц партконференции должен выступить уже новый первый секретарь. Ему (то есть мне) надо будет сформулировать программные задачи на предстоящий период, принять участие в формировании руководящих органов областного комитета партии. Пленум по понятным причинам вызывал большой интерес у всех жителей республики. Люди были в курсе предстоящих изменений. Мое появление расценивали как признак возвращения доверия руководства страны к политикам – выходцам из самой республики. Так считала едва ли не вся интеллигенция, значительная часть партийных и хозяйственных работников, многие из которых были задвинуты на задворки политической и общественной жизни, а иногда даже подвергались необоснованным уголовным преследованиям. Были и сторонники уходящего руководства. Они опасались, что уход Владимира Евгеньевича приведет к серьезной перегруппировке кадров, к смене приоритетов в развитии республики. Но и те и другие понимали: вопрос уже решен в Москве. Поэтому пленум прошел без неожиданностей. Меня единогласно избрали руководителем партийной организации Северной Осетии. После того как были оглашены результаты тайного голосования и прозвучали полагающиеся в таких случаях аплодисменты, слово взял Разумов. Выходец из Кузбасса, опытный партийный работник, он выступил перед внимательно слушавшим залом очень по-деловому. И первым делом высказался по главному вопросу. «Избрание первого секретаря обкома партии – большое событие в жизни партийной организации, – сказал он. – Разумеется, ее деятельность зависит от того, как ее направляет, как руководит ею коллектив, и потому роль каждого члена комитета, каждого члена бюро заметна и влияет на результаты работы. Но все же особая ответственность за проведение в жизнь политики партии, за руководство областной партийной организацией возлагается на первого секретаря». Последовавшее затем развитие этого тезиса, признаюсь, вызвало у меня некоторое недоумение. Ведь в зале находился и уже бывший партийный глава Северной Осетии – Одинцов. Не думаю, что ему пришлось по душе такое заявление. «Вы знаете, любая замена работника, – продолжил свою речь Разумов, – любая перестановка кадров оправдана в том случае, если за этой перестановкой следует улучшение дела». Мне предстояло выступить сразу после Разумова. Но я никак не мог сосредоточиться на том, что должен был сказать. Вспоминались события шестилетней давности, когда тоже происходила смена партийного руководства в республике. И хотя я тогда работал в Москве, в другой сфере и, естественно, не присутствовал на пленуме 1982 года, когда вместо прежнего первого секретаря Б.Е. Кабалоева был избран Одинцов, живо представлял себе, каково в такой ситуации было состояние уходящего в отставку руководителя. Билар Емазаевич Кабалоев, почти 20 лет находившийся во главе республики, много хорошего сделавший для народа, был снят со своего поста с негативными политическими оценками, а затем, как часто бывало в то время, был назначен «далеко от Москвы» генеральным консулом в г. Эрдэнэт (Монголия). Я считал своим долгом быть рядом с Биларом Емазаевичем, много сделавшим для Осетии, поэтому старался не только сохранить, но и укрепить наши близкие товарищеские отношения. Мне было крайне неприятно, что многие от него тогда отвернулись. В трудное для него время мы десятки раз встречались в Москве – или у меня дома на Университетском проспекте, или в гостях у замечательного кабардинского поэта Алима Кешокова, с которым и Кабалоев, и я дружили. Билар Емазаевич в доверительной беседе, за чашкой чая или за бокалом вина, подробно рассказывал о том, что произошло в октябре 1981 года в Осетии. Он глубоко переживал случившееся, и мы с Кешоковым всячески пытались его поддержать. До этих встреч у меня, конечно, была скупая информация о том, что тогда стряслось на моей родине. С большой тревогой и озабоченностью я узнавал подробности от родственников, от своих студенческих друзей. Тысячи жителей республики выступили тогда с открытым протестом против непрекращающихся убийств жителей Северной Осетии в Пригородном районе. Протесты вылились в массовые выступления в г. Орджоникидзе (ныне Владикавказ) 24–26 октября 1981 года. Среди демонстрантов были погибшие, многие среди гражданских лиц и брошенных на их усмирение военнослужащих получили ранения, большое количество протестующих было арестовано. В результате против руководителей республики выдвинули неоправданно жесткие обвинения. В совершенно секретном постановлении ЦК КПСС от 12 января 1982 года «О крупных недостатках в работе Северо-Осетинского обкома КПСС по идейно-политическому, интернациональному воспитанию трудящихся» содержались формулировки и о якобы националистических тенденциях в среде республиканской интеллигенции. В этих выводах отразились впечатления, полученные специальной комиссией, присланной из Москвы. Ее возглавляли член Политбюро, председатель Совета Министров РСФСР М.С. Соломенцев и первый заместитель министра внутренних дел СССР, брежневский зять Юрий Чурбанов. Они прибыли в г. Орджоникидзе в самом начале протестных выступлений. На спешно созванном 28 октября 1981 года собрании партийного актива Северной Осетии выступил М.С. Соломенцев. Его пространная речь изобиловала словами «беснующаяся толпа», «хулиганствующие элементы», «распоясавшиеся молодчики». Неудивительно, что подобный подход вместо глубокого анализа подлинных причин произошедшего мог привести только к поверхностным выводам. «Партия не позволит никому глумиться над народом, обществом», – подвел итог Соломенцев. Но на самом деле итог был таким, что не были вскрыты истинные причины происшедшего и были даны неверные оценки событиям. Быть может, это в немалой степени способствовало тому, что произошло осенью 1992 года в Пригородном районе Северной Осетии. Любопытно, что в президиуме собрания вместе с Соломенцевым и Чурбановым сидел тогда и Разумов – третий среди них по должностной иерархии. В то время он еще не знал, что, «посовещавшись», в ЦК КПСС выдвинут на замену «несправившемуся» Кабалоеву Одинцов (и не предполагал, что еще через семь лет ему вновь придется посетить Северную Осетию, на этот раз уже для замены Одинцова и представления нового руководителя). Таким образом, в январе 1982 года В.Е. Одинцов по решению ЦК КПСС был направлен в Осетию в очень сложное для республики время. Он приехал с полномочиями «навести порядок» после событий прошедшей осени. И эта директива «наведения порядка», к сожалению, довлела над всеми его действиями. Владимир Евгеньевич не был новичком в кавказской политике. До ЦК он несколько лет работал вторым секретарем Дагестанского обкома партии. Возглавлял обком талантливый партийный и государственный руководитель Магомедсалам Умаханов, кавалер шести боевых орденов. Они очень слаженно работали. Умаханов был крупной политической фигурой – как и его предшественник Абдурахман Даниялов. Мое первое знакомство с Одинцовым состоялось, когда в качестве руководителя советского Комитета солидарности со странами Азии и Африки я приехал в Махачкалу для выступления перед общественностью республики по внешнеполитическим вопросам. Так было принято. Держать общественность в курсе дела. Мой приезд (конечно, не случайно) совпал с 60-летием великого Расула Гамзатова, близкого мне человека, давнего и верного друга. Стоял сентябрьский бархатный сезон, что поднимало настроение. Юбилей Расула прошел великолепно, официальные мероприятия исчерпаны, лекции прочитаны. Умаханов пригласил меня к себе на дачу, на берег Каспийского моря. Там я и познакомился с Одинцовым. Мы полдня провели втроем, говорили о текущих делах, но не только. Умаханов больше говорил о вопросах культуры, образования, истории, Одинцов же подключался к разговору об экономическом положении республики, сельском хозяйстве. Тогда я не мог предположить, как и при каких обстоятельствах мы с ним потом встретимся. И вот Одинцов приехал в Северную Осетию «наводить порядок». Уверен, что он, скорее всего, пытался сдерживать машину репрессий и начавшуюся после октября 1981 года кампанию закручивания гаек. Но сдерживал не в меру своих возможностей. Иначе как могли тогдашние прокурор республики Путимцев и министр внутренних дел Комиссаров считать, что наступил день, когда «осетинских националистов», а их (спасибо Соломенцеву и Чурбанову!) они выявили много, надо посадить за решетку. Повод для этого, по их мнению, всегда найдется. И действительно, поводы «находили». Дошло до того, что бывший секретарь обкома партии, опытный и авторитетный в республике Александр Чельдиев, которого перевели на пост республиканского министра промышленности, был вынужден в 1984 году приехать в Москву искать правду у здравомыслящей части аппарата ЦК КПСС. Он приходил и ко мне на Кропоткинскую, где располагался Комитет солидарности со странами Азии и Африки, рассказывал о нарастающем недовольстве среди общественности и сложной обстановке в республике, просил содействия. Я тут же связался с Отделом административных органов ЦК КПСС. Чельдиева там приняли, внимательно выслушали и направили во Владикавказ сначала комиссию МВД СССР, а потом и Генеральной прокуратуры. Из этого следует, что слова А.Х. Чельдиева, как и обращения в Москву других представителей общественности Северной Осетии, были услышаны. Объективное разбирательство выявило вопиющее беззаконие со стороны местных правоохранительных органов. Вместо кропотливой работы некоторые их руководители пошли по легкому пути громких арестов. Такой метод «наведения порядка» ничего кроме дезорганизации в управлении республикой и ее хозяйством принести не мог. Многие столкнулись с необоснованными, бездоказательными обвинениями. Но пока устанавливалась истина (впоследствии были сняты надуманные обвинения почти с двадцати должностных лиц республики), тот же Чельдиев просидел три месяца в следственном изоляторе КГБ по Северной Осетии. В этой возне за показное «наведение порядка» большую ретивость проявляли и отдельные местные ответственные партийные работники, имена и фамилии которых нет смысла называть. Здесь сделаю важное замечание. За долгие годы отсутствия в руководящих органах партии демократической атмосферы, особенно в 1970—1980-х годах, возникла оторванность высоких партначальников от конкретных практических дел. Во времена Брежнева аппарат ЦК на деле подменял избранные руководящие органы КПСС и превышал свои полномочия, часто бесчинствовал на местах. Северо-Осетинскую и Кабардино-Балкарскую организации курировал инструктор орготдела ЦК Юрий Бессарабов. Его приезды на место производили впечатление, что он едет ругать, снимать, а его слова, критические замечания воспринимались как директивы ЦК. Но ведь так не должно быть. Плохо, что высокопоставленные работники на местах попадали в эту ловушку и слепо выполняли команды. Внезапно они превратились в борцов за «справедливость», используя указания аппаратчиков как инструмент укрепления собственных служебных позиций и карьерного роста. Нашлись и те, кто, угождая новому начальству и испытывая, вероятно, чувство мелочной мстительности, отобрал у Кабалоева его владикавказскую квартиру на улице Фрунзе. Туда поселили нового руководителя. Я уверен, что Одинцов не сам принял это постыдное решение, но факта с квартирой было достаточно, чтобы авторитет в глазах многих людей, уважительно относившихся к прежнему руководителю, оказался под сомнением. Когда я был избран первым секретарем обкома, то среди первых моих шагов стало возвращение семье Кабалоева квартиры в столице Северной Осетии. Приходилось слышать от партийных работников районного звена, работавших с Одинцовым, хорошие отзывы. Отмечали, что Владимир Евгеньевич защищал интересы республики по хозяйственным вопросам. Это касалось своевременного получения новой техники для агропромышленного комплекса, дорожного строительства на селе. Но все эти дела перечеркивались явно неадекватным ситуации политическим курсом в выстраивании межнациональных отношений. Был создан искусственно режим преференций для представителей одной части населения. Преференции выражались, в частности, в широком административном применении квот при замещении ответственных должностей в партийном аппарате, в государственных и хозяйственных организациях. Основательная работа по выстраиванию гармоничных межнациональных отношений, преодолению прошлых обид и противоречий не проводилась, подменялась административным ресурсом. На ропот в рядах интеллигенции и молчаливое неприятие происходящего простыми людьми не обращали должного внимания. За легковесными обвинениями в «национализме» скрывались вполне реальные вещи – общественное недовольство состоянием правопорядка, слабой, неэффективной работой по пресечению насильственных преступлений. Но вернемся в 1988 год, к пленуму Северо-Осетинского областного комитета. Е.З. Разумов не ограничился только кадровым вопросом, говорил о перестройке, о назревших реформах, о положении дел в республике. О том, что в Северной Осетии принято много хороших экономических программ, но они не выполняются. И о том, что капиталовложения в непроизводственную сферу значительно ниже общероссийских показателей. Словом, он дал понять, как много предстоит еще сделать. Завершающий свою работу посол, согласно межгосударственному дипломатическому обычаю, должен, перед тем как покинуть страну, встретиться с ее руководством. Кроме того, я должен был передать дела, поблагодарить работников посольства (замечу, что оно было самым большим на Ближнем Востоке), сказать слова благодарности восьмитысячному коллективу военных и гражданских специалистов. После пленума я поспешил в Дамаск. Сдать там дела и быстрее вернуться назад: нужно было глубже вникнуть в накопившиеся в республике проблемы и отразить самое главное в отчетном докладе. Готовиться надо было тщательно. О моем избрании сразу же сообщил главный информационный орган страны – ТАСС. Поэтому в Сирии и арабских странах о нем узнали еще до моего возвращения. В Дамаске у меня состоялась встреча с президентом страны Хафезом Асадом. Беседа была продолжительная, менее всего похожая на протокольную. По ее окончании я был награжден высшей наградой Сирии. Вручая орден, Асад сказал, что если бы узнал о том, что меня собираются направить на новую работу, не из сообщения информагентства, а раньше, то немедленно связался бы с Горбачевым и попросил его не делать этого. Это был не комплимент, и я уверен на сто процентов, что просьба президента дружественной нам страны была бы исполнена. Со своей стороны я сказал Хафезу Асаду, что согласился перейти на другую работу только потому, что Осетия – моя родина. Когда я вернулся в Осетию, то сразу же начал готовиться к партийной конференции. День за днем до позднего вечера работал над текстом доклада. Особенно сложно было найти сочетание между отчетной частью и постановкой изменившихся задач на будущее. Многие факты политической и экономической жизни республики ранее не были мне известны. Я узнал, что за последнее время многократно увеличилось число обращений граждан с острыми суждениями о положении дел в трудовых коллективах и учебных заведениях. Помню, чувствовал себя очень неуютно вдали от центра города в новом монументальном здании, где с недавних пор размещался Северо-Осетинский обком партии. Я, естественно, поинтересовался количеством сотрудников аппарата и технического персонала, других служб, находившихся здесь. Выяснилось, что во всем многоэтажном здании с огромными помещениями, включавшими в себя и зал торжественных мероприятий, и огромное количество просторных кабинетов, по размерам больше похожих на школьные классы, работало всего сорок два человека. Кроме очевидных излишеств, насторожил выбор места, в котором было возведено новое здание обкома. Когда стал расспрашивать, как получилось, что руководящие органы республики располагаются в здании на окраине города, мне ответили в том духе, что в стране случаются кризисные ситуации, требующие гарантированной защиты центров управления. Тут я понял, в чем дело. Решение о строительстве нового здания обкома было принято под влиянием событий 1981 года. В результате центр политической власти оказался едва ли не на опушке леса, вдали от людских глаз, что якобы должно было обезопасить партработников в случае повторения эксцессов. Управляющий делами обкома Николай Притыко пояснил, что продумывалась и такая возможность: если вновь возникнет нештатная ситуация, то на находящемся неподалеку стадионе можно будет разместить вооруженные подразделения для пресечения массовых выступлений. С первых же дней я почувствовал оторванность местного партийного аппарата от жизни республики. Все правительство осталось в старом здании. То есть мы сами по себе, на отшибе, а республика, город с его рабочим классом, творческими союзами, с трамваями и пассажирами, в конце концов, – все это далеко, как бы в другом измерении. Ни с кем не советуясь, я принял решение, что областному комитету партии надо возвращаться на историческое место, туда, где он находился почти пятьдесят лет. Это должно было придать политическому руководству уверенность, сохранить историческую преемственность. Кроме того, устранялся серьезный общественный раздражитель. И через очень короткое время я перебрался в кабинет, в котором работали все мои предшественники. Но обустройство было только половиной дела. Надо было найти подходящего хозяина для освободившегося здания. Решение не заставило себя ждать: такими хозяевами должны стать талантливые, одаренные дети! Я уведомил управляющего делами ЦК КПСС Н.Е. Кручину, что обком возвращается на прежнее место, а в новом здании будет создан центр художественного, эстетического воспитания детей. Нестандартный шаг получил всеобщую поддержку в народе, особенно среди ветеранов партии, Великой Отечественной войны, представителей старшего поколения. Были тысячи благодарственных писем, звонков от родителей, от жителей республики. Я и теперь считаю, что все было сделано правильно, хотя у некоторых работников обкома партии были и другие мнения. А я на это скажу: за годы после открытия Лицея искусств (так в итоге стало называться размещенное здесь учебное заведение, созданное на базе ютившейся в тесных помещениях Школы искусств) были подготовлены тысячи будущих художников, музыкантов, мастеров хореографического искусства. Многие творческие коллективы лицея стали лауреатами всероссийских и международных конкурсов, в том числе уникальный ансамбль старинных осетинских инструментов «Дала-фандыр». А ведь могло быть и по-другому. В Чечне в новом здании областного комитета партии оказался Дудаев. В Тбилиси в здании ЦК – Гамсахурдиа. А у нас – одаренные дети! Возвращение органов управления республикой и партийной организацией в центр города стало своего рода сигналом: новое руководство республики не допустит оторванности управления от общества и его реальных проблем. Но только в популярной песне поется, что завязанный узелок легко развязать. В жизни далеко не так. Были проблемы, которые накапливались годами и требовали долговременных, настойчивых действий по их разрешению. Или такие, которые невозможно было решить без вмешательства и поддержки центральных властей. В короткие сроки бюро обкома партии повысило уровень согласия в обществе, вернуло людей к активному участию в хозяйственных и других делах республики. Как и любому новому руководителю, мне хотелось найти какие-то дополнительные возможности для экономического и социального развития родного края. Буквально на поверхности лежал вопрос о раскрытии на принципиально новом уровне лечебно-курортного потенциала Северной Осетии. Да и пример соседей в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и курортах Кавказских Минеральных Вод стимулировал наше желание более основательно заняться этим направлением. Наши друзья в Кабардино-Балкарии заслуженно обеспечили своей республике репутацию всесоюзной здравницы. Этому помогала и политическая традиция избрания от Кабардино-Балкарии в состав Верховного Совета СССР несколько созывов подряд руководителя Четвертого главного управления Минздрава СССР Евгения Чазова. У Осетии сложился другой образ. Республика, видимо в силу развитой цветной металлургии и почти двух десятков заводов военно-промышленного назначения во Владикавказе, считалась ориентированной на индустриальное развитие. Все это было так. В Осетии сформировались несколько поколений технической интеллигенции и высокопрофессиональных рабочих. Но важно было раскрыть потенциал Осетии гораздо шире. Наши природные и курортные возможности превосходны. Поэтому я сделал ставку на развитие рекреационного направления. Одной из производственных перспектив наметил введение в потребительский оборот запасов минеральных вод Осетии. На имя Генерального секретаря ЦК КПСС в марте 1989 года была направлена подробная аналитическая записка «О перспективах использования лечебных минеральных вод». В ней подчеркивалось, что на территории республики находится более 300 источников минеральных вод, группирующихся в 41 месторождение с оценочными запасами 14 тысяч кубометров воды в год, что позволяет охватить курортно-санаторным лечением более 100 тысяч человек. Беседа с Горбачевым и представленный на рассмотрение документ возымели действие. Вскоре в республику приехал председатель Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Союзов (ВЦСПС) С.А. Шалаев. К рассмотрению вопроса были подключены известные в то время в стране научно-исследовательские институты, ученые и специалисты республики – Эльбрус Кучиев, Чермен Касаев, Виктор Цогоев, Борис Бероев, Урузмаг Дзгоев и другие. В результате была создана солидная программа, оформленная как постановление Совета Министров СССР и ВЦСПС. Программа не ограничивалась только минеральной водой. Она охватывала широкий круг вопросов, связанных с использованием минеральных источников, развитием инфраструктуры курортов. Началась и практическая работа. Однако мы успели сделать только первые шаги. Общественные и политические потрясения в Советском Союзе, вступившие в острую фазу, не дали возможности завершить задуманное. Позже в условиях постсоветской России руководство республики вернулось к этим вопросам. Но возможности были уже не те, что раньше. Были восстановлены санатории «Осетия» и «Тамиск», здравницы в Фиагдонском ущелье. Отчасти возродился широко известный в Советском Союзе туристическо-альпинистский комплекс Цей. Но это было лишь началом большой и важной работы, которую сегодня только предстоит развернуть. Подготовленные в 1989 году, добротные планы и проекты развития рекреационной отрасли в Северной Осетии по-прежнему сохраняют актуальность. Уверен, что открывающиеся сегодня новые возможности не будут ограничены только горнолыжным кластером в Мамисоне. Успех Мамисона (а для него нужно еще очень много поработать) даст импульс к новой жизни горнолыжному Цею, бальнеологии Фиагдона и Кармадона, альпинизму в Дигории, станет важным фактором преобразования транспортной и социокультурной инфраструктуры горной Осетии. Первым секретарем Северо-Осетинского обкома КПСС мне довелось проработать недолго. Уже в 1989 году, когда в стране прошли первые всенародные выборы на альтернативной основе, я был избран народным депутатом СССР, а затем в составе вновь образованного Верховного Совета СССР – членом Президиума Верховного Совета СССР, председателем Комитета по международным делам. Все это требовало полностью сосредоточиться на работе в Москве. Перед тем как вновь перебраться из Владикавказа в Москву, я порекомендовал товарищам по партийной организации республики избрать первым секретарем обкома А. Галазова – в ту пору ректора Северо-Осетинского государственного университета. Надо признать, что его кандидатура вызвала противоречивые оценки, немало было и тех, кто не скрывал своего неприятия этой фигуры. Сложная атмосфера усугублялась еще и тем, что университет, где Галазов был ректором, не прошел аттестацию, в коллективе царила растерянность, в республиканские органы власти поступали жалобы на руководство университета. В Осетию по нашему приглашению приехал Геннадий Алексеевич Ягодин, председатель Государственного комитета по народному образованию (то есть министр). Мы посетили университет и договорились об аттестации университета на новый срок. Я использовал все возможности, чтобы помочь нашему университету. Я настаивал на избрании Галазова первым секретарем Северо-Осетинского обкома партии. Были и другие кандидаты, имевшие солидный опыт партийной и управленческой работы. Например, Юрий Бирагов, первый секретарь Орджоникидзевского обкома партии, и Сергей Хетагуров, председатель правительства республики. Моя настойчивость – результат психологического настроя после перегибов, допущенных в республике в годы после событий в октябре 1981 года. Е.З. Разумов, который был ключевой фигурой в ЦК по кадровым вопросам, уговаривал меня не настаивать на кандидатуре А. Галазова. Но в то время я мог позволить себе не соглашаться с представителем ЦК, потому что пришел на партийную работу с должности посла и уходил на новую должность – тоже совсем не рядовую. Скажу откровенно, что позже отношения с моим выдвиженцем стали формальными. Об этом я сожалею. Глава 2 Грани внешней политики Новый уровень задач Через некоторое время в моей жизни вновь произошли перемены. В феврале 1990 года я должен был вылететь в составе парламентской делегации СССР в Бразилию. Делегацию возглавлял Председатель Совета Министров РСФСР В.И. Воротников. Но за день до отъезда на пленарном заседании Съезд народных депутатов СССР по рекомендации Горбачева избрал меня председателем Комитета по международным делам и членом Президиума Верховного Совета СССР. Какое-то время казалось, что моей работе в Северной Осетии это не помешает. Однако руководство Верховного Совета, как выяснилось, имело на сей счет собственное мнение. Мне было сказано, причем достаточно категорично: «Перебирайтесь в столицу и сосредоточивайтесь на работе в Верховном Совете СССР». В таком подходе были, конечно, свои резоны. На председателе Комитета по международным делам лежала серьезная нагрузка. Иной раз в моем рабочем графике было до пяти рабочих встреч с иностранными делегациями, члены которых живо интересовались переменами, происходившими в СССР, особенно в его внешней политике. Нередко наши беседы затягивались намного дольше, чем было предусмотрено протоколом, а скопившиеся за день другие служебные дела приходилось отодвигать на глубокий вечер и даже на ночь. Отчасти столь напряженный распорядок объяснялся тем, что по сравнению с положением в «дореформенном» Верховном Совете СССР новый Комитет по международным делам выполнял как бы двойную работу. Раньше в двухпалатном парламенте Советского Союза было не одно, а два подразделения, ведавшие вопросами международной политики. В Совете Союза международную политику курировал член Политбюро ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов. В другой палате – Совете Национальностей – международное направление возглавлял кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев. По неписаной традиции руководители комиссий по международным делам входили в Президиум Верховного Совета СССР. В том же 1990 году меня тоже избрали секретарем ЦК КПСС и членом Политбюро. Об этом направлении своей деятельности я подробно расскажу чуть ниже. Так что работы у меня все время прибавлялось, причем с неизменным «двойным» коэффициентом. Поэтому, взвесив все за и против, я решил, что мне действительно следует сосредоточиться на деятельности в Верховном Совете СССР. Тем более что за время работы во Владикавказе я почувствовал: есть люди, готовые принять у меня эстафету на посту руководителя республики. Мой положительный ответ в немалой степени был вызван и тем, что я более четверти века на разных должностях теснейшим образом соприкасался с международной проблематикой. Профессиональная дипломатия всегда увлекала меня. Сначала как человека, осваивающего профессию, а с годами и как сформировавшегося политика, основательно повлияв на мое становление в этом качестве. Искусство выстраивать взаимоуважительные отношения – а дипломатия учит этому – считаю одним из наиболее ценных качеств зрелой политической деятельности. Однако мое тогдашнее решение было связано не только с интересом к внешнеполитической работе. Сам Верховный Совет СССР имел немалый вес, заметно влиял на государственные дела, на внутреннюю и внешнюю политику страны. В его стенах решались многие вопросы, значение которых выходило за пределы Советского Союза. При этом Комитет по международным делам занимал, пожалуй, ведущее место в парламентской табели о рангах – и по объему полномочий, и по значимости обсуждаемых проблем. Мы переживали период, когда к внешней политике СССР было приковано внимание всего мира. Я был непосредственно вовлечен в происходящее. В то же время надежные связи с земляками в Северной Осетии позволяли всегда быть в курсе происходящего там. Я был уверен, что, и находясь в Москве, смогу приносить пользу своей республике. Размышляя спустя много лет об этом своем решении, испытываю противоречивые чувства: правильно ли поступил? Хорошо помню встречу в Государственном университете имени К. Хетагурова, когда уже стало известно о моем переходе в Москву, на другую работу. Профессор Римма Камаева сказала, что это очень спорное решение. Может быть, она и другие преподаватели вуза связывали со мной будущие интересные дела в республике или чувствовали нарастание сложных политических процессов в стране. К этим мыслям я не раз возвращался впоследствии, когда на мои плечи лег груз государственной и партийной ответственности и в считаные минуты и часы надо было определять позиции по ключевым вопросам государственной и партийной жизни. Разделение полномочий между партией и государством в то время шло трудно, но продвижение было налицо. Роль ЦК КПСС в выработке внешней политики СССР была уже иной, чем несколько лет назад. В доперестроечный период сложилась традиция: министр иностранных дел СССР непременно был членом Политбюро ЦК КПСС. Отсюда – ключевая функция главы МИДа: увязывать позиции партии по внешнеполитическим вопросам с курсом государства на международной арене. Этот подход имел серьезный недостаток: приоритеты внешней политики в устах министра иностранных дел обычно воспринимались в стране и за рубежом как автоматическое воспроизведение партийных решений. И многопартийная система, как было очевидно, не создавала непреодолимых преград между установками правящей партии и внешней политикой государства. В странах с демократической политической системой внешнеполитические ведомства во многом аккумулируют национальные интересы и руководствуются ими в практической политике. Однако реализация этих интересов всегда происходит на базе политической платформы правящей партии, имеющей парламентское большинство или обеспечившей своему кандидату победу на президентских выборах. В дореформенном, «однопартийном» Советском Союзе внешняя политика следовала в фарватере, обозначенном руководящими органами КПСС. Партийные директивы носили абсолютный характер. Иногда это становилось причиной серьезных внешнеполитических просчетов. Таких, например, как направление советских войск в Афганистан в обход Верховного Совета. Комиссии по иностранным делам «дореформенного» парламента, как правило, лишь оформляли принимаемые партийными лидерами решения. Законодательная деятельность велась лишь периодически, на непостоянной основе, как бы на общественных началах. Наблюдалась и своеобразная «личная уния»: комиссии десятилетиями возглавляли одни и те же персоны – члены или кандидаты в члены Политбюро. Однако, критикуя такое положение дел, нельзя было впадать в противоположную крайность и отказываться от общего правила: министр иностранных дел от правящей партии проводит в целом политику этой партии. В последние годы существования СССР Министерство иностранных дел замкнулось на Президента и перестало считаться с мнением партийных органов. КПСС была фактически отстранена от выработки внешнеполитической линии. Хотя международники, работавшие в аппарате ЦК, были хорошо подготовлены для такого рода деятельности. Многие пришли на Старую площадь, будучи высококвалифицированными специалистами по внешнеполитическим вопросам. Приведу очень краткий список. В нем заведующий Международным отделом ЦК КПСС Валентин Фалин – бывший посол СССР в ФРГ, помощник Горбачева Анатолий Черняев – один из ведущих экспертов по Великобритании, Карен Брутенц – высокопрофессиональный специалист по Востоку, Вадим Загладин – знаток Европы, высокоэрудированный, обаятельный человек. В начале 1990-х годов он был первым заместителем заведующего Международным отделом ЦК КПСС. Загладин мог на равных вести дискуссию с кем угодно на Западе. И хотя по своим способностям он вполне мог бы занять должность секретаря ЦК по международным вопросам, ему априори было отведено относительно скромное место внутри партийного аппарата. Международники в ЦК обладали незаурядными знаниями, имели глубоко продуманные взгляды по многим вопросам. Однако в силу сложившейся традиции, которую не всегда удавалось преодолеть, им очень часто приходилось приспосабливаться к «верхам», оставляя свое мнение при себе. Они были обязаны оставаться лишь интеллектуальными функционерами партии, соблюдать осмотрительность в отношении начальства, неукоснительно следовать «генеральной линии». И так нередко поступали не только сотрудники аппарата, но и члены ЦК. С одной стороны, эти люди были нужны, с ними считались. Но с другой – войти в высшие эшелоны партии так, чтобы оказывать реальное влияние на политику, им не позволяли. Уверен, демократизация внутрипартийной жизни много выиграла бы от развития внутрипартийного диалога. Для этого требовалась большая открытость, уважение к чужому мнению, прежде всего, в самом аппарате ЦК. Международники со Старой площади могли бы сыграть здесь не последнюю роль. Они были способны составить как раз то звено, которое сделало бы партию более открытой для дискуссий, в том числе и с внешним миром. По мере сил и возможностей разные люди в аппарате ЦК выполняли эту задачу. Но полностью реализовать свой потенциал они в сложившейся должностной иерархии все-таки не могли. Комитет по международным делам: кто есть кто? Как я уже отмечал, в неофициальной табели о рангах Верховного Совета СССР Комитет по международным делам занимал первую строку. Этот факт никто не мог оспорить. На то, думаю, были две основные причины. Одна – субъективного свойства. После первого же заседания комитета я понял: работать будет интересно. Персональный состав участников оказался компетентным и представительным. Здесь были известные ученые, государственные деятели, крупные военачальники, специалисты-международники, люди, представлявшие КПСС и общественные организации. Члены комитета сначала доказали свою состоятельность вне политической сферы и лишь потом попытались применить собственные знания и способности в парламенте. В нашем комитете работал директор Института США и Канады Академии наук СССР академик Георгий Аркадьевич Арбатов. Долгое время он был советником Горбачева по международным вопросам. К академической среде принадлежал и другой наш коллега – академик АН СССР Виталий Иосифович Гольданский. В Верховном Совете он занимался проблемами сокращения химических вооружений. В комитете трудился дважды Герой СССР летчик-космонавт Алексей Станиславович Елисеев, бывший в то время ректором Московского высшего технического училища имени Н.Э. Баумана – головного советского вуза, готовившего инженерно-конструкторские кадры. Среди участников наших дискуссий был один из общепризнанных теоретиков военного строительства, генерал армии Лобов. В ту пору он занимал должность начальника Объединенного штаба Организации Варшавского договора. Творческую атмосферу практически в каждое заседание комитета вносил Валентин Фалин. Летом 1990 года он был избран секретарем ЦК КПСС по международным вопросам. Как секретарь ЦК КПСС Фалин напрямую информировал М.С. Горбачева по проблемам международной политики, основываясь на ее глубоком, всестороннем анализе. Из чисто «партийных» кадров на заседаниях комитета выделялся Анатолий Сергеевич Черняев. На протяжении ряда лет он был бессменным помощником и советником М.С. Горбачева по международным вопросам. Среди других членов комитета особое внимание привлекал Ф.А. Табеев – первый заместитель Председателя Правительства РСФСР. В нашем коллективе он был заметной фигурой. Значительную часть жизни посвятил изучению международной проблематики, прошел непростую школу дипломатической работы, будучи послом СССР в Афганистане. Из известных людей, вошедших в комитет, должен отметить еще как минимум двоих: журналиста-международника с мировым именем Генриха Боровика, в прошлом председателя Советского комитета защиты мира, и первую женщину-космонавта талантливую Валентину Терешкову. Она тоже имела отношение к неправительственным международным организациям, была председателем Президиума Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами. Хотя полный список всех достойных людей, превосходных профессионалов, оказавшихся в международном комитете Верховного Совета СССР, гораздо обширнее. К этому надо добавить, что обе палаты Верховного совета СССР возглавляли политики с большим опытом деятельности в международной сфере – Е.М. Примаков и Р.Н. Нишанов. Другая причина влиятельности комитета по международным делам заключалась в том, что в период перестройки внешняя политика страны привлекала пристальное внимание как в СССР, так и за рубежом. Не припомню ни одного законопроекта, который готовился нашим комитетом и не вызвал бы самой широкой и обстоятельной дискуссии. Мы стремились наладить взаимодействие с Президентом СССР, Президентским советом, Советом глав республик, куда входили руководители советских республик и высших органов власти СССР. С этой целью в комитете готовились аналитические записки, которые затем направлялись высоким адресатам. Мы пытались привлечь их внимание к проблемам внешнеэкономических связей, использования валютных средств Советского Союза, осуществления инвестиционной политики. Этот информационный канал действовал довольно долго. 12 апреля 1990 года наш комитет провел открытые слушания по вопросу о назначении новых послов СССР в США, Франции, ФРГ, Италии, ГДР. Раньше назначения зарубежных послов СССР проходили в тайне от общественности. Теперь старый порядок менялся. Мы не хотели допускать случайного выбора – в прошлом он нанес немалый ущерб делу. Критерии были просты: высокий профессионализм и моральные качества. Еще одно важное требование – глубокое понимание вопросов экономики и внешнеторговой политики. Перемены произошли и во взаимоотношениях с Министерством иностранных дел. Если раньше Верховный Совет стоял от МИДа в стороне, то с начала 1990 года депутаты получили возможность заслушивать информацию о работе министерства из уст самого министра. Взаимодействие с внешнеполитическим ведомством осуществлялось на регулярной основе. Это давало возможность и депутатам, и профессиональным дипломатам знать о том, какие вопросы находятся в поле зрения представителей другой ветви власти. Жизнь подталкивала к оперативным дискуссиям, сопоставлению точек зрения, нахождению оптимальных ответов на возникающие вопросы. К прояснению проблем внешней политики привлекались флагманские институты отечественной науки. Ученые, специалисты самых разных профилей были участниками каждого нашего заседания. Очень скоро при комитете был создан экспертный совет. Туда вошли ведущие специалисты по международным проблемам, экономисты-международники, эксперты-страноведы самого высокого уровня. С нами работали ученые Института США и Канады, Института востоковедения, представители других структур Академии наук, отраслевых исследовательских институтов международного профиля. Перед членами комитета периодически выступали бывшие, но очень опытные послы СССР. В результате обстоятельного обсуждения того или иного вопроса, плодотворного сотрудничества профессионалов делались серьезные, обоснованные выводы. Забегая немного вперед, отмечу, что после распада СССР эта добрая традиция, к сожалению, была во многом нарушена. Особенно негативно, как мне кажется, это сказалось на практической работе многих исполнительных структур России. Лишь в 1995 году, когда Министерство иностранных дел России возглавил академик Евгений Максимович Примаков, положение стало меняться в лучшую сторону. Примаков восстановил традицию научных дискуссий. Специалисты из академических и исследовательских институтов вновь оказались более востребованы политиками-практиками. Тем не менее курс на свертывание деятельности международных научных центров и институтов не мог не принести негативных результатов. Академические институты международного профиля лишились необходимой государственной поддержки, поэтому зачастую с трудом сводили концы с концами. Многие специалисты эмигрировали в другие страны. В последние годы положение меняется к лучшему. Опираясь на свой опыт, могу сказать, что формула «дипломатия – наука – аналитические диалоги», координация и солидарность всех ведомств внешнеполитического направления – вот ключ к успеху. И еще: спокойствие, даже когда трудно. Без паники и истерики. Визит Ярузельского: поиск правды о Катыни В первые же дни после избрания на пост председателя Комитета по международным делам пришлось с головой окунуться в острейшие проблемы мировой политики. Часто приходилось детально разбираться в таких международных вопросах, о сути которых раньше знал недостаточно. Причем разбираться глубоко, профессионально. Был вынужден отдавать этому массу сил и энергии. Но без подобной самоотдачи полноценная работа на посту руководителя комитета была бы невозможной. Перестройка отношений Советского Союза с восточноевропейскими соседями, с партнерами по Совету экономической взаимопомощи и Организации Варшавского договора уже шла полным ходом. И часто, как было и в случае с внутриполитической перестройкой в СССР, еще до того, как политики принимали решения по тем или иным вопросам, высказывались историки, публицисты, общественность в самом широком смысле слова. Раскрывались новые или малоизвестные исторические факты, многие из которых так или иначе касались Советского Союза. Отношения СССР со странами Восточной Европы рассматривались в основном как итог сложных процессов, протекавших перед началом Второй мировой войны, а также во время нее и в период послевоенного развития. Очень много было написано и сказано с разных трибун о пакте Молотова – Риббентропа, о секретных приложениях к этому документу. Однако обстоятельства, относящиеся к началу Второй мировой войны, присоединение к СССР новых западных областей порождали невероятное число домыслов. Объективное изучение ключевых обстоятельств этого вопроса имело жизненно важное значение для налаживания добросердечных отношений СССР с ближайшими западными соседями. Политики восточноевропейских стран придавали этому немалое значение. В Польше, которая раньше других вступила на путь рыночных реформ, был взят курс на политическую демократизацию и открытость на международной арене. Когда в апреле 1990 года в Москву прибыл президент Польши Войцех Ярузельский, все «белые пятна» советско-польских отношений уже были обозначены. Ярузельский обсуждал их в Кремле с Горбачевым. Удалось достичь договоренности в ближайшее же время опубликовать подготовленный общими усилиями ученых-историков СССР и Польши документ, посвященный кануну и началу Второй мировой войны. Если быть достоверным, то «белые пятна» в отношениях между СССР и Польшей в XX веке появляются еще со времен советско-польской войны 1920 года. Тогда Красная армия, полностью оторванная от своих тылов, вплотную подошла к Варшаве и была разбита войсками Пилсудского. Несколько тысяч пленных красноармейцев из армии Тухачевского трагически погибли в польских лагерях. Многие пропали без вести – русские, украинцы, белорусы. До сих пор неизвестно, что с ними стало, хотя в первой половине 1990-х годов Польша предоставила списки советских военнопленных, умерших в ее лагерях. А ведь был еще и знаменитый поход Пилсудского на Киев. В 1939 году отношения между двумя странами испытали еще более серьезный кризис. В сентябре Красная армия вошла в районы Западной Украины и Белоруссии, принадлежавшие довоенной Польше. Согласно данным конца 1980-х годов, несколько тысяч польских граждан, в основном офицеров резерва, военных чиновников, полицейских, представителей духовенства, были интернированы, стали военнопленными. Дальше шли разночтения. В 1943 году гитлеровская пропаганда объявила, что под Смоленском находятся массовые захоронения польских офицеров – свыше четырех тысяч человек. Группа Польского Красного Креста, работавшая в Катынском лесу при немцах, той же весной обнаружила восемь массовых захоронений, заполненных телами. Всех идентифицировали как поляков. По заключению экспертов, они были убиты в апреле – мае 1940 года, когда в этих местах хозяйничали сотрудники НКВД. После освобождения Смоленщины в район Катынского леса выехала правительственная комиссия под руководством главного военного хирурга СССР Н.Н. Бурденко. Советские эксперты пришли к выводу, что в страшном преступлении повинны гитлеровцы. Причем расстрелы производились в 1941 году, когда эти территории уже были оккупированы немецкими войсками. Долгое время эта версия была в нашей стране единственной. Хотя и вторая никогда не исчезала. В годы войны из-за катынской трагедии были разорваны дипломатические отношения между СССР и польским эмиграционным правительством в Лондоне. Статус Польши в антигитлеровской коалиции стал двусмысленным. И вот теперь, спустя почти полвека после окончания войны, надо было найти объективно выверенное политическое решение, которое позволило бы подвести черту под катынской трагедией. Поляки придавали расследованию правды о Катыни колоссальное значение. В Польше жили прямые потомки расстрелянных в Катыни людей. Это было использовано для раздувания шумной антисоветской кампании. При этом не принималось во внимание, что в польской земле остались лежать 480 тысяч советских воинов, погибших в боях с гитлеровцами. Произошедшее в Катыни однозначно расценивалось всеми польскими политическими силами как преступление тоталитаризма, как результат сговора Молотова – Риббентропа, от которого пострадал цвет польской нации. Кое-кто пытался даже поставить знак равенства между Освенцимом и Катынью. И хотя руководители ПОРП в Москве были сдержанны, они не могли пойти против мнения своего народа. Советские информационные сводки отвели переговорам лидеров двух стран по Катыни всего несколько строк. Но сколько человеческих трагедий, драматической дипломатической борьбы, политических компромиссов скрывалось за этими скупыми сообщениями! Что знала польская и советская общественность о Катыни в предшествующие годы или еще раньше, когда набирала силу польская «Солидарность»? Жителям Смоленщины было известно, что Катынский лес, в пятнадцати километрах от Смоленска, площадью 95–98 гектаров, принадлежал до революции дворянским семьям Козницких и Ледницких. После 1917 года он перешел в ведение ВЧК-ГПУ. Долгие годы на его территории производились казни. В результате лес превратился в огромное кладбище: здесь захоронены погибшие в Первой мировой войне, жертвы сталинских репрессий, расстрелянные поляки, около пятисот советских военнопленных, убитых немцами. Расстрелы и захоронения производились здесь до 1953 года. Среди жертв – русские и украинцы, белорусы и латыши, представители других народов. Когда отгремела война, на опушке леса был построен детский пульмонологический санаторий и дачный поселок. На Западе о Катыни усиленно распространяли совершенно иную информацию. Речь шла только о поляках, убитых НКВД. В начале 1950-х годов расследованием катынского дела занималась комиссия конгресса США. В начале 1970-х годов в Великобритании вокруг него развернулась активнейшая кампания. Телекомпания Би-би-си показала документальный фильм на эту тему. Тогда же в Лондоне вышла книга «Катынь – беспрецедентное преступление». Палата лордов британского парламента провела специальное заседание по катынскому делу. А всего через год в Лондоне начали собирать средства на строительство памятника жертвам Катыни в районе Кенсингтон – Челси. Советский посол посетил Форин офис и выразил протест. Но проектирование памятника не остановилось. Более того, надписи на нем гласили: в трагедии Катыни повинна советская сторона. На Советский Союз возлагалась ответственность за гибель 14 500 польских военнопленных в Катыни и в других местах СССР. Во второй половине 1970-х годов пропагандистский накал в отношении катынского дела на Западе превысил критическую отметку. Он начал достигать польской территории, заставляя поляков в корне переоценивать произошедшее в Катыни. Не желая втягиваться в полемику, СССР в то время вначале не выступал с какими-либо официальными заявлениями. Однако вскоре в Кремле стали говорить об опасных попытках нанести ущерб советско-польской дружбе. Именно к этому времени (приблизительно к концу марта 1976 года) относится приводимый ниже документ, подготовленный экспертами для высшего политического руководства страны (Архив Президента РФ, № 861/ГС). Секретно «КАТЫНСКОЕ ДЕЛО» (Краткая справка) В сентябре 1943 г. после освобождения Смоленска и его окрестностей от гитлеровских войск в 15 километрах от города, в районе Катынского леса, были обнаружены могилы с останками польских военнопленных. Постановлением Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников была создана Специальная Комиссия по установлению и расследованию обстоятельств расстрела польских военнопленных в Катыни. Эта Комиссия констатировала, что до захвата гитлеровцами Смоленска в западных районах области на дорожно-строительных работах были заняты польские военнопленные офицеры и солдаты, которые размещались в трех лагерях особого назначения в 25–45 км западнее Смоленска. После начала Великой Отечественной войны, в силу сложившейся обстановки, лагеря не могли быть своевременно эвакуированы, и около 11 тысяч военнопленных поляков попали в плен к немцам, а затем осенью 1941 года были расстреляны в Катынском лесу. Зимой 1942/43 года, когда общая военная обстановка резко изменилась не в пользу фашистской Германии, гитлеровцы предприняли меры к тому, чтобы скрыть свои злодеяния. Этим самым они рассчитывали оклеветать Советский Союз и ухудшить советско-польские отношения. В этих целях в апреле – июне 1943 г. созданная гитлеровцами «Международная медицинская комиссия» из представителей стран-сателлитов провела «расследование» обстоятельств расстрела польских военнопленных в Катыни. Затем германская информационная служба издала книгу под названием «Официальный материал о массовом убийстве в Катыни». В катынском преступлении авторы обвиняли Советский Союз. Выводы Специальной Комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу польских военнопленных нашли свое отражение в соответствующих материалах Международного военного трибунала в Нюрнберге, который признал виновными фашистских главарей в этом преступлении. На месте захоронения польских военнопленных сооружена площадка, на которой установлен памятник с надписью: «Здесь захоронены военнопленные польские офицеры, зверски замученные немецко-фашистскими оккупантами осенью 1941 г.» Могила и памятник доступны для посещения советскими гражданами. Периодически сюда прибывают польские делегации и возлагают венки. Посещение памятника иностранными туристами не отмечалось, поскольку этот район у Катынского леса ими в туристических целях не используется. Несмотря на то что указанная провокация гитлеровцев была разоблачена и неопровержимо доказана, реакционные круги на Западе периодически поднимают антисоветскую кампанию вокруг так называемого «Катынского дела»… В последнее время империалистические центры идеологической диверсии снова активизируют антисоветскую пропаганду вокруг так называемого «Катынского дела». В июле 1972 г. радиостанция Би-би-си сообщила, что правительство Великобритании якобы располагает документами, свидетельствующими-де о том, что «вина за преступление в Катынском лесу лежит не на фашистской Германии, а на Советском Союзе». В июне 1975 г. в здании английского парламента была организована пресс-конференция, организаторы которой призвали Международный суд в Гааге «разобраться в этом деле». Как следует из сообщения газеты «Дейли телеграф», на Западе появился «документ, проливающий новый свет на судьбу более 10 тысяч поляков, которые, как полагают, были казнены русской тайной полицией». Радиостанция «Свободная Европа» в передачах на Польшу немедленно подхватила эту провокационную шумиху. Католические проповедники в обращениях к верующим полякам нередко упоминают с антисоветским подтекстом о «десяти тысячах безвинно уничтоженных лучших представителях (элиты) польского общества». В ПНР, как сообщает совпосольство, имеется немало людей, склонных верить подобным антисоветским измышлениям. Целям поддержания антисоветской шумихи вокруг «катынского дела» служат такие провокационные акции, как открытие в ноябре 1975 г. в Стокгольме на территории частного владения по инициативе реакционных польских эмигрантских кругов памятника «жертвам Катыни» с антисоветскими надписями. В настоящее время ведется кампания за сооружение такого рода памятника на одном из кладбищ Лондона. Эти и подобные факты широко используются во враждебной, антисоветской пропаганде на Польшу. Все это тревожит польских друзей, которые, по информации совпосла, думают о мерах противодействия пропагандистскому нажиму враждебных центров и высказываются за проведение консультаций с советской стороной по этому вопросу. Итак, официальная позиция советского руководства, вновь подтвержденная служебной запиской в марте 1976 года, исходила из бесспорной ответственности гитлеровских агрессоров за массовую казнь поляков в Катыни. Однако с середины 1980-х годов советское руководство оказалось не в состоянии удерживать свои прежние позиции. К этому времени факты, обнародованные на Западе, говорили о прямой причастности ведомства Берии к катынской трагедии. Начиная с 1988 года польская сторона все более настойчиво просила Горбачева раскрыть закрытые документы по катынскому делу. В конце марта 1989 года, незадолго до приезда Ярузельского в Москву, на стол Генерального секретаря ЦК КПСС легло несколько документов, в которых Валентин Фалин, председатель КГБ Крючков и другие предлагали признать, «как реально было дело и кто конкретно виновен в случившемся». Ниже следует текст одного из таких документов из архива Президента РФ. Секретно ЦК КПСС О НАМЕРЕНИИ ПОЛЬСКОЙ СТОРОНЫ ПЕРЕНЕСТИ В ВАРШАВУ СИМВОЛИЧЕСКИЙ ПРАХ ИЗ ЗАХОРОНЕНИЯ ПОЛЬСКИХ ОФИЦЕРОВ В КАТЫНИ (СМОЛЕНСКАЯ ОБЛ.) В центральных газетах ПНР опубликовано сообщение о намерении перенести в Варшаву символический прах (урну с землей) с места захоронения польских офицеров в Катыни. Объявлено, что с этой целью в конце марта с. г. планируется выезд делегации Совета по охране памятников борьбы и мученичества во главе с его председателем генералом Р. Пашковским. В апреле, который по традиции считается в Польше «Месяцем национальной памяти», предполагается захоронение этого символического праха на центральном варшавском кладбище. При этом надпись – «Польским воинам, жертвам гитлеровского фашизма, покоящимся в катынской земле» – на памятнике, который в 1983 г. был установлен на кладбище, будет соответственно изменена. В связи с приближением 50-летия начала войны в Европе некоторые сложные вопросы ее истории оказались в центре внимания польской общественности. Дополнительную остроту приобрела проблема Катыни. Преобладающая часть поляков уверена, что гибель польских офицеров есть дело рук Сталина и Берии, а само преступление совершено весной 1940 г. Согласно нашей официальной версии событий, обнародованной в 1944 г., эти офицеры были расстреляны гитлеровцами в 1941 г. «Катынское дело» будоражит польскую общественность. На нем активно играет оппозиция в целях подрыва доверия к курсу Ярузелъского на тесные связи с СССР. Имелось в виду, что Комиссия ученых СССР и ПНР по вопросам отношений между двумя странами, созданная в результате договоренности на высшем уровне для развязки такого рода болезненных узлов, выработает согласованную позицию по Катыни. Около полутора лет, однако, Комиссия не в состоянии приступить даже к обсуждению этой темы, поскольку советская часть Комиссии не имеет ни полномочий ставить под сомнение нашу официальную версию, ни новых материалов, подкрепляющих ее состоятельность. Между тем польская часть Комиссии представила свидетельства необоснованности аргументации, использованной Чрезвычайной комиссией Н. Бурденко в опубликованном в 1944 г. докладе. Год назад советской части Комиссии был передан «Секретный доклад об участии польского Красного Креста в работах по эксгумации захоронений в Катыни под Смоленском, произведенной в период апреля – июня 1943 г.», который подводит к выводу о виновности НКВД в уничтожении польских офицеров. Сейчас, не дождавшись нашей официальной реакции, польские товарищи опубликовали этот доклад в своей печати. Руководство ПНР маневрирует, чтобы дать какое-то удовлетворение собственной общественности и вместе с тем избегать упреков в нелояльности с советской стороны. Идея перенесения праха из Катыни сообразуется с таким подходом. В случае обращения польских товарищей по вопросу о перенесении символического праха из Катыни в Варшаву полагали бы целесообразным поручить Смоленскому обкому КПСС обеспечить прием делегации из ПНР и оказать ей необходимое содействие. В целом проблема не снимается. В случае дальнейшего осложнения внутриполитической ситуации в Польше из катынской проблемы может быть сделан предлог для сведения счетов. В этом контексте обращает на себя внимание тот факт, что польская пресса все настойчивее поднимает тему прояснения судьбы еще примерно 8000 польских офицеров, интернированных в лагерях Козельска, Старобельска и Осташкова, следы которых, по данным поляков, теряются в районах Дергача (близ Харькова) и Бологое. Просим согласия. Зав. Международным отделом ЦК КПСС В. Фалин 6 марта 1989 года. № 17-176 Спустя приблизительно две недели появился еще более определенный документ по катынскому делу. Приведу его полностью. Секретно ЦК КПСС К ВОПРОСУ О КАТЫНИ По мере приближения критических дат 1939 года все большую остроту принимают в Польше дискуссии вокруг так называемых «белых пятен» отношений с СССР (и Россией). В последние недели центр внимания приковывается к Катыни. В серии публикаций, авторами которых выступают как деятели, известные своими оппозиционными взглядами, так и ученые и публицисты, близкие к польскому руководству, открыто утверждается, что в гибели польских офицеров повинен Советский Союз, а сам расстрел имел место весной 1940 года. В заявлении уполномоченного польского правительства по печати Е. Урбана эта точка зрения де-факто легализована как официальная позиция властей. Правда, вина за катынское преступление возложена на «сталинское НКВД», а не на Советское государство. Тактика правительства объяснима – оно пытается как-то ослабить давление, которое создалось из-за невыполненного обещания внести ясность в катынский вопрос. В определенной мере это нажим также на нас, поскольку данная тема уже два года как не двигается с места в Комиссии советских и польских ученых, созданной для нахождения развязок по «белым пятнам». Советская часть Комиссии не располагает никакими дополнительными материалами в доказательство «версии Бурденко», выдвинутой в 1944 году. Вместе с тем нашим представителям не дано полномочий рассматривать по существу веские аргументы польской стороны. Помимо заявления Е. Урбана в Варшаве взвешиваются некоторые другие шаги, призванные дать какое-то удовлетворение собственной общественности. В частности, есть намерение перенести символический прах (урна с землей) из Катыни на центральное кладбище в Варшаве и изменить одновременно соответствующим образом надпись на установленном там памятнике. Анализ ситуации показывает, что чем дальше затягивается это дело, тем явственнее катынский вопрос превращается в камень преткновения уже не для прошлых, а для нынешних советско-польских отношений. В брошюре «Катынь», выпущенной в 1988 году под эгидой костела, заявляется, что Катынь – одно из самых жестоких преступлений в истории человечества. В других публикациях проводится мысль, что, пока трагедия Катыни не будет до конца освещена, не может быть нормальных отношений между Польшей и СССР. Темой Катыни сейчас искусственно отодвигаются на второй план даже вопросы, связанные с возникновением Второй мировой войны и нападением Германии на Польшу. Подтекст кампании очевиден – поляку внушают, что Советский Союз ничем не лучше, а может быть, и хуже тогдашней Германии, что он несет не меньшую ответственность за возникновение войны и даже за военный разгром тогдашнего Польского государства. Катынское дело может – и чем дальше, тем опасность актуальней – резко обострить интерес в ПНР к прояснению судьбы еще тысяч интернированных польских офицеров, следы которых теряются в районе Харькова и Бологое. Пока на обращения польской стороны по этим дополнительным вопросам мы вразумительных ответов не давали. Видимо, нам не избежать объяснения с руководством ПНР и польской общественностью по трагическим делам прошлого. Время в данном случае не выступает нашим союзником. Возможно, целесообразнее сказать, как реально было и кто конкретно виновен в случившемся, и на этом закрыть вопрос. Издержки такого образа действий в конечном счете были бы меньшими в сравнении с ущербом от нынешнего бездействия. Проект постановления ЦК КПСС прилагается. Э. Шеварднадзе В. Фалин В. Крючков 22 марта 1989 г. № 17-204 Проходит еще один месяц, и появляется новый документ. Секретно ЦК КПСС К ВОПРОСУ О КАТЫНИ В соответствии с поручением (П 152/15 от 31 марта 1989 г.) докладываем. Ознакомление с имеющимися материалами о гибели интернированных в 1939 году в Советском Союзе примерно 12 тысяч польских офицеров дает основание полагать, что в Катыни погибла лишь часть из них. Судьба остальных пока неизвестна. В польских и западных публикациях приводятся сведения, что польские офицеры погибли в районах Бологое (Калининская обл.) и Дергачей (Харьковская обл.). Для выяснения всех обстоятельств случившегося представляется необходимым поручить Прокуратуре СССР совместно с КГБ СССР провести тщательную проверку. Поскольку в Польше данный вопрос приобрел чрезвычайную остроту и используется в ущерб советско-польским отношениям, целесообразно перед приездом В. Ярузельского в СССР с рабочим визитом (27–28 апреля 1989 г.) дать публикацию о проводимой советскими компетентными органами тщательной проверке. Проект постановления ЦК КПСС прилагается. А. Сухарев В. Крючков И. Абоимов А. Павлов В. Фалин А. Капто 22 апреля 1989 года. № 17-305 Вскоре ЦК КПСС принял специальное постановление следующего содержания. Совершенно секретно ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК КПСС К ВОПРОСУ О КАТЫНИ 1. Согласиться с соображениями, изложенными в записке по данному вопросу. 2. Прокуратуре СССР совместно с КГБ СССР провести тщательную проверку по факту массового расстрела польских офицеров в районе Катыни (Смоленская обл.) и информировать ЦК КПСС о ее результатах к 1 августа 1989 г. 3. Главному архивному управлению при Совете Министров СССР, МВД СССР, Минобороны СССР, МИД СССР оказать содействие Прокуратуре СССР и КГБ СССР в поиске сохранившихся документальных материалов по этому вопросу. 4. Гостелерадио СССР, газетам «Правда» и «Известия» дать публикацию о проводимой советскими компетентными органами проверке обстоятельств гибели польских офицеров. 9 сентября 1989 года генеральный прокурор Польши Йозеф Жито обратился в Генеральную прокуратуру СССР с просьбой начать следствие по катынскому делу. Политическую оценку катынского дела еще до окончания следствия дал Горбачев. В апреле 1990 года он объявил, что «найдены документы, которые косвенно, но убедительно свидетельствуют о том, что тысячи польских граждан, погибших в смоленских лесах ровно полвека назад, стали жертвами Берии и его подручных». Иными словами, Советский Союз официально признал ответственность НКВД за расстрел польских офицеров. Как председателю Комитета по международным вопросам, секретарю и члену Политбюро ЦК КПСС мне было поручено сопровождать Ярузельского. Хотя прошло уже немало лет, но тяжелый осадок по сей день остается в душе. Поистине, не было предела преступлениям периода массовых репрессий. Невинными жертвами произвола были не только советские люди, но и большое число граждан других стран. Трудно передать ту боль, которую выражали в те дни лица наших польских товарищей. И все же была надежда, что правда о Катыни подведет черту под трагическим прошлым. Во время беседы с польским президентом Горбачев передал Ярузельскому копии найденных советскими архивистами и историками списков и других материалов бывшего Главного управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР. В переданных копиях значились фамилии польских граждан, казненных в Козельском, Осташковском, Старобельском лагерях НКВД в 1939–1940 годах. Официальная часть визита завершилась 14 апреля. После проводов во Внуково-2 самолет Ярузельского взял курс на Смоленск. С Ярузельским летел посол Польши СССР С. Чосек. Советскую сторону было поручено представлять мне. Из Смоленска польский президент и его сопровождающие поехали в Катынский лес. Настроение у всех было напряженным. Я хорошо понимал, что Ярузельский должен был лично отправиться к местам захоронений. И публично, перед телекамерами, в присутствии соотечественников, польских ксендзов, русских священников – перед лицом всего мира еще раз сказать правду. В противном случае его ждали бы невероятные трудности в Польше. К тому времени он уже испытывал нарастающее давление мощной внутренней оппозиции. И как бы Ярузельский ни относился к Советскому Союзу, к политике перестройки, к развитию отношений между двумя странами, как глава государства из всех возможных вариантов поведения он, вероятно, был обязан избрать именно этот. Ярузельский совершил тогда важный политический шаг. Польская общественность не простила бы своего президента, поступи он иначе. Мы, в Москве, хорошо это понимали. А тайна Катынского леса перестала существовать. В ходе поездки на Смоленщину между мной и Ярузельским сложились доверительные отношения, позже переросшие в личную переписку. Выслушивая слова польского лидера, я остро чувствовал, что советско-польские отношения вместо разрядки, улучшения вот-вот войдут в непредсказуемую фазу новых испытаний. Задался вопросом: может быть, во мне говорит сила инерции? Ведь долго постепенность в таких вещах считалась более предпочтительной, нежели быстрая и скорая расстановка акцентов. Что получат ныне живущие русские и поляки от публичного осуждения этой бесчеловечной акции? Исчезнет ли отчуждение, укрепится ли дружба? Но тогда я отметал эти тяжелые мысли. Важна была нравственная и политическая оценка катынской трагедии. Она должна была объединить людей разных национальностей и вероисповеданий в борьбе против войн и репрессий. Среди документов, посвященных катынской трагедии, есть еще один – очень важный. Тоже ранее секретный – из архива ЦК КПСС. Его специально для Горбачева готовил Валентин Фалин. Он был в папке, переданной Горбачевым Ярузельскому в апреле 1990-го. Секретно ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ О ТРАГЕДИИ В КАТЫНИ Уважаемый Михаил Сергеевич! Рядом советских историков (Зоря Ю.Н., Парсаданова B.C., Лебедева Н.С.), допущенных к фондам Особого архива и Центрального Государственного архива Главного архивного управления при Совете Министров СССР, а также Центрального Государственного архива Октябрьской революции, выявлены ранее неизвестные материалы Главного управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных и Управления конвойных войск НКВД за 1939–1940 годы, имеющие отношение к т. н. Катынскому делу. Согласно этим материалам, на начало января 1940 года в лагерях Главного управления НКВД по делам военнопленных и интернированных в Осташкове Калининской области, Козельске Смоленской области, Старобельске Ворошиловградской области находилось около 14 тыс. бывших польских граждан из числа офицеров армии и флота, сотрудников полиции и жандармерии, военных и гражданских чиновников, различного вида агентуры, а также военного духовенства. Все эти лица (приказ НКВД № 00117 от 1939 года) не подлежали освобождению и отправке на родину. Вопрос об их судьбе рассматривался в несколько приемов. Имеются документы с резолюциями Берии и Меркулова ускорить следствие, подготовить материалы на бывших работников карательных органов и разведки к рассмотрению на Особом совещании при НКВД СССР. В апреле – мае 1940 года содержавшиеся во всех трех лагерях лица были этапированы в распоряжение различных областных управлений НКВД. Списки составлялись централизованно и имели общую систему нумерации, каждый из них включал в среднем 100 человек, поступали регулярно, иногда по 4–5 списков в день. Об отправке ежедневно докладывалось в Москву. Из числа этапируемых предписывалось исключать агентов-осведомителей лиц, представляющих оперативный интерес. В отличие от практики обычного перемещения заключенных, начальникам лагерей давалось указание в карточках на убывающих делать отметки лишь в лагерной картотеке («убыл по списку №… такого-то числа и месяца») без высылки учетных карточек в центр. Перед началом акции было дано распоряжение о введении почтового контроля и об изъятии всей входящей и исходящей корреспонденции. Запрещалось давать какие-либо ответы на запросы о содержащихся в лагерях. Все лагерные сотрудники были предупреждены о «хранении в строгом секрете места отправки» контингента. После завершения акции все «дела» на выбывших из лагерей интернированных были «закончены, надлежаще оформлены и сданы в архив I спецотдела НКВД». На новые контингенты, прибывающие в лагеря, предписывалось завести «по линии учета и режима абсолютно новые дела». Позднее материалы Козельского и Осташковского лагерей были высланы для хранения в Главное управление, а материалы Старобельского лагеря уничтожены. Лица, содержавшиеся во всех трех лагерях до апреля-мая 1940 года, в статистических отчетах в дальнейшем не фигурировали. Козельский и Старобельский лагеря впоследствии использовались для содержания лиц польской и украинской национальности, вывезенных из западных областей Украины, Белоруссии и Прибалтики. Причем сведения о прежнем контингенте этих лагерей от них тщательно скрывались. Здания Осташковского лагеря в августе 1940 года были переданы краеведческому музею. Таким образом, документы из советских архивов позволяют даже в отсутствие приказов об их расстреле и захоронении проследить судьбу интернированных польских офицеров, содержащихся в лагерях НКВД в Козельске, Старобельске и Осташкове. Выборочное пофамильное сопоставление списков на отправку из Козельского лагеря и списков опознания, составленных немцами весной 1943 года во время эксгумации, показало наличие прямых совпадений, что является доказательством взаимосвязи наступивших событий. На базе новых документальных фактов советскими историками подготовлены материалы для публикации. Некоторые из них утверждены редколлегиями и приняты в производство. Выход в свет планируется на июнь – июль. Появление таких публикаций создавало бы в известном смысле новую ситуацию. Наш аргумент – в госархивах СССР не обнаружено материалов, раскрывающих истинную подоплеку катынской трагедии, стал бы недостоверным. Выявленные учеными материалы, а ими, несомненно, вскрыта лишь часть тайников, в сочетании с данными, на которые опирается в своих оценках польская сторона, вряд ли позволит нам дальше придерживаться прежних версий и уклоняться от подведения черты. С учетом предстоящего 50-летия Катыни надо было бы так или иначе определяться в нашей позиции. Видимо, с наименьшими издержками сопряжен следующий вариант: сообщить В. Ярузельскому, что в результате тщательной проверки соответствующих архивохранилищ нами не найдено прямых свидетельств (приказов, распоряжений и т. д.), позволяющих назвать точное время и конкретных виновников катынской трагедии. Вместе с тем в архивном наследии Главного управления НКВД по делам военнопленных и интернированных, а также Управления конвойных войск НКВД за 1940 год обнаружены индиции, которые подвергают сомнению достоверность «доклада Н. Бурденко». На основании означенных индиций можно сделать вывод о том, что гибель польских офицеров в районе Катыни дело рук НКВД и персонально Берия и Меркулова. Встает вопрос, в какой форме и когда довести до сведения польской и советской общественности этот вывод. Здесь нужен совет президента РП, имея в виду необходимость политически закрыть проблему и одновременно избежать взрыва эмоций. Прошу рассмотреть. Документ рассматривался в рабочем порядке, и вариант, предлагавшийся его автором, как известно, не прошел. Советская сторона назвала катынскую трагедию «одним из тяжких преступлений сталинизма». Потом в Польше возникло массовое движение за перезахоронение поляков, расстрелянных в Катыни. В том же Катынском лесу, но по воинскому обряду: извлечь останки, уложить в гробы, перенести под траурный марш в другое место, опустить в землю под залпы воинского салюта. Советская сторона не возражала. Но тогда никто не знал, в каком месте леса покоятся тела. Сам Катынский лес – сплошное кладбище: убиенные поляки, около полутысячи советских военнопленных, расстрелянных гитлеровцами в 1943 году, свыше 6 тысяч жертв сталинских репрессий 1930—1950-х годов. Но и место захоронения последних не было точно известно. Одно время поляки надеялись, что где-то в засекреченных московских архивах есть точный план захоронений в Катынском лесу. Но таких материалов не нашли, и я сомневаюсь, что этот документ когда-либо существовал. Во всяком случае, мне о нем никогда не было известно, хотя я и занимался основательно катынским делом, изучая все данные по этому вопросу. Были и практические проблемы: как обустроить мемориал, ухаживать за ним, обеспечить беспрепятственное посещение его польскими гражданами. Это могла сделать только советская сторона. Однако тут же возникли вопросы: почему среди всех захороненных в Катынском лесу надо выделять только поляков, не правильнее ли будет создать общий мемориал памяти жертв преступлений тоталитаризма. Если верить цифрам 1994 года, обнародованным в Варшаве, в Катынском лесу покоятся останки около четырех с половиной тысяч поляков из 14 700 польских военнопленных, содержавшихся в лагерях в Козельске, Осташкове и Старобельске. Еще свыше 6 тысяч надо искать в Медном, в Тверской области, и почти 4 тысячи в Пятихатках под Харьковом. Президент Польши Лех Валенса посетил Катынский лес 4 июня 1995 года, в день католического праздника Сошествия Святого Духа, когда здесь было заложено кладбище польских офицеров. 1995 год был объявлен в Польше годом Катыни. Но окончательно вопрос о мемориале решился позднее. Потребовалось, чтобы и в России, и в Польше сменились президенты, прежде чем в Катыни появился мемориал памяти. А эта рана все еще сказывается на отношениях между двумя нашими странами. Афганский узел В 1970—1980-х годах автор книги неоднократно бывал в Афганистане, точнее, в Демократической Республике Афганистан (ДРА) – так называлась страна в 1978–1987 годах. В памяти много впечатлений о людях и событиях в этой древней, но непокоренной стране. Краткому анализу событий и обстоятельств ввода советских вооруженных сил в эту страну посвящена данная глава. Уточню, что понятие «шурави» – новое, оно пришло в политическую и историческую литературу как местное афганское название советских военнослужащих и специалистов. В языке афганцев оно звучало и до сих пор звучит в позитивном контексте. И это неудивительно, если учесть, что происходило в Афганистане в последнюю четверть века. Поручение Комитету по международным делам разобраться в афганской проблеме, дать политическую оценку решения о вводе советских войск в Афганистан дал Первый съезд народных депутатов СССР весной 1989 года. К тому времени 40-я армия под командованием генерала Бориса Громова уже покинула территорию Афганистана. В практической плоскости вопрос был решен. Но он продолжал волновать общественное мнение. По официальным данным, Советский Союз потерял в Афганистане почти 14 тысяч человек убитыми. Еще около 6 тысяч умерли дома от болезней и ран, полученных на афганской войне. Почти 50 тысяч офицеров, прапорщиков, солдат и сержантов были ранены. Более шести с половиной тысяч человек стали инвалидами. Государственные структуры должны были дать официальную оценку афганской войне. Поставить последнюю точку. И сделать это предстояло Съезду народных депутатов СССР. Комитет по международным делам должен был подготовить проект решения. Поэтому координировать работу комитета в этих сложных обстоятельствах пришлось мне. Задача была политически архиответственной. Замечу, что в моем распоряжении были не только документы из архивов ЦК КПСС и государственных органов, в том числе Министерства обороны, но и личные впечатления. Еще в конце 1970-х – начале 1980-х годов я часто бывал в Афганистане в официальных и «закрытых» командировках, связанных с моей работой в Советском комитете солидарности стран Азии и Африки. Поэтому был знаком со многими фактами, мнениями ведущих афганских государственных и политических деятелей. Выполняя поручение съезда, я обратился в ЦК КПСС с просьбой ознакомиться с партийными материалами, касающимися решения о вводе советских войск в Афганистан. Документы были предоставлены – без проволочек, но с большими предосторожностями. Валерий Болдин, заведующий Общим отделом ЦК КПСС, показывал мне извлеченную из архива так называемую «афганскую папку» Политбюро ЦК КПСС не в здании ЦК и даже не в Центральном партийном архиве. Он пригласил приехать на дачу ЦК КПСС в Волынское, на западе Москвы. Только там я смог просмотреть интересовавшие меня документы. Они весьма помогли при составлении доклада съезду. Но до этого времени еще полгода шла кропотливая, тщательная коллективная работа. В течение этого периода депутаты – не только входившие в комитет, но и другие, особенно непосредственные участники афганских событий, – знакомились с относящимися к вводу войск документами советского правительства и ЦК КПСС, материалами министерств иностранных дел и обороны, Комитета государственной безопасности. Мы беседовали с десятками людей, занимавшими в конце 1970-х годов ответственные посты в партийных и государственных органах: военачальниками, дипломатами, руководителями ведомств, связанных с развитием советско-афганских отношений. Афганский вопрос неоднократно обсуждался на заседаниях комитета. Порой обсуждения выливались в острейшие дискуссии. Выступали народные депутаты, воины, прошедшие Афганистан, многочисленные эксперты. В подготовке доклада принимал активное участие крупный политик и государственный деятель Ф.А. Табеев. С должности первого секретаря обкома КПСС Татарской АССР, крупнейшего в стране индустриального и научно-образовательного региона, он был в самый канун ввода войск в Афганистан направлен Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Кабул. На этом посту Ф.А. Табеев сменил А.М. Пузанова, который имел неплохую репутацию, но больше как хозяйственник, чем как политик и дипломат. Помню, как в тот же день, когда Фикрят Ахмеджанович был на беседах у Суслова, а потом у Брежнева, мы встретились с ним в Плотниковом переулке в гостинице Управления делами ЦК. Эта встреча была подтверждением наших неформальных близких и доверительных отношений. Не стану воспроизводить все, о чем мы говорили, но опытный политик Табеев подтвердил, что в отношениях нашей страны и Афганистана предстоит новый этап. Было понятно, что назначение Табеева – политическое. Его направление в Кабул – это придание миссии посла более высокого значения. Какого – потом это стало ясно… В самые трудные годы Ф.А Табеев достойно выполнил свою миссию в Афганистане, после возвращения на родину был назначен первым заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. В качестве депутата Верховного Совета СССР Табеев входил в состав комитета по международным делам. Кстати, потом послами в Афганистане становились такие известные дипломаты, как Ю.М. Воронцов, занимавший эту должность, являясь одновременно первым заместителем министра иностранных дел СССР, бывший первый секретарь Московского горкома КПСС Н.Г. Егорычев (в феврале – ноябре 1988 г.), Б.Н. Пастухов, политик с огромным опытом. Все они внесли весомый вклад в решение трудных проблем, возникавших в сфере внутриполитической борьбы в этой стране, в сдерживании роста антисоветских настроений вокруг афганского вопроса. Возглавлять советскую дипмиссию в Афганистане было делом очень непростым… Однако вернусь к работе Комитета по международным делам. По итогам проведенного анализа был подготовлен специальный доклад Второму съезду народных депутатов СССР. Утром 24 декабря 1989 года мне было предоставлено слово. Накануне, на заседании комитета, обсудили каждую запятую проекта постановления съезда. Оно согласовывалось с Горбачевым, с членами Президиума Верховного Совета и было принято, с некоторыми поправками, подавляющим большинством голосов. Против голосовало только девять из более 1700 народных депутатов, присутствовавших в зале. Итоги голосования показали, что все или почти все депутаты внимательно следили за дискуссиями вокруг афганского узла. В докладе, представленном депутатам, было сказано: «Общая международная обстановка, в которой принималось решение, была, несомненно, сложной, характеризовалась острой политической конфронтацией. В той ситуации существовали представления о намерении определенных кругов Соединенных Штатов Америки взять в Афганистане реванш за утрату позиций после падения шахского режима в Иране. Факты указывали на возможность такого развития событий. В последовавших за вводом войск официальных заявлениях одним из мотивов предпринятой акции было названо стремление укрепить безопасность Советского Союза на подступах к южным границам и тем самым оградить его позиции в регионе в связи с напряженностью, которая к тому времени сложилась в Афганистане. Нарастали элементы вооруженного вмешательства извне. Были обращения афганского правительства к советскому руководству за помощью. Документально установлено, что афганское правительство начиная с марта 1979 года более десяти раз высказывало просьбу направить в страну советские воинские части. В ответ советская сторона отклоняла такую форму оказания помощи, заявляя, что афганская революция должна сама защищать себя. Однако в дальнейшем эта позиция претерпела, прямо скажем, драматические изменения. На принятие решения в декабре 1979 года, безусловно, повлияла чрезмерная идеологизация советской внешнеполитической деятельности, складывавшейся на протяжении ряда лет под непосредственным воздействием доминировавших тогда идеологических установок. В этом свете в известной мере формировалось и наше отношение к Апрельской революции. Соответствующая этим воззрениям аргументация была положена в основу обращения советского руководства к главам зарубежных государств в связи с объявлением о вводе контингента наших войск в Афганистан. В нем указывалось, что речь идет об ограниченной задаче – содействии в охране коммуникаций и отдельных объектов. Однако все эти обстоятельства не могут оправдать решение о вводе войск». Нередко современные политологи пытаются представить решение советского руководства о вводе войск в Афганистан как грубый политический просчет, следствие дилетантизма, даже невежества в политике. Детальное изучение афганской проблемы приводит к выводу, что в действительности дело обстояло сложнее. Решение о вводе войск было обусловлено массой внутренних и внешних причин. Принять взвешенное, единственно верное решение в той обстановке было непросто. Афганский узел завязался на самом пике холодной войны. В то время действовал договор ОСВ-1, обсуждались перспективы ОСВ-2, этапы дальнейшей ликвидации общих видов вооружений. В евроатлантическом регионе уровень военного противостояния двух сверхдержав – СССР и США – понижался. Поле их противоборства все более смещалось в регионы третьего мира. Соединенные Штаты пытались взять реванш за поражения во Вьетнаме, в ряде стран Латинской Америки. Советский Союз тем временем был нацелен на глобальное расширение территории социалистического содружества. Несмотря на нарастающие масштабы материальных, финансовых, технических и прочих затрат, Москва при определении своих геополитических приоритетов исходила из необходимости укрепления собственных позиций в развивающемся мире. Основные столкновения между Советским Союзом и Соединенными Штатами в середине 1970-х годов произошли как раз там: в Анголе, в Намибии, в Эфиопии, в ряде других стран. Уже эти сбои во внешней политике США могли создать в Вашингтоне иллюзию того, что их позиции в мире сильно поколеблены. И тут грянула хомейнистская революция в Иране. В результате в конце 1970-х годов американцы полностью утратили свое влияние в этой стране. Проамерикански настроенный шах был свергнут, в Иране установился клерикальный режим шиитского духовенства во главе с имамом Хомейни, объявившим Соединенные Штаты средоточием «мирового зла». В практическом плане перед США встала острейшая проблема американских заложников, захваченных в посольстве Соединенных Штатов в Тегеране. Однако у США к тому времени были довольно сильные позиции в соседнем Пакистане. Там сосредоточивался тот американский потенциал, который «ушел» из Ирана. Афганистан в этих условиях привлекал особое внимание как в Москве, так и в Вашингтоне. Разумеется, после Апрельской революции в Афганистане, когда в стране обострились многие противоречия, началось вооруженное противостояние различных группировок. Белый дом не был заинтересован в стабилизации этой страны как союзника СССР. Сегодня имеются многочисленные свидетельства (в том числе и широко опубликованные) того, что ЦРУ придавало этому вопросу важнейшее значение. Незадолго до развертывания афганских событий госсекретарем США был Генри Киссинджер – профессор Гарварда, сторонник «реалполитик», один из стратегов холодной войны. Во многом именно благодаря ему Вашингтон и Пекин сумели наладить контакты, которые доставляли много неприятностей Москве. После того как Киссинджер вышел в отставку, на американскую внешнюю политику заметное влияние стали оказывать концепции Збигнева Бжезинского – одного из наиболее известных идеологов дезинтеграции СССР. В 1977–1981 годах Бжезинский занимал пост помощника президента США по национальной безопасности. Весь мир обошли его фотографии, на которых он с автоматом в руках позирует на пакистано-афганской границе. Стояли ли за этим реальные экспансионистские планы США – сказать сложно. Но намек был налицо. Здесь уместен исторический экскурс. Российско-афганские, а затем и советско-афганские отношения всегда были миролюбивыми. Если брать послеоктябрьский период, то уже в феврале 1921 года Россия и Афганистан подписали договор «О дружбе и границе». Это был один из первых мирных договоров молодого советского государства. Ни один завоеватель за всю историю не мог силой покорить народы, жившие на территории современного Афганистана. Отсюда ни с чем уходили Александр Македонский, Чингисхан, Тамерлан. Даже Великобритания – в пору своего расцвета – ничего не смогла сделать с гордой горной страной, хотя распространила свое влияние на соседнюю гигантскую Индию, считалась первой в мире колониальной империей. Характерно, что еще в XIX веке Россия сталкивалась на афганском направлении с Великобританией. Приблизительно за два года до подписания договора «О дружбе и границе» британцы потерпели очередное поражение в войне за захват Афганистана (это была уже их третья неудачная попытка). Российские же правительства стремились применять исключительно мирные, взаимовыгодные и для России, и для Афганистана методы. Правда, на рубеже 1920-х годов XX века некоторые руководители в Кремле считали, что в Афганистан надо войти с оружием. После поражения частей Красной армии под Варшавой выдвигалась идея вооруженного экспорта пролетарской революции в Европу через Афганистан и территорию нынешних Пакистана и Индии. Но тогда возобладала иная позиция: с Афганистаном продолжали строить уважительные отношения, как с суверенным, самостоятельным государством. Отдельные эксцессы, случавшиеся крайне редко, не влияли на общую политику. Это продолжалось в течение десятилетий. Отношения добрососедства были взаимными. В июне 1931 года, вскоре после ликвидации басмаческого движения в Средней Азии, был заключен бессрочный советско-афганский договор «О дружбе, нейтралитете и взаимном ненападении». Особое отношение Афганистана к северному соседу проявилось в том, что в конце 1941 года Кабул разорвал дипломатические отношения с фашистской Германией и милитаристской Японией. Это было сделано несмотря на то, что в 1930-х годах проникновение Германии в Афганистан было довольно значительным. Москва платила Кабулу той же монетой. В годы Второй мировой войны Британия подталкивала СССР к введению частей советской армии на территорию Афганистана, ссылаясь на стратегическое значение региона. Но в Кремле отвергали любую возможность вмешательства, тем более военного, в дела суверенного Афганистана. Послевоенные годы, особенно 1950-е и 1960-е, и в государствах Центральной Азии, и в сопредельных странах выдались весьма бурными. Политическое брожение не обошло стороной и Афганистан. Ортодоксальные мусульманские группировки, выступающие за передачу власти в стране духовенству, возникли здесь в конце 1960-х годов. А несколько раньше, в январе 1965 года, было объявлено о создании Народно-демократической партии Афганистана (НДПА). Поначалу она действовала в подполье. Основной целью НДПА объявила строительство социализма в Афганистане. При этом членов новой партии не останавливало то, что в социально-экономическом отношении Афганистан был отсталой, полуфеодальной страной. Вопреки распространенным представлениям, НДПА создавалась без участия Москвы. В советской столице возникновение в Афганистане партии с социалистическими целями было встречено с некоторым удивлением, хотя в целом благожелательно. Отчасти сказались идеологические причины: тогда приветствовались практически любые движения «социалистического» толка в «развивающихся» странах. Но были и другие, геополитические резоны. Между двумя сверхдержавами шла холодная война. США лихорадочно искали выход из вьетнамской авантюры. Вашингтон все чаще уступал СССР позиции в Латинской Америке, в Африке. Возникновение «просоветской» партии в дружественном Советскому Союзу Афганистане могло рассматриваться как дополнительное свидетельство укрепления влияния Москвы. Однако единой, организованной партии из НДПА не получилось. Практически сразу она раскололась. Возникли враждующие фракции – «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя»). Первая опиралась в основном на крестьянство, на представителей офицерского корпуса, вторая – на городское население, интеллигенцию. Надо особо отметить, что каких-то революционных действий ни от НДПА в целом, ни от одной из ее фракций в Москве не ждали. И разумеется, никого к таким действиям не подталкивали. Безусловно, при этом учитывались традиционные добрососедские отношения СССР с афганской монархией. В Кремле ими дорожили, неизменно давали позитивную оценку. Одним из важных программных пунктов НДПА была борьба с влиянием ислама и зарождавшихся исламских политических группировок. Фактически религии была объявлена война. Возможно, при этом невольно достигались противоположные цели: вместо ослабления исламские группировки укреплялись, пополнялись новыми членами, переходили на более радикальные позиции. Между тем дальнейшие политические изменения в Афганистане произошли без участия исламистов. В июле 1973 года генерал Мухаммед Дауд, двоюродный брат афганского короля Захир Шаха из пуштунского племени дуррани, совершил бескровный дворцовый переворот в Кабуле. Дауд упразднил монархию и объявил себя президентом Афганистана. В этом ему помогли, кроме других союзников, сторонники фракции «Парчам», возглавляемой Бабраком Кармалем, и фракции «Хальк», среди которых выделялись ее лидер Тараки и его относительно молодой ученик Амин. Противостоявшие Дауду исламские группировки попытались в 1975 году выступить против него, но потерпели неудачу и были вынуждены укрыться в сопредельном Пакистане среди родственных пуштунских племен. Поначалу с приходом Дауда дружеские отношения его страны с СССР не претерпели изменений. Одно время даже казалось, что новый правитель Афганистана еще больше, чем его предшественники, стремится к сближению с Советским Союзом. Но потом в Москве стали замечать, что Дауд часто поворачивается в сторону Саудовской Аравии и США. Это не стало причиной конфликта, но определенное неудовольствие в Москве высказывалось. Кроме того, изменилось отношение Дауда к НДПА. Если сначала он ввел в состав правительства несколько членов партии, то затем убрал их со всех должностей. Дальше произошли и вовсе непредвиденные события. Дауд, вероятно, почувствовал в НДПА опасного конкурента. В ночь на 26 апреля 1978 года были арестованы практически все первые лица партии: Тараки, Кармаль, Пандшери, Сафи. Амина арестовали позднее. Именно это позволило ему, как он сам потом неоднократно свидетельствовал, через сына отдать приказ о начале вооруженного восстания. Развязка оказалась короткой. Режим Дауда пал на следующий же день. Он сам и члены его семьи были казнены. Недавние пленники из НДПА были на свободе. Теперь они обладали полнотой власти в Афганистане. Уже 30 апреля главой государства и премьер-министром стал Тараки, его заместителем – Кармаль. Первым заместителем премьера и министром иностранных дел был назначен Амин. Одни жители Афганистана назвали эти события Апрельской революцией, другие – апрельским переворотом. Противостояние правительству Тараки, в том числе вооруженное, началось уже в ближайшие месяцы. НДПА взялась за радикальную сельскохозяйственную, земельную реформу, продолжала жестко бороться с исламом. Нельзя не признать, что народ Афганистана был плохо подготовлен к радикальным социалистическим экспериментам, которым подвергала его радикально настроенная часть НДПА. В результате число противников новой власти росло. В июне 1978 года в ряде провинций начались вооруженные выступления против кабульского режима. Их пытались подавлять, с переменным успехом, с помощью правительственных войск. Однако эти части нередко переходили на сторону мятежников, так что Кабул чувствовал себя неуверенно в отношении собственной армии. Что представлял собой режим Тараки, а затем Амина? Если попытаться использовать марксистские термины – что-то вроде неокоммунистической надстройки восточного типа над раннефеодальным общественным устройством. Конечно, это был далеко не режим Пол Пота – Иенг Сари. Однако его крайне левая ориентация во многом была обусловлена тем, что он функционировал в условиях родоплеменного общества, пытаясь реализовать установки, позаимствованные частично у западноевропейского, частично у советского коммунистического движения. Обстановку в стране накаляла продолжавшаяся вражда между «Хальк» и «Парчам». Во второй половине 1979 года Кармаль был вынужден уехать послом в Чехословакию. Будущий президент Афганистана Наджибулла (также член «Парчам») стал послом в Иране. Несмотря на все бурные внутриполитические события, Афганистан продолжал оставаться добрым соседом Советского Союза. НДПА, как уже было сказано, стремилась «осовременить» Афганистан, превратить его из полуфеодального в социалистический. При этом она рассчитывала на серьезную помощь со стороны СССР. Москва в принципе не возражала против подобной постановки вопроса, не отказывала афганским соседям в материально-технической, финансовой поддержке. Осуществлялись даже поставки вооружений. Советская военная техника направлялась в Афганистан и в 1978 году, еще до ввода войск. СССР был готов помогать южным соседям вооружениями, боеприпасами, направлять военных советников и специалистов. Но на все просьбы лидеров НДПА Тараки и Амина ввести в Афганистан советские войска для усмирения непокорных провинций всегда следовал категорический отказ. Афганским руководителям приводили пример Вьетнама, который сражался советским оружием, но никогда не просил о вводе советских военнослужащих. Афганцам предлагалось обучать свою армию, офицеров, в том числе и в СССР. Но они вновь и вновь просили о вводе войск. Так продолжалось практически до конца 1979 года. За относительно короткий период Москва получила не менее десяти обращений по этому поводу. Они шли по посольским каналам, излагались в ходе личных бесед, когда, например, Тараки приезжал в Москву или кто-то из членов Политбюро ЦК КПСС находился в Кабуле. Архивные документы, с которыми я ознакомился за время работы над афганской проблемой, показывают, что советское руководство, и партийное, и государственное, боялось и было категорически против столкновения с дружественным народом Афганистана, всячески пыталось уйти от этой опасности. Кремль не хотел ввязываться в конфликт и с исламскими фундаменталистами. Фактически все члены Политбюро, особенно председатель советского правительства А.Н. Косыгин, в беседах с Тараки подчеркивали, что ввод советского контингента приведет к тому, что из сопредельных стран под предлогом войны с «оккупантами» начнут засылать вооруженные группы моджахедов. А это еще больше запутает конфликт, будет способствовать его эскалации. Тараки между тем утверждал, что завоеваниям Апрельской революции угрожают извне – из Ирана и Пакистана. И что агрессивный интерес к Афганистану проявляют США. Тем временем продолжались жестокие «разборки» внутри НДПА. В них участвовал и сам Тараки, и его «верный ученик», как он сам себя называл, Амин. Осенью 1979 года Тараки был объявлен больным, изолирован, а затем задушен офицерами безопасности по личному приказанию Амина. Генеральным секретарем НДПА Амин стал еще в середине сентября 1979-го, так что Тараки уже не был политическим препятствием на его пути к власти. Но Амин поступил так, как считал нужным. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42755690&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.