Она – француженка, кокетка, Пикантна при любой погоде. В ее нарядах – только «клетка» Как дань последней самой моде. И в юбочке короткой, узкой, В боа, накинутом на плечи, Пьет кофе с булочкой французской На авеню Монтень под вечер, Листая мимоходом пьесу, Что классик написал когда-то. И с Чацким, душкой и повесой, Уехать хочет в глушь, в Саратов

Меч времен

-
Автор:
Тип:Книга
Цена:56.7 руб.
Издательство:   «Ленинградское издательство»
Год издания:   2010
Язык:   Русский
Просмотры:   8
Скачать ознакомительный фрагмент

Меч времен Андрей Посняков Ратник #1 Июнь 1240 г. Знаменитая битва со шведами на реке Неве. И никто не догадывается, что в рядах войска новгородского князя Александра сражается человек из двадцать первого века, наш современник, Михаил Ратников, по глупой случайности оказавшийся в той далекой и опасной эпохе. Битва выиграна. Теперь нужно сделать все, чтобы вернуться обратно домой, ну а для начала – просто выжить, что в те времена для одиночки – практически невозможно. Однако Михаил уже снискал себе воинскую славу – и в покровителях недостатка нет. Все они клянутся в верности Великому Новгороду, однако в первую очередь преследуют собственные корыстные интересы. Заключив договор – «ряд», – Михаил становится зависимым человеком – рядовичем – и вынужден погрузиться в пучину боярских интриг… Однако долго плясать под чью-то дудку не очень-то хочется, и наш герой выбирает свободу… бежит в дальние вотчины. Нужно отыскать дорогу домой… К тому же есть одна девушка, холопка, раба… Андрей Посняков Меч времен Глава 1 Июль. Усть-Ижора Битва И слева нас – рать, И справа нас – рать, Хорошо с перепою мечом помахать!     Студенческая песня Михаил осторожно отодвинул рукой ольховые ветви, всмотрелся, чувствуя рядом напряженное дыханье дружинников. Позади плескали в крутой, поросший густым ивняком и ольхою берег синие волны реки, впереди, за лесочком, на небольшой полянке виднелись шатры шведов. Несмотря на довольно позднее уже время – одиннадцать часов, – или, как считали русичи – «в шестом часу дня» – во вражьем стане стояла мертвая тишина, вражины дрыхли, что ли? Наверное, после вчерашнего перепою… Звякнув кольчугой, Михаил оглянулся – позади, придерживая левой рукою поводья, стоял сам князь Александр – молодой двадцатилетний парень, высокий, красивый, с задорной кучерявой бородкой. Рядом с ним – верные слуги: Ратмир и Яков Полочанин, опытнейший охотник и ловчий. На князе серебрилась кольчуга, да сверху еще и доспех из узких железных пластинок, на голове шлем с золоченой полумаскою, на руках поручи стальные – все надраено, начищено, сверкает – аж глазам больно. У слуг, понятное дело, пластинчатых доспехов нет, однако ж кольчуги сияют – не хуже княжеской. Да и шлемы тоже ничем не хуже, правда, без полумасок, открытые. Зато в руках – щиты червленые с умбонами золочеными да короткие сулицы-копья. У Александра же – меч, добрый клинок, как раз по руке княжеской. Ой не поздоровится вражинам от такого меча, ох постоит князюшка за всю новгородскую землю! И князюшка, и Михаил – Миша-новгородец, и сын тысяцкого – чин в Новгороде немалый – Сбыслав Якунович, и молодой боярин Гаврила Олексич. Все, ясное дело, окольчужены, при мечах, некоторые – со щитами. А у молодого Сбыслава – секира огромная! Не забалуешь, чай, не погулять вышли! Княжеский конь позади тихонько всхрапнул. Тихонько, а показалось – громко, Миша-Михаил аж вздрогнул, да крепче сжал в руке рукоять меча. Снова оглянулся на князя – не пора ли? Тот перехватил взгляд, улыбнулся, кивнул – пора, парни, пора. Взобрался в седло, тронул поводья, опустив наперевес копье: – Постоим, братие, за Новгород и Святую Софью! – Постоим, княже! Ну, вот оно – все! Началось! – За Святую Софьюу-у-у-у!!! Эх, выскочили из кустов, понесшись. Впереди – князь Александр на белом коне, за ним – боярин Гаврила Олексич. Не смотри, что пьян, а в седле сидит прямо, не шатнется, знай только мечом над головой крутит – эх-ма, раззудись плечо! Ну а за ними – уж все остальные, сколь набралось. Кто смог. Так, можно сказать, немало народу. – За Новгород!!! – За Святую Софью!!! Михаил бежал, чувствуя, как бешено колотится сердце, как рвется из груди буйная упругая радость – сколько ждали уже этого момента, почитай, год готовились… ну да, целый год… И вот – наконец-то! – За Святую Софью!!! Удобно лежит в руке меч, ухватисто. Таким вражину – рраз – и напополам! Ну, погодите, собаки свейские! Александр-князь с Гаврилой Олексичем уже у самой поляны – на конях-то не пешком. Но и остальная дружина не особо и задержалась, что тут идти-то? От берега до полянки шагов пятьсот, а то и того меньше. Ввуххх!!! Кто-то из дружинников пустил стрелу. Хорошо пустил, умело – лихо пролетела стрела, ткнулась в ствол старой березины, задрожало зло… – За Новгород и Святую Софью!!! – это соседушка, рядом бегущий, возопил, Сбыслав Якунович. Ишь, несется, черт, секирой машет… На работу бы так спешил. А ведь обойдет, не угонишься! Михаил ускорился, нагнал своих, заорал черт-те что, то ли про Святую Софию, то ли просто – матом, завыл радостно: – У-у-у-у-у!!! Тут и вражины проснулись, из шатров своих повыскакивали, рожи пьяные. Наперерез князю бросилось сразу трое рыцарей – все в чешуйчатых доспехах поверх коротких кольчужных хаубертов, в конических шлемах с наносниками, в длинных щегольских кафтанах из яркого разноцветного шелка. Солнышко на подолах сияет – ярче, чем на кольчугах. Щеголи, мать вашу так… Все с треугольными щитами, с мечами, с копьями. У крайнего на щите по сиреневому полю – золотая звезда – в Святой земле воевал рыцарь, нехристей-сарацинов бил… или они его, воинское счастье – вещь переменчивая. – За Русь и Святую Софию!!! Ух, наскочил князь… рыцари не выдержали, расступились, словно бы давая Александру возможность сразиться с ярлом… Где он, кстати? А вот… Выскочил как черт из бутылки! Одет точно так же, как и рыцари, только на щите – по лазоревому в червленых сердечках полю вздыбился золотой зверь – то ли пес, то ли волк, то ли еще кто – герб славного рода Фолькунгов! Славного шведского рода… Биргер Магнунссон – не кто-нибудь, а королевский зять, а король, Эрик Картавый, такой, что зятя своего во всем слушает. И хотя ярл покуда – Ульф Фаси, а не Биргер, но… Бум! Ударилась в щит Михаила секира. Возник впереди рыцарь… тот самый, с золотой звездой Соломона, из Палестины – Святой земли. Ну и гад! Ишь, щерится, снова секиру занес… Этак на раз щит разрубит – а за него, между прочим, немалые деньги плачены, да и личного труда вложено немало. Одна краска, да лак, да медь на обивку… А ты – секирой?! Вот, паразит гнусный! Изловчился Миша, выставил правую ногу вперед, и – клинок изо всех сил – по секирному древку! Хрясь! Вот тебе и секира! Улетела в крапиву – там ей и место. Давай-ка, брат, по-честному – на мечах. Ну, на мечах так на мечах. Вражина спокойно так вытащил из ножен клинок, ударил… Михаил отбил… Ах, какой звук! Сказка!!! Да тут со всех сторон такие звуки слышались – пошла сеча! Эх! Миша рубанул с плеча, с оттягом, рыцарь едва успел поставить щит, и добрый клинок новгородца рубанул навершье… что явно не понравилось шведу. Ишь, скривился, чучело! И поделом! Это тебе не чужие щиты секирами крушить… Удар! Еше! Еще! По нарастающей, все более яростно и яростно, вот это уже бой, вот это уже битва, в которой пощады не жди! Удар! Звон! А вот враг снова подставил щит… А вот получил по шлему… малиновый звон на весь лес! Словно колокол в храме. Ах, как разозлился рыцарь! Глаза его сузились, стали, как щелки, зло задрожали губы… Ну – ударь? Ага! А вот тебе… Н-на!!! Закрутив клинок, Михаил ловким ударом выбил из рук вражины оружие. Тот сразу же отскочил в сторону, выставив вперед щит. Что, не по нраву?! – Сдавайся, чучело! – грозно возопил Миша. – От чучела слышу! – обиженно отозвался швед… И вдруг глаза его округлись, а тонкие губы тронула презрительная усмешка: – Если кто и чучело, так это вон… Посмотри! Михаил оглянулся и увидел, как на поляну, прямо в гущу сражающихся, не спеша и что-то насвистывая, идет… вермахтовский гренадер в походном, не по уставному расстегнутом почти до пупа, кителе серо-стального цвета «фельдрграу», в каске образца 1935 года, начищенных до блеска сапогах, с небрежно болтающимся на груди пистолетом-пулеметом МП-40, малограмотными людьми ошибочно именуемым «шмайссером». Вот уж точно, чучело! И откуда, гад, взялся? Русские и шведы приостановили битву, с любопытством взирая на гренадера. – Морду за такие дела бить! – сплюнув, грозно предложил рыцарь со звездой Соломона. – Наваляем, а, парни? – Подождите, – спешился с лошади Александр. – Я, кажется, его знаю. Нет, ну точно – знаю! Вермахтовец, похоже, тоже узнал князя – к нему и свернул. Подойдя ближе, ухмыльнулся, обдавая округу запахом недельного перегара: – Привет, князь, как делишки? – Привет, Веселый Ганс, – здороваясь с гитлеровцем за руку, сдержанно отозвался Александр. – Чего тут шляешься, нам биться мешаешь? – Ну, извини. – Веселый Ганс посмотрел на князя просящими глазами. – Не мешал бы, да совсем уж мочи нет. Спросить хотел – у вас, случайно, со вчерашнего, водки не осталось? Тут все захохотали – ага, нашел, что спросить, дурень! – Не-а, – покачал головой князь. – То что оставалось, еще утром выпили – похмелились. Может, у шведов есть? Спроси вон, у Биргера. – Нету у нас ничего, – тут же отозвался тот. – А в магазин-то местный что, не судьба сходить? – Ходили уже, – Веселый Ганс тяжко вздохнул и поправил на груди автомат. – Нету там ничего, кончилась! – Во дают! – тихо удивился Гаврила Олексич. – В сельском магазине водка кончилась – это ж надо?! А что, Веселый Ганс, – ваши фашистята тоже здесь, что ли? – Не все, человек двадцать, – вермахтовец снял каску и, вытерев выступивший на лбу пот, неожиданно улыбнулся. – За «опелем» приехали, есть тут у одного мужичка грузовичок, с войны еще. Вот, хотим купить. – Что, прямо с войны так и ржавеет? – закурив, подивился Биргер. – И сколько он просит, тот мужичок-то? Поди, заломил? – Да просит-то немного, только ведь от «опеля» почти ничего не осталось… Эх, как бы «красноармейцы» не перехватили. Михаил хмыкнул и присел на траву рядом: – Скажешь тоже, «красноармейцы»! Им-то до «опеля» какое дело? – Им до всего, что плохо лежит, дело, – шмыгнув носом, Веселый Ганс сдвинул на сторону автомат и, вытащив из кармана кителя пачку сигарет, предложил окружающим. Многие взяли, лишь Михаил отказался, потому как недавно в очередной раз бросил. – Что, правда, водки в магазине нет? – озабоченно переспросил Гаврила Олексич. – Во дела-то! – Говорю же – нету. Ребята только что заглядывали – тут идти-то. – В Рыбацкое надо ехать, не так уж и далеко. Веселый Ганс кивнул: – Уж придется. Сейчас вот и съезжу… Он поднялся, и, поправив оружие, зашагал к видневшимся за деревьями домам. – Чего, прямо так и пойдешь, в форме? – удивился Биргер. – Не боишься, что морду набьют… или – в участок? – Не, переоденусь. У нас тут тачка… – Постой, постой, Ганс, – забеспокоился Гаврила Олексич. – Может, из наших кого с собой прихватишь? Вон, хоть Ратмира или Мишу… – Да я не на машине, на электричке поеду, – вермахтовец махнул рукой. – Всю ночь с мужиками бухали… Не хочется благосостояние гаишников повышать, они у нас и так люди не бедные. Гаврила Олексич ухмыльнулся: – Это уж точно. Вот, помню, с месяц назад еду себе… – Ого! – внезапно воскликнул Александр. – А я-то гадаю – кто это «Лили Марлен» пел? Думал – показалось. – Да, это мы пели… Ну, так что, идет кто из ваших? Составит компанию? – Подожди… Сейчас решим… – Ну, мы там, за липами, на повертке. Только вы быстрей решайте – к ближайшей электричке успеть. Решали по-честному, по жребию. Обломали с куста веточки – кому что? Самая короткая выпала Мише, и тот лишь пожал плечами – судьба. Сунул кольчужку с мечом и шлемом в кусты – в тенек, накинул джинсовку: – Вы тут это, за оружием присмотрите… И за пивом в ларек сбегайте. – А зачем тебе пиво, Мишенька? С водкой мешать? – Дурачье, о вас же беспокоюсь! – махнув рукой, Михаил повесил на плечо сумку, еще раз пересчитал собранные только что деньги – уж сколько вышло! – и поспешно зашагал к липам. Глава 2 Июль. Усть-Ижора – Рыбацкое – Усть-Ижора Менеджер среднего звена …и немедленно выпил!     В. Ерофеев. Москва—Петушки Эту группу ролевиков-реконструкторов Михаил отыскал года два назад, в Интернете – «в контакте» или еще где – уже сейчас и не помнил. Просто сам интересовался средневековьем, да и специальность имел подходящую – «учитель истории и обществознания», правда, в школе проработал всего года три, а потом попал – именно что попал, сам и не рвался – к бывшему однокласснику в фирму. Обычная такая была фирма – «купи-продай», каких много, только вот везло приятелю, и фирмочка его обороты набирала, а вместе с ней росло и Мишино благосостояние – что было очень даже неплохо. На квартиру, правда, не хватало – после развода с женой снимал в Металлострое – не очень-то удобно на работу добираться, зато недорого. Торговала фирма удачно – за три года Михаил сменил старую «четверку» на новый «Мицубиси-лансер», чем вызвал лютую зависть бывшей жены, с которой как-то случайно встретились. Вот ведь как, бывают такие женщины, как говорил шеф (одноклассник), тоже, кстати, разведенный – «когда мне хорошо – ей от этого плохо». Вот и Миши бывшая тоже была из таких. Слава богу, ума развестись хватило… еще до приличных заработков, а то бы… Ну, детей не было – так что остались при своих. А вот второй раз Михаил жениться опасался, обжегшись на молоке – дул на воду. Нет, женщины, конечно, в его жизни имелись, как же без них-то? Но… Но вот что-то серьезное с ними замутить – на этого у Миши пока не хватало духу. Вот, наверное, в дальнейшем, может быть, как-нибудь… А вот так они, годочки-то, и шли, можно даже сказать – бежали. Родители дулись – как же, внуков хотели, да и вообще… У сестры личная жизнь тоже как-то не очень складывалась – двадцать восемь лет уже, а еще не замужем, и даже никто в качестве жениха не намечался. Зато не бедствовала – каталась на «ровере», и не в коммуналке жила, далеко не в коммуналке. Да вот, что и сказать – «ровер» есть, а счастья – нет. Ну и у Михаила примерно так же. Хотя, с другой стороны, ему легче, он же мужик, что же касаемо женского полу – баба, она баба и есть: хоть с «ровером», хоть с собственной фирмой, а все ж, без мужика – неприкаянная. Про таких говорят – горе мыкают. У Миши хоть отдушина была – история, ролевики, мечи, кольчужки, шлемы – а у сеструхи-то одна работа, работа, работа… Бедная! Не работа бедная – сестра… И вот тут как-то раз грянул кризис. Сначала вроде бы и неплохо все было, а потом – раз! – и – резко! – пошли неплатежи. Народ в офисе заволновался, занервничал, один Михаил был более-менее спокоен – профессия-то имелась. Ну уволят! Ну пойдет обратно в школу указкой махать, и что? С голоду не подохнет. Да и друзья-приятели-реконструкторы – вот они, никуда не делись! Так что, несмотря на то, что дела в фирме купи-продай шли все хуже и хуже, чувствовал себя Михаил вполне уверенно… в отличие от многих своих молодых коллег. Некоторые даже антидепрессанты горстями ели. Особенно одна молодая особа, которую Миша про себя – впрочем, и не только про себя – перефразируя классиков, называл «людоедкой-Леночкой». Все ж таки испытывал к ней симпатию, да и как-то раз было… да и не раз, правда, ни во что большее ничего не вылилось, но все же – не чужой человек. – Ну что ты ревешь-то? – У-у-у… подругу сократили… еще одну – уволили… И тут шеф сказал… намекнул… у-у-у… – Ну не убивайся. Ты у нас кто по специальности-то, Ленок? Кажется, учитель начальных классов? Ну так тебе и вообще бояться нечего! Мало в Питере школ? Да вот и я – тоже не переживаю. Займемся, наконец, нормальным общественно-полезным делом, приносящим, между прочим, истинное моральное удовлетворение… – Вот именно, что моральное, у-у-у-у…. А у меня кредит за машину не выплачен, у-у-у… – Так зачем такую тачку дорогую брала? Ну не реви, не реви уже… Не помрешь. Вон, на наших балбесов посмотри – Симу с Петюней, – только и умеют, что кофе пить да стучать по клавишам – базы данных, договоры да прочее. Им даже задницу с кресла поднять – с клиентами встретиться – и то лень. И больше ведь ничего не умеют, да ладно не умеют – не хотят! Вот им-то куда идти? Только что в грузчики. – Ага, в грузчики… У Симы родители, знаешь, кто? А у Петюни бабушка с теткой померли недавно – трешку и двушку оставили, ему и работать не надо – знай, сдавай. – Так ведь стыдно так жить – таким вот паразитом! – Стыдно – у кого видно! Ой, умереть мне, что ли? Посмотрев на пробегающие в окне электрички пейзажи, Михаил открыл банку «Невского». – Ну, так что? – смачно прихлебывая пивко, переспросил сидевший напротив Веселый Ганс – в миру Василий Ганзеев. – Уволили твою Ленку-то? – Да какая она, на фиг, моя? Так, поваляться… Не уволили пока, но вот-вот… Ну, думаю, пристроится девка. – А сам-то ты чего думаешь делать? – В школу пойду. Там же, в Металлострое. Директор меня – с удовольствием – часов обещал массу… – Да уж, – Василий покивал головой. – А не страшно – гопников-то учить? Молодежь сейчас такая – придурок на придурке. – Ну, уж это все сильно преувеличивают. Отдельные отморозки есть, да… так они всегда были. Ты-то сам где трудиться изволишь? – Сварщик я, – скромно заметил Веселый Ганс. – Иди ты! – Михаил удивленно вскинул брови. – Вот уж не подумал бы. – Пятый разряд у меня, – с затаенной гордостью улыбнулся собеседник, и Михаил взглянул на него с уважением: – Уж тебе тогда никакого кризиса бояться не надобно! – А я и не боюсь, – спокойно ответил Веселый Ганс. И тут же, этак с намеком, пожаловался: – Пивом-то голову не обманешь… – Это точно, – охотно согласился Миша. Голова и вправду болела после вчерашнего. Можно даже сказать – раскалывалась. Почувствовав возникшее единение душ, новые знакомцы радостно улыбнулись друг другу. Они и внешне были чем-то схожи – оба высокие, сильные, оба брюнеты, только у Михаила глаза – синие, а у Веселого Ганса – карие. Да и статью Миша – пошире, а ну-ка, помахай-ка мечом на тренировках! Это не вермахтовские мундиры шить. – А что ты думаешь, так просто пошить? – обиделся сварщик, но сразу же спрятал обиду и подмигнул. – Ну, так что? Думаю, пять капель нам вовсе не повредит? – Нам и десять не повредит, – Михаил ухмыльнулся. – Только станции дождемся, и там, где-нибудь, по пути, в лесочке… – О, я там одно хорошее место знаю! Надобно сказать, что парни из группы ролевиков-реконструкторов в том, что касалось их занятия, всегда отличавшиеся дотошностью и даже некой особой мелочностью, на этот раз, в здешних конкретных условиях, вынуждены были пойти на уступки внешней среде. Вообще-то с достоверной точностью до метра никто не мог бы сказать, где именно произошла знаменитая Невская битва, судя по летописям – на мысу, у впадении Ижоры в Неву, это место и бралось за отправную точку. Но – там повсюду были дома, люди, какие-то кучи битого кирпича… В общем, решили поискать что-нибудь получше – и нашли-таки в недалеком лесочке на берегу Ижоры вполне подходящую для битвы полянку, там же, невдалеке, и расположились. От станции – километра три, может, чуть больше. Вот эти-то километры, по здравому рассуждению новых приятелей, и не должны были пропасть втуне, то есть – на трезвую и больную голову. Ну конечно же по пути обязательно нужно было выпить – и не пиво. От пива, честно сказать, Мишу уже тошнило. Потому-то в ларьке пластиковые стаканчики прикупили – не с горла же хлебать? – Счас колбаску порежем, хлебушек, огурчики-помидорчики, – вызывая у Михаила слюну, еще на платформе начал приговаривать Веселый Ганс. – Сядем на бережку… эх! А наши подождут немножко – пивасиком пока отопьются… О! Вот что! Давайте-ка вместе гулеванить, а? Сядем, все честь по чести – мы в форме, вы – в ваших своих железяках… Сфоткаемся… Классные фотки будут, а? – Отличная идея, – поддержал Михаил. – Так нашим и предложим… если они уже вместе не сидят. – Да ну! Чего им там пить-то? Пиво? Эт-то несерьезно! Сели. Налили. Выпили… – Слышь, Миша… А это… девки-то красивые в ваших рядах есть? – Ха! Да как же без них-то? – И много их? – Хм… не сказал бы… – А как они себя ведут? Песни поют, гулеванят… или наоборот – тихие, словно б не от мира сего? – Да разные… Вот привязался! Лучше б налил. – Извини… Ну, за женщин! Эх, хорошо! Миша занюхал хлебом, закусил помидорчиком, И впрямь – хорошо. Место красивое, не загаженное, не скажешь, что поселок рядом, и не один. Речка, птички поют – соловьи там, жаворонки… вот ворона закаркала. – Не ворона это, – наливая, со знанием дела пояснил Василий. – Коростель. – А ты откуда знаешь? – Михаил посмотрел на приятеля с удивлением. – Так я ж деревенский. – Вот за деревню и выпьем. Долго не засиживались, так и решили – раздавить поллитру – и все, остальное уж там, со своими, в кольчужках… Интересные фотки выйдут – дружинники вместе с вермахтовцами, эх, если б у них еще «опель» был! – Вася, а ты мне «шмайссер» свой сфоткаться дашь? – Не «шмайссер» это. Эм-Пэ сорок. – Ну, все равно – дашь? – Да дам, жалко, что ли? А ты мне – кольчугу! И меч! Сам, что ли выковывал? – Купил. Есть магазины… – А-а-а… – Веселый Ганс зажевал водку вареной колбаской и, улыбнувшись, добавил: – Кстати, о магазинах… У меня и снаряженный имеется! – Да ты что! – едва не поперхнулся Михаил. – У тебя что, автомат-то стреляет? – Да еще как, – Василий скромно потупил очи. – Лично откопал, лично в порядок привел… держу, правда, недалеко, в схроне. А то ведь, сам понимаешь… – Да уж, дело уголовное. – Ничего, пока не схватили… По бутылкам сегодня постреляем, ага! Девок ваших позовем… желательно – скромниц. – Ага! Постреляем, – сплюнув, Миша покрутил рукой у виска. – Да на эти выстрелы весь поселок сбежится! – Так ведь… – Слышимость тут… О! Электричка! Где-то в стороне – а казалось, рядом – прогрохотал поезд. Снова запели птички, вороны закаркали… то есть эти… коростели… … и закричал кто-то. Оборванно так, будто бы кричавшему поспешно заткнули рот. Приятели переглянулись: – Показалось? Или в самом деле кричали? – Тсс! – Миша приложил палец к губам… Долго ждать не пришлось – из ближайшего ольшаника снова послышался крик – на этот раз, похоже, мужской, досадливый… И ругань – «ах ты ж, сучка!»… И удар – словно пощечину закатили. И снова женский крик. – Кажись, девчонку бьют, – несмело предположил Веселый Ганс. – Местные разборки. – Местные, – поспешно – пожалуй, даже слишком поспешно – согласился Михаил. И тут же, устыдясь собственной трусости, добавил: – Все равно, нехорошо женщин бить! – А пойдем, глянем! – с неожиданной решительностью Василий вскочил на ноги. – Может, помощь наша нужна? Может, там… – Пойдем! – азартно кивнув, Миша отбросил в сторону опустевшую бутылку. Не много и выпили, а ведь вот, потянуло на подвиги! Трезвым-то Михаил ни в какие разборки не ввязывался, особенно – в чужой стороне, и не потому не ввязывался, что за собственную физиономию опасался, а потому, что и на этом обжигался уже не раз – так всегда выходило, что местные-то вскоре помирятся, а крайним-то ты будешь! Чего встрял? Кто тебя просил-то? Ну а тут… Выпили чуть – осторожность-то и прошла, схлынула, неизвестно куда… За ольшаником стояли трое… точнее сказать – четверо, четвертой была молодая странно одетая девушка, которую держали за руки двое подростков самого гнусно-пролетарского вида – в замызганных майках, китайских спортивных штанишках и стоптанных туфельках на босу ногу. Третий – стриженный наголо качок – с мерзкой ухмылкой деловито задрал девчонке… юбку, что ли? Нет, платье – длинное, синее, с вышивкой, с опушкой… этакого старинного, древнего даже можно сказать, покроя. Девчонка – красуля такая, по всему видать, синеглазая златовласка, не стояла спокойно – вырывалась… вот пнула ногой одного из гопников. Тот завыл: – Леха, она дерется! – Вот сучка недоумная! Счас я ей! – бритоголовый качок размахнулся… Не раздумывая, Михаил рванулся вперед прыжком, перехватил гопнику руку, и с размаху заехал кулаком в челюсть! Веселый Ганс тоже вступил в дело, схватившись сразу с двумя… Правда, эти двое выглядели весьма худосочно, а вот что же касается Мишиного соперника… Быстро оправившись от удара, он, в свою очередь, нанес свой, да так, что у Михаила перед глазами запрыгали зеленые звездочки… что его еще более раззадорило. Ах ты ж, хмырь! – Я тебе покажу, как к девушкам приставать! Миша набросился на качка, словно разъяренный бык – схватил за грудки, ударил головой в лицо… Гопник закричал, двинул руками по почкам, заорал своим: – Бей их, парни! Ах, бей?! На, вот тебе! Еще, еще, еще!!! Михаил не чувствовал боли – только смачно наносил удары, казалось, что много и часто… Часто и пропускал… Согнулся, получив пинок в живот… Тут на подмогу рванул Веселый Ганс, видать, успел уже расправиться с подростками… Где-то неподалеку послышался вой милицейской сирены. – Атас! – глухо закричал кто-то из подростков. – Менты, Леха! – Сам слышу, – с силой оттолкнув Ганса, качок бросился в кусты. Оглянулся, погрозив разбитым в кровь кулаком. – Еще посчитаемся! – Давай, давай, попробуй… Миша устало опустился в траву. Гоняться за гопниками не хотелось, да и разбитая физиономия вдруг вспыхнула болью, эх… – Слушай, а где девчонка-то? – выскочив из кустов (и что там выискивал? похоже, даже болтал о чем-то с ментами из подъехавшего «уазика», наверное, рассказывал про гопников), сварщик присел рядом. – Ушла куда, что ли? Михаил пожал плечами: – Да убежала, наверное, чего ей тут дожидаться-то? – Так, с нами хоть бы это… познакомилась бы. – Ага, приятный момент для знакомства и светской беседы! Ну, ушла – и ушла… как бы только эти ее не догнали. – Да не до этого им – сирену, небось, слышал? – Слышал… – Миша потянулся. – Ох, и здорово же мы им наваляли! – Да уж, – расхохотался Веселый Ганс. – Тебе, я смотрю, тоже досталось нехило! Михаил ничего не ответил, лишь только поморщился. – А она ничего, красивая, – прищурясь, Василий посмотрел в небо. – Девчонка-то эта. Блондинистая, с косою… Одета чудно, видал? Наверное, тоже из ваших… – А очень может быть! – встрепенулся Миша. – Наверное, тоже на реконструкцию приехала, да чуть припозднилась. Ну да – так и есть! А тогда мы ее сегодня увидим, и, может быть, даже очень скоро! – Вот и познакомимся, – Веселый Ганс потер руки. – Ну, чего, пойдем, что ли? Эх, ну и рожа у тебя, Шарапов! Красавец! – На себя посмотри! – Да я-то еще ничего… Во-он, за тем овражком, наши. Пойдем? – Не, – Михаил отмахнулся. – Схожу лучше к реке, умоюсь. – Эт правильно. Тебя подождать? – Сам приду… Спустившись к реке, Миша сбросил в траву джинсовку, стащил разорванную футболку, умылся – эх, хорошо! Только вот все тело болит… и рожа. Губу ведь расквасил, гад лысый! И под левым глазом точно синяк намечается. Правильно Вася сказал – «красавец»! Ну, да и черт-то с ней, с рожей! На работе о Мишином увлечении знали, а в битве мало ли что приключится? Всяко бывает. Рубка – дело такое, случаются и синяки, случается – и ребра ломают. – Ну что, умылся? Вытерев футболкой лицо, Михаил оглянулся – позади стоял Веселый Ганс и улыбался. В вермахтовской серо-стальной форме, с МП-40 на груди. Улыбчивый ты наш! Быстро управился. – Наши к вашим пошли, пьянствовать, – пояснил сварщик. – Я сказал – мы тоже сразу туда и отправимся. – Как скажешь. Водку-то им отнес? – Да отнес, с чего они радостные-то такие вдруг стали? – А… – Ни гопоту эту, ни девчонку по пути не встречал, не видел. – Ну, может, увидим еще. Михаил поднялся к ольшанику и тоже улыбнулся – как умылся, так полегчало сразу. Вроде и ничего – только лицо да ребра саднили. – Слышь, Миш, а кольчуга у тебя далеко? – Да не очень… По пути вытащу. – Я тут фотик прихватил… Сфоткаемся! – «Сфотографируемся», – машинально поправил Миша. – Или – «снимемся». А еще лучше – «сделаем фото на память». Ты что это с автоматом? Милиции не боишься? – А, не менты это были – пожарные! Ну, сирена-то… Понятно. Михаил нагнулся. Пошарил руками в траве – где-то потерял часы. Здесь… или у реки оставил? Что-то сверкнуло вдруг… Значит – здесь! Отыскал-таки… Сунув руки в крапиву, молодой человек подобрал… изящный стеклянный браслетик приятного желтовато-коричневого – янтарного – цвета. Витой, и застежка в виде змеиной головки с красными камешками-глазками. Красивая вещь… Ага! Так это та девчонка, наверное, потеряла! Ну да! Именно так – кому больше-то? Вещица под старину сработана, такие в Древней Руси носили. – Че, нашел часы-то? – Часы не нашел, а вот… – Миша показал браслетик приятелю. Тот тоже заценил: – Красивый! Старинный, наверное? – Скорее, под старую вещь сделанный. – Слушай, а не та ли… – Я тоже думаю, что та девчонка его тут и потеряла. Сегодня вернем! – Если встретим. – Встретим – куда ей от нас, воинов новгородских, деться-то? – подмигнув Василию, Миша махнул рукой. – Ну что, идем за кольчужкой? – Идем. Ой, а часы-то? – Сейчас к речке спущусь, погляжу… Там он их и нашел, часы-то – лежали себе на плоском камне. Михаил глянул на циферблат – батюшки! С момента битвы четыре часа прошло. А казалось – минуты. В ольшанике пели птицы, вокруг густо цвели одуванчики, фиалки, лютики. Пахло щавелем и сладким медовым клевером, а еще – свежескошенным сеном и – казалось – парным молоком. Приятно пахло. Невдалеке, за овражком, слышались веселые голоса – дружинники орали любимую песню: Как на поле Куликовом закричали кулики, И в порядке бестолковом вышли русские полки! Хорошая песня. Миновав полянку, Миша свернул в кусты за мечом, кольчугой и шлемом. Василий уже приготовился, стоял с фотоаппаратом. – Давай, ты сперва… Кивнув, Михаил принялся натягивать кольчугу… Эх, не раздавить бы в нагрудном кармашке футболки браслет. Вытащить его лучше, пусть пока здесь, в траве полежит… Так… Автомат пусть пока полежит… Меч – в правую руку… Блин, браслет-то не потерять бы! И не наступить. Может, одеть на руку? Ага, женский-то браслетик? Да не налезет! Хотя… не такой уж он и маленький… Попробовать… Оп! Точно по руке! Как тут и был! Странный какой браслет – словно бы растянулся… И холоднющий – прямо ледяной! Что-то хрустнуло. Перед глазами вновь – как вот только что – вспыхнули ядовито-зеленые звезды. Вспыхнули и тут же погасли… Тряхнув головой, Михаил обернулся: – Ну все, снимай, позирую! И тут же хлопнул глазами: Веселого Ганса позади не было. Глава 3 Лето. Нева-Ижора Иснова в бой! Достоверные факты о борьбе Александра с Западом несколько отличаются от тех, что приводятся в «Житии».     Джон Феннел. Кризис средневековой Руси Ну, нету и нету, может, отлить отошел… Немного подождав, Миша позвал: – Вася! Василий! Эй, Веселый Ганс, да где ты хоть есть-то? Тишина. Никакого ответа. Волки его, что ли, сожрали? Скорее всего, к своим пошел. Чего ж не подождал-то? «Сфоткаться-сфоткаться»… ну, блин… Плюнув, молодой человек сунул меч в ножны и зашагал по узкой тропинке в обход овражка. Где-то там должны быть свои… пируют уже, поди… Пьянствуют! Ну, Вася, не мог подождать! Браслет на правом запястье Михаила скукожился, сильно прищемив кожу… а через пару шагов – и вовсе сломался, развалившись на несколько коричневато-желтых кусков, полетевших под ноги. И черт с ними! Нет, один все ж таки взять, показать потом девчонке – не твой, мол? Или – не брать? Что в них толку-то? Был бы целый браслет – одно, а так… Махнув рукой, Миша прибавил шагу, потом, услыхав чьи-то голоса, свернул с тропы в ельник, выругался, цепляясь автоматом за ветки. Кажется, разговаривали где-то рядом. Молодой человек остановился, прислушался… Нет, вроде бы тихо все. Показалось? Показалось… К удивлению Михаила, вокруг расстилались какие-то дебри! Сосны, сумрачные высокие ели, осинник, а папоротники-то, господи – в человеческий рост! Что-то он здесь таких не припоминал. Да и вообще, ни дороги, ни полянки приметной – заросли кругом одни, не пройти, не проехать. И, главное, своих нигде не видать, не слыхать даже! А должны бы песни орать вместе со шведами и вермахтом. Не орали! Наверное, пьют… Пьют, оно, конечно, пьют – только что же, молча, что ли? Не может такого быть! Чтоб без похвальбы, без анекдотов, без побасенок разных – «а вот, помнится, прошлое лето в Выборг гоняли, так там Петька-Ведро так упился, что облевал, гад, потом весь автобус». Нет ничего! Никаких голосов не слышно. В участок их, что ли, всех забрали? Вдруг да среди пожарных машин одна милицейская затесалась? А что. Да уж, очень интересно, куда это они все подевались? Что же, выходит, он заблудился, что ли? Да не может быть! Где тут блудить-то? Там вон, слева – поселок, справа – дорога на станцию, железная дорога, прислушаться, так и электрички слышны… Нет… чего-то не слышны. Перерыв, наверное… Поплутав по лесу примерно с полчаса, Михаил плюнул и решил пойти вдоль реки к станции – уж всяко где-нибудь на кого-нибудь да наткнется. Рассудив таким образом, потрогал распухшую губу, зашагал к реке… вдруг оказавшейся куда более полноводной. Или это просто Миша на такое место вышел? По всему берегу тоже тянулись почти непроходимые заросли, путник даже уже пожалел, что меч у него тупой, не наточенный, так бы сейчас пригодился в качестве мачете, прорубать дорожку сквозь папоротники. Вокруг все так же пели птицы, солнышко светило в вышине, жужжали какие-то мухи, шмели, пчелы… А жарища-то! Духота прямо. Похоже, к грозе дело. Не обещали, правда, в Интернете гроз в ближайшие три дня – Михаил специально смотрел, – да ведь они там и соврут, недорого возьмут. Сколько он уже прошел – километра два, наверное, уж никак не меньше. Уже должен был давно показаться поселок, станция – а не было! Что такое? Может, не в ту сторону повернул? Да что он, дурак, что ли? Где тут заблудиться-то? Вон – Нева, там – Ижора. На мысу – дома. На мысу… Миша замедлил шаг, а там и вообще остановился, прислушиваясь – с мыса явно доносились крики и звон мечей. Точно! Во дают! Снова решили битву устроить! Ах, ну да, Веселый Ганс же не дал закончить, как надобно, вот они и… Улыбнувшись, путник прибавил шагу, радуясь – ну наконец-то отыскал своих. Отыскал… Взмахнув мечом, он ворвался в самую гущу боя и на миг опешил, пораженный несравненным многолюдством! Вот это народу – и шведов, и русских – никак не меньше сотни, а то и куда как больше! Москвичи! Наверняка москвичи приехали! Да, их как раз и ждали, обещались быть… Теперь все понятно… Ну, держитесь, братцы! Й-эххх!!! С громким хохотом Михаил обрушил клинок на ближайшего шведского кнехта… точнее, если по-шведски – «свена», именно так именовались пешие воины из простонародья. Все, как полагается – стеганый доспех из плотного полотна с нашитыми металлическими полосками, железная шапка, копье, массивный миндалевидный щит с большим умбоном. Опа – получи! Пехотинец зазевался, и Миша достал-таки кончиком меча железную шапку – чтобы звонче вышло! Обозленный свен тут же ткнул копьем, правда, не попал – Михаил успел отскочить, и, в свою очередь, рубанул по древку… Был бы клинок наточен – перерубил бы нечего делать, а так… Но силен был удар, силен, копейшик не удержал свое оружие, выпустил, тут же выхватив из ножен короткий меч. Да уж – не рыцарь! У Миши-то клинок куда как изящнее, лучше… ну, денег, конечно, стоит немаленьких… не то что у «свена»… х-хэ… позорище одно, а не меч. Ап! Отбив! Вот тебе! Чего и следовало ожидать! От Мишиного удара вражеский клинок жалобно хрустнул и, переломившись у основания, обиженно улетел в траву. Швырнув в соперника щит, «свен» бросился наутек… Вот гад! Ну, за такие штуки морду бить надо! Край щита угодил-таки Михаилу по ноге… Ах, больно, черт! Согнувшись, Миша ухватился за ногу… Нет, вроде бы перелома нет… не должно бы… Однако вокруг диво как хорошо! Ах, что за битва, не битва – песня! Столица, она и есть – столица. Ишь, как москвичи бьются – любо-дорого посмотреть. Натурально так, с криками, воплями, ругательствами… И раненые падают, и стрелы – тучами летят, и кровь… Кровь? Во как хлещет… Интересно, как они так делают? Кетчуп, что ли? Нет, скорее всего, натуральная – для пейнтбола – краска. Все же да… все же – этого у москвичей не отнять – многолюдство, кураж… Звон мечей, крики – во, шумят-то! Сейчас сюда точно, милиция явится… и еще пара пожарных машин – эх, окатят водичкой… – За Новгород и Святую Софью! Голосистые, мать их… Аж завидно. Ну битва, ну красотища – прямо историческое кино! Миша поискал глазами своих – да так никого и не увидел, ни «князя» Сашку, ни Юрку – «Ратмира», ни Петьку-Ведро – «боярина Гаврилу Олексича». Где их носит-то? Хотя, поди-ка, разберись тут. Ладно, потом найдутся… Вдруг затрубили трубы, и радостный громкий вопль раздался над всем мысом – рухнул подрубленный кем-то вражий шатер. Все, как по-писаному… А уж шатры… Где уж они только такие достали? Одно слово – столица. Ладно, хватит любоваться! Заметив, как сразу трое вражин бросились на одного своего – высокого парня с вьющимися белыми кудрями, выбивающимися из-под шлема. Прикинут парень был неплохо – светлая, видать, тщательно начищенная, кольчужка до колен, червленый треугольный щит с золоченым рисунком в виде проросшего креста, синий, с золотым узорочьем, плащ. Двое шведов с копьями в руках одновременно напали на дружинника спереди, третий же пытался оглоушить парня сзади, крутя в руках палицей. И оглоушил бы! Кабы не ринулся на выручку своему Михаил. В раж вошел! Поднял над головою клинок, заорал: – За Новгород и Святую Софью! Налетел вихрем – одному по копью шарахнул, другому, крикнул парню: – Берегись! Сзади! Тот быстро обернулся – и вовремя! Шведская палица едва не угодила ему в голову… – Спаси тя Бог, друже! – Не за что! Михаил ловко отбил натиск обозленного рыцаря. И на него тут же бросился второй. Ах вы, гады! Один удар… Второй… Третий… Хорошо, Миша успел подобрать брошенный «свеном» щит… Вражеский меч застрял в нем, едва не разрубив пополам. Однако! У москвичей что же, клинки заточены? Тупым так точно не разрубишь! Ну отморозки… Так ведь и до беды недалеко! – Справа, друже! – это крикнул тот парень, кудрявый, улыбнулся, взмахнув окровавленным клинком. Михаил повернулся, подставил клинок под секиру… Хороший меч – выдержал! А уж у шведа-то как округлились глаза! Видать, не ожидал… – В полон его, друже, в полон! – радостно заорал кудрявый. И что-то добавил по-немецки. Нет, скорей уж по-шведски. А ситуация – Миша краем глаза увидел – уже – прямо на глазах – изменилась. Наши побеждали – да так и должно было быть по сценарию. – За Новгород и Святую Софью!!! Уже появились вокруг рыцарей свои – новгородцы-дружинники. Кудрявый снова что-то бросил по-шведски, даже поклонился вражинам. Те – интересное кино! – тоже в ответ поклонились. Протянули мечи. Один – кудрявому, второй – Мише. – Полоняники наши, друже, – радостно улыбнулся кудрявый. Махнул рукой ратникам: – Уведите обоих, потом ужо разберемся с ними… И снова с улыбкой взглянул на Михаила: – Добро бьешься! Хоробр! Цтой-то я тебя не припомню? Он так и сказал – не «что-то», а «цтой-то» – так именно и говорили древние новгородцы, «цокали» вместо «ч» – «ц», а еще добавляли в слова лишние гласные. Миша об этом знал – все ж историк. Ну, москвичи, молодцы – все точно изобразили. – Ты из каких будешь? Уж точно не наш? Пелгусьев, цто ль? – Я сам по себе… точнее – мы. – А, – парень улыбнулся во весь рот. – Из охочих! Поди, своеземец, с дальних земель? – Лэтенант я, старшой, – ухмыльнувшись, пошутил Миша. – Михаил я, а ты кто? – Так и знал, цто своеземец. А меня Сбыславом кличут… Сбыславом Якуновичем, – парень гордо подбоченился. – Слыхал? – Слыхал. Тысяцкого сын? – Ого, и у вас в далеке про нас знают! Ты, Мисаил, с Заволочья или с Бежецкого Верха будешь? – С Заволочья… Металлостроем зовется. Ну, рад познакомиться! – И язм рад. – Слушай, а где князь? – Ворогов гонит княже, – солидно пояснил подъехавший на коне дружинник в броне из узких сверкающих на солнце пластин. Шлем его был окован позолотой, сапоги – червленые, шпоры позолоченные. Правда, говорил он не цокая. – Тебе, Сбыславе, велел передать, чтобы по бережку со людями со своими прошелся, вдруг, да свеи снова где на берег выйдут? – Да куда им еще выйти-то? – Береженого Бог бережет. – А вот и князь! – громко закричал кто-то. – Александр, свет Ярославич, сюда скачет. Миша посмотрел на быстро приближавшихся всадников и еле сдержал ухмылку. «Московский» князь – особенно вблизи, когда, подскакав, спешился, бросив поводья слуге – оказался не очень, по виду – куда хуже Сашки. Какой-то тощий, длиннорукий парень лет двадцати, носатый, бороденка сивая, реденькая – ну никакой тебе вальяжности. На наркомана похож чем-то, когда без дозы – такой же смурной. Но молодец, хоть держался важно, по-княжески, глазищами зыркал, на слуг покрикивал… впрочем, и не только на слуг. – Почто еще здесь, Сбыславе? Я ж сказал – вдоль реки идти! – Токмо своих собрал, княже, – поклонился сын тысяцкого. – Посейчас и в путь. Думаешь, свеи на брегу снова высадку содеют? – А кто их, собак, знает? Биргер – воевода опытный, хитрый. Не смотри, что мы им тут хвосты прижали… То не битвища – стычка! Это кто еще? – Александр хмуро взглянул на Мишу. – Вижу, меч у тебя добрый. Знать, не из простых будешь? – Своеземец я, – поддерживая разговор, Михаил улыбнулся. – С Верха Бежецкого… – Ты ж говорил – с Заволочья? – выпучил глаза Сбыслав Якунович. – Так! У меня и там землишка имеется. – С Заволочья, с Верха – без разницы, – резко осадил князь. – Берите отрядец – и в путь. К вечеру жду с докладом. Сказал и – сразу же – птицей взлетел в седло. Поскакал к реке… за ним и вся свита. Один – толстоморденький – обернулся, плетью погрозил гневно, мол – ужо я вас! – Ишь, еще и грозится, собачья харя! – сплюнув, выругался тысяцкий сын. – То – дружба дружбой, а тут, гляди-ко – с князем спелся… Эй, вои! А ну, собирайтеся! – А кто это? – Миша с любопытством посмотрел вслед удаляющимся всадникам. – Ну, тот, что грозил. – Мишей-Новгородцем его кличут, не знаешь, что ли? Ах да… ты ж с Заволочья. Боярский сын, Мишиничей рода… На весь Новгород сей род славен… Сбыслав так эту фразу произнес, что сразу стало ясно – недолюбливает он Новгородца-Мишу, и это еще мягко сказано. За что, интересно? А, впрочем, какая разница? Сейчас хорошо бы своих дружбанов отыскать – Сашку, Петьку-Ведро, Юрика… да хоть того же Веселого Ганса… – Идем, Мисаиле, – обернувшись, позвал Сбыслав. – По тропкам рыбацким бережком пройдемся с оглядкою… Ну а там дальше – пелгусьевы пущай сторожат. Ишь – идем! Была охота… Хотя, может, у станции кто встретится? – Что ж, идем, прогуляемся, парни, – махнув рукой, Михаил поправил висящий на поясе меч и в три прыжка нагнал всю ватагу. Переправившись на лодках – тоже старинные! – через Ижору, пошли вдоль Невы, быстро, растянувшись цепочкой один за другим. Почти и не разговаривали, только лишь иногда шедший впереди молодой воин – подросток лет шестнадцати – оборачивался и что-то негромко сообщал Сбыславу. Миша снова обратил внимание на заросли – ольха, ива, рябина – такое впечатление, что тут вообще не ступала нога человека! И это, можно сказать – Питер! Пусть даже и окраина. Но все равно – безлюдье редкостное. Куда все делись-то? И это… электричек не слышно. Вот совсем! Сколько ни прислушивайся. Вот так, в тишине, все шли и шли, на реку поглядывая… И река-то казалась пустой – ни корабля, ни катера, ни даже рыбачьей лодочки. – Нет сейчас рыбачков, – словно подслушав мысли, обернулся Сбыслав. – Свеев убоялися. – Слушай, а, может, хватит? – наконец не выдержал Михаил. – Не знаю, может быть, у вас там, в Москве, свои правила, а у нас – по-простому: кончил дело – гуляй смело. Короче говоря – после битвы не грех и выпить! – А это ты верно молвил, друже! – сын тысяцкого радостно улыбнулся. – Конечно, выпьем. Посидим, погулеваним… Вот, токмо княжий указ выполним. Он ведь дело говорил, князь-то: Биргер – воевода опытный. – Ты сам-то откуда? – Михаил вновь пристал с разговором. – Я ж говорю – с Новгорода, Господина Великого… Да ты ж батюшку моего, тысяцкого, знаешь! – Да знаю, – Михаил сплюнул. – А князь что, с Москвы? – Москва? – недоуменно переспросил Сбыслав. – А, ведаю – есть такой городок в земле Владимирской. – В земле Владимирской, – со вздохом повторил Миша. – Ладно, наиграетесь – скажете. В это время забежавший вперед пацан вновь обернулся и предупреждающе махнул рукою: – Шнеки! – Всем затаиться, – передал по цепочке Сбыслав, сам же бросился в ольшаник, осторожно развел рукой ветви… Михаил, естественно, за ним… Интересное было зрелище – на излучине реки, уходя, маячили старинные корабли, чем-то напоминавшие драккары викингов, только не с таким изяществом обводов и значительно более объемные, толстые. Корабли – целая флотилия – быстро уходили прочь, по очереди скрываясь за мысом. – Не пристали, – утерев пот, перевел дух сын тысяцкого. – Инда теперь вертаем обратно. Дале пущай пелгусьевы люди… Дождавшись, когда скроется с глаз последнее шведское судно, отряд Сбыслава Якуновича после краткого отдыха отправился в обратный путь. Все так же – берегом. Михаил уже устал удивляться, гадая – где хоть они вообще есть? Что-то он совсем не узнавал местность – ни домов не было, ни железной дороги… Что за глушь-то? И – самое главное – где? Под самым Питером! Снова не выдержал, нагнал Сбыслава, спросил: – То – Нева-река, а то – Ижора, – спокойно пояснил тот. – Ижора – сие племя такое, народ, как раз в этих местах живет. – Да знаю я и про Неву, и про Ижору, – разозлился Миша. – Ты мне скажи, где платформа, станция? Железная дорога где? Усть-Ижора, Рыбацкое, Колпино? Да, завод же где-то должен быть – что-то не видно, чтоб трубы дымили. Скажешь – кризис? – Рыбацкое? – Сбыслав явно чего-то не понимал. – Не, рыбаков сейчас нету… свеев убояшеся! Вот и поговори с таким! Впрочем, и другие не лучше – отвечали так же, либо вообще молчали, пока Михаил, наконец, не оставил всяческие попытки хоть чего-то добиться. Махнул рукой: да ну вас всех на фиг, опосля разберемся, а сейчас без стакана, похоже, все равно ничего не поймешь. Так и шли дальше, Миша, посматривая по сторонам, молчал да вполуха прислушивался к разговорам идущих рядом дружинников. А те много не болтали – затянули вдруг песню: Хозяюшка, наш батюшка! Раствори окошечко, посмотри немножечко! Что у тебя в доме деется? Вместо «что» парни пели – «цто». Ну и песня, мать ити! Чистый фольклор. Раствори окошечко, посмотри немножечко… Тьфу! Вообще-то, к песням Михаил с детства был равнодушен, как и к музыке. Любил, правда, иногда послушать под настроение что-нибудь рок-клубовское старинное питерское – «Аквариум» там, «Телевизор», «Игры»… но не фанат, нет. Отнюдь не фанат. В отрочестве, правда, да – хаживал по рок-фестивалям, ну, тогда многие хаживали – время такое было. Так, с песнями-то, дошли и до знакомой поляны. Михаил глянул на часы и – в который раз уже сегодня – раздраженно выругался: разбились! Что ж, не мудрено, в этакой-то сече. Вокруг зудели комары, квакали лягушки, и каркали… нет, не вороны… – Ты не каркай, ворон черный, – негромко произнес тот самый парнишка, что шагал весь путь впереди. – Сам ты ворон, – усмехнулся Миша. – А это – коростель! – То верно, – согласился Сбыслав. – Так и болото тут кличут – коростелиное. Пелгусий сказывал. Судя по небу светлому, но какому-то вроде бы как серебристо-туманному, было уже часов одиннадцать, а то и полночь. На реке, в камышах, крякали утки, какие-то мужички в посконных рубахах ходили по всей поляне, деловито собирая оружие. Оружие… Как бы автомат не нашли, ухари! – Я сейчас! – быстро свернув с поляны, Михаил громко позвал: – Сашка! Эй, Сашка! От ближайшего костра дружелюбно поинтересовались: – Кого ищешь, мил человеце? – Да дружков… Вы, кстати, их тут не видели? Да, тут и вермахтовцы должны тусоваться… с ними Веселый Ганс – может, про него слыхали? Нет? Не видали? – Не сыщешь ты посейчас своих, друже. Утром ужо. Инда сейчас садись с нами. Поснидай ушицы. Ушица знатная. – Ушицы, говорите? – Миша вот только сейчас ощутил вдруг жуткий, прямо-таки волчий голод. Ну, еще бы… что он сегодня ел-то? Не ел – так, закусывал. – А и не откажусь! Ложка у вас, чай, отыщется? – Сыщется, мил человек. Свою-то что, на поле брани оставил? – Там… – Садись, садись, друже. Кольчужку-от снимай, меч… на тебе ложку. Ну и ложку дали – деревянную! А ушица ничего – и впрямь знатная, жаль только, что без картошки, да и соли маловато. Зато жирная, из рыбьих голов! Ух, завтра поутру не уха – холодец будет. К такой-то ушице да еще бы водочки! – Тебя как зовут-то, мил человек? – Михаил, Миша… – Откель будешь? – Питерский… – Откель, откель? – Да что ты, Парфен, пристал к человеку? Лучше бы бражкой угостил. – И то дело… – Парфен – любопытствующий бородатый мужик в синей длинной поддеве – взял из травы плетеную флягу. – Не побрезгуй, Мисаил, с нами… Извиняй, не рейнское – то давно уж выкушали. Ну, за победу! – За победу! – улыбнувшись, Миша хлебнул ароматной бражки… Потом еще одна фляжка явилась. И еще… а потом уж и целый жбан. Запасливые оказались дружинники. А, может, то трофеи были? Заночевал Михаил тут же, в шалаше, у костра. Просто вырубился и не слышал уже больше ни песен, ни радостного смеха, ни коростелиных глухих трелей. Спал крепко, без сновидений, а утром проснулся от резкого звука трубы. Глава 4 Лето. Ижорская земля Раба Если сам факт наличия рабовладения в Древнерусском государстве не вызывает сомнений ни у кого из историков, то вопрос о степени распространения рабства породил разнообразные мнения и споры.     Социально-экономические отношения и классовая борьба на Руси IX–XII вв. Хорошие были ладьи, красивые. И слажены этак хватко, с умом – ну, в точности, как средневековые. Мощные весла, борта-насады, вздыбленные лошадьми носы, мачты с полотняными парусами. Ветер, правда, не был попутным – на веслах и шли. Михаил и сам не знал, зачем он сел в ладью вместе со всеми? Сбыслав позвал? Ну разве что… Миша все ж таки чувствовал симпатию к этому веселому кудрявому парню, хоть тот и не отвечал на многие его вопросы – отшучивался, молол всякую чушь или вообще молчал. Почему так? Не хотел? Или не знал ответов? У Михаила почему-то возникло такое чувство, что сам, один, он из этих диких мест ни за что не выберется. Да уж… «Дикие места»… Это под Питером-то! Предчувствие чего-то невероятного, невероятно нехорошего, уже не раз и не два терзало его душу, но молодой человек все эти мысли гнал – не может такого быть! Потому что не может быть никогда. Ну, рано или поздно, кончится вот этот вот путь, вот сейчас, за излучиной, покажется Кировск, пристань с облупленными суденышками, мост, танки на берегу, у диорамы. Чего-то не видать ни того, ни другого, ни третьего… Рано еще? Выплыли-то не сразу с утра, к обеду ближе, как сказал Парфен – «в седьмом часу дня», что в переводе с древнерусского – полдень. И плыли уже… А черт его знает, сколько плыли? Может, часа четыре уже, а может, и больше. Миша сидел на носу, вместе с остальными воинами, так же попивал из пущенной на круг фляжки трофейное винишко, очень даже, кстати, неплохое. Все вокруг были без кольчуг, в длинных разноцветных рубахах – тоже, естественно, древнерусского стиля – с обильною вышивкою по вороту, рукавам и подолу. Вышивка эта имела по большей части сакральное, доставшееся еще с древних языческих времен значение, впрочем, и для пущей красоты тоже ничего себе – годилась. Разные были на воях рубахи – у того, кто на веслах, поскромнее, посконные, а у Сбыслава, к примеру, или еще у некоторых – шелковые – голубые, желтые, малиновые. Князя Михаил с утра не видал – тот на передней ладье плыл, вместе с Гаврилой Олексичем – орясиной здоровенной – и Мишей-Новгородцем, молодым боярином древнего и знатного рода. Что и сказать – новгородский боярин и не мог быть незнатным, боярином нельзя было стать, им можно было только родиться. Каста! Хотя у иных, вот, хотя бы у того же посадника Якуна, как хвастал Сбыслав, землицы побольше, чем у иного боярина, а все равно – не боярин Якун и не будет им никогда! Так, «человек житий»… Ну, это Михаил и без Сбыслава знал – историк все-таки, хотя, конечно, многое уже и забыл, в торгово-закупочной фирме-то совсем иные знания требовались. Сбыслав… Сбыслав Якунович. Ну и парень! Ну никак не может на нормальную речь перейти – все «цокает», слова тянет. Хотя тут все такие… Так вошли в роль, что и не выйти… Или… Или – сложнее все? Невероятней? Страшнее? Да нет… Не может быть. Миша потряс головой и поглядел в высокое, голубое, с белыми редкими облаками небо. Улыбнулся: вот скоро Кировск покажется, шоссе, мост… А вот и нет! Солнце уже на закат пошло, светило золотисто-грустно, пуская узкие прощальные лучики по молочно-серебряным волнам, а ни мост, ни Кировск так и не показались! Проплыли, что ли? Да не могли! Миша ведь не дремал, глаз не сомкнул даже… Господи, да что же это такое делается-то?! Между тем с идущей впереди – княжеской – ладьи замахали, заголосили. Стоявший на носу высокий бородач в белой полотняной рубахе – кормчий или его помощник – обернулся к гребцам, что-то быстро сказал… Разгоняя рыбью мелочь вспенили волну весла, и ладья плавно повернула к берегу… К деревне! Да-да – к деревне – три избы, точнее сказать, усадебки, пристань с лодками… или челнами? Все в таком же добротно-посконном древнерусском стиле, который, признаться, начал Михаилу надоедать… Да что там – надоедать, достало уже все! Пора, наконец, домой, в Питер… Ладно, сейчас… спросить у местных, где тут шоссе, поймать попутку… Стали на ночлег, станом – даже князь в избе не ночевал – разбили шатер. Запалили костры – ушицу варили. Хорошее, конечно, дело, ушица, однако не до нее сейчас. Миша отошел в сторону от компании Сбыслава и – кусточками, почему-то не хотелось чтобы заметили, как он уходит – подобрался к изгороди, окружавшей обширный двор с бревенчатой избой на высокой подклети, баней и прочими хозяйственными постройками. На высоком крыльце под вальмовой – четырехскатной – крышей, подбоченясь, стоял невысокий человек в синей рубахе, подпоясанной желтым шелковым поясом, с окладистой, рыжей с проседью бородой и в круглой кожаной шапке с опушкой из белки или какого-то другого меха. Постоял, посмотрел на небо, перекрестился и, махнув рукой, скрылся в избе. – Эй, эй, мужчина! – закричал Михаил, да поздно уже – ушел мужик, а ворота, между прочим, оказались заперты, да еще, загремев цепью, выбрался из будки большой черный пес. Встрепенулся, зевнул во всю пасть и, недобро глянув на Мишу, угрожающе заворчал, а потом и залаял. – Тихо, тихо, Бельмак, – раздался вдруг нежный девичий голос. – Тихо, кобелинушко, тихо… Чтой тебе надобно, добрый молодец? Повернув голову, Миша увидел вышедшую из сарая девчонку лет, может, шестнадцати на вид. Русоволосую и довольно-таки миленькую – очень-очень даже миленькую – с синими… нет, все ж таки – с зелеными – глазами, большими такими, лучистыми… Пожалуй, даже слишком большими для такого худенького лица… – Привет! – Михаил улыбнулся и помахал рукою. – Не подскажешь, в какой стороне шоссе? – Что, господине? Господи! И эта – туда же! – Дорога, говорю, далеко ли? – А дорога там, – девчонка махнула рукой куда-то в сторону леса. – Сразу за околицею. На Новгород, на Великий. Правда, плоха дорожица, по реке – лучше. – Пускай хоть какая. А автобусы по этой дороге ходят? Или вообще хоть какой-нибудь транспорт? Девчонка ничего не ответила, лишь улыбнулась и, подобрав подол, принялась выливать в стоявшее у сарая корыто крошево из увесистой деревянной кадки. Миша мысленно повертел пальцем у виска – странная девочка. И одета более чем странно – в какое-то серое рубище из мешковины, не поймешь – то ли балахон, то ли платье. Тоже реконструкторша, мать ее ити? Или тут все так ходят? В избу зайти? Так тут кобель – еще набросится. – Эй, девушка… Тебя звать-то как? – Марья… – А тут что, живешь? Или в гостях? Девчонка неожиданно вдохнула и, поклонясь в пояс, ответила: – Раба я. Господина Ефрема-своеземца раба. Миша только сплюнул с досадою: поди вот, с такою, поговори! Раба!!! – Ну, вот что, раба… До Питера далеко отсюда? Девчонка посмотрела на Михаила, улыбнулась и, не говоря ни слова, выпустила из сарая свиней. – Красивая девка… Нравится? Михаил вздрогнул, обернулся – позади стоял Сбыслав и ухмылялся: – А Ефрем-своеземец ее ругает… нерасторопна уж больно, да тоща… Будешь тут тощей, коли так кормиться! Послушай-ка, друже Мисаил… ты в кости играешь? – Не пробовал… – осторожно отозвался Миша, чем вызвал у сына тысяцкого приступ гомерического хохота. – Да ты чего? Совсем-совсем не пробовал?! Побожись! Ну точно – с Заволочья. Может, ты и девок не пробовал, а? Ну-ну, не обижайся, друже… А вообще, ты женат? – Прогнал я свою жонку, – Михаил хмуро подделался под местный говор. – Надоела она мне. Разонравилась! – Ну – ты муж!!! – Сбыслав аж крякнул от удивления. – Разонравилась – и прогнал?! Вот это по-нашему! А епископ что на это сказал? – Попробовал бы чего вякнуть, схватил бы горя! – Мишу уже несло – а чего: всем на древнерусском пиджине изгаляться можно, а ему почему нельзя? – Значит, прогнал, говоришь, свою старую жонку? – не скрывая восхищения, продолжал допытываться Сбыслав. – А что детушки, чады? – Не дал Господь детушек. – Ах, во-он оно что! Ну, значит, правильно и прогнал. Ничего, дружище, сыщем тебе в Новгороде Господине Великом невестушку, такую, чтоб очи – как окиян-море, чтоб коса – до пят, чтоб дородна была, ласкова, чтоб детишек рожала каждый год… А?! Как тебе мое слово? Погостишь у меня на усадьбе в Новгороде? Батюшка рад будет… А человеце он в Новгороде не последний! – Погощу, уговорил, красноречивый. – Михаил усмехнулся. – Говоришь, девки в Новгороде красивые? – Уж не как в Заволочье! – А ты откуда знаешь, как в Заволочье? Бывал? – Приходилось… Слушай. Что ты все на рабу пялишься: купить хочешь? Так Ефрем ее сейчас навряд ли продаст, вот, если только к зиме ближе… – Откуда ты знаешь, что не продаст? – поддержал беседу Миша. – Главное – предложить правильную цену. – Вот это верно, друже Мисаиле! Слушай, а ты не из гостей часом? Или – купец? – Говорил же тебе – своеземец. – И чего тебя из Заволочья своего в этаку даль потащило? – сын тысяцкого хитро прищурился, и Михаил сразу почувствовал, что не зря этот парень завел такую беседу, ох не зря! И пришел он за Михаилом – не в кости позвать играть, нет – чтоб поговорить без лишних ушей – так, видно. – Не ответствуй, не надо, – оглянувшись, тихо произнес Сбыслав. – Я сам за тебя отвечу… Отойдем-ка во-он к той березине… – Боишься, что подслушает кто? – Так у нас речи не тайные… А все же не хотелось бы лишних ушей. Кривой Ярил – тиун Мишиничей – на тебя глаз свой единственный положил – мол, одинок, хоробр, воин славный… Похощет к собе переманить – не переманивайся, – снова оглянувшись, Сбыслав понизил голос и уже шептал яростно, явно стараясь переубедить. – У них ведь как, у Мишиничей – гладко стелют, да жестко спать! Глазом не успеешь моргнуть – обельным холопом станешь – оно те надо? – Не надо. – Ну вот! – сын тысяцкого хлопнул парня по плечу. – Бояре – Мишиничи, Онциферовичи, Мирошкиничи – сам ведаешь, не люди – волки зубастые! Глазом не моргнешь – скушают. Иное дело мы – люди житьи… – Ты мне классовый-то подход не приплетай, – хохотнул Миша. – Говори прямо, что надобно? – Так я ведь и говорю же! Погостишь у нас на усадьбе… не понравится, так поедешь себе в свое Заволочье, тамоку и сгниешь в беззестности, в бесславье… Этакий-то хоробрый воин! Видал я, как ты мечом бьешься!!! Обзавидовался! – Так и ты боец не хилый! – Да я секирой больше… Оно привычнее. Так вот… погостишь у нас… так? – Ну так! – Вот славно! Осмотришься… а там и решишь! Знай, Мисаиле, нам такие люди, как ты – очень-очень нужны. «Очень-очень» Сбыслав произнес, как «оцень-оцень», а Михаил на это уже и не обращал внимания, привык, что ли? – Да что ты все на рабу смотришь? Не продаст ее Ефрем. А силком взять… так князь запретил обижать своеземца. – А что, свободным новгородцам князь что-то запретить может? – с усмешкою осведомился Миша. – Не может, – сын тысяцкого отозвался вполне серьезно. – Но и ты пойми – нам, житьим, ссориться не с руки с князем. Пущай он лучше с боярами ссорится! – Это верно. – Эх, Мисаил, друже, – вижу, наш ты человек, наш! Ну пошли, что ли, к костру – песен послушаем, выпьем. – Пойдем, что уж… Вообще-то, я домой ехать хотел, но… А что, вы водки прикупили? – Вот-ки? Водицы? – А Веселый Ганс там, случай, не показывался? Такой фашистенок со «шмайссером», верней – с «МП-сорок». – Ганс? Знаю одного Ганса с готского двора… И еще одного – с Любека-града. Ох, и выжига! Палец в рот не клади, нет – всю руку проглотит. – Ага… Еще скажи – «Бриан, это голова!», «жилет пикейный»! Ладно, черт с тобой, пошли пьянствовать… А девочка… – Михаил не выдержал-таки, обернулся. – Все же хороша девочка… Как ты говоришь – раба? Ну и роли у вас какие-то… ругательные… Славен город, славен город Да на возгорье, да на возгорье! — пели-тянули сидящие у костров дружинники песню. Хорошо так выводили, собаки, душевно! Звон-от был, звон-от был У Николы колоколы, у Николы колоколы… Миша сам не заметил – заслушался. Ну надо же – чисто хор имени Пятницкого, а туда, как известно, халтурщиков да безголосых неумех не берут – тем на «фабрику звезд» дорожка прямая, да на какое-нибудь, не к ночи будь помянуто, «Евровидение». А Сбыслав – тысяцкий сын Сбыслав Якунович – веселый, молодой, красивый – все улыбался да подливал в чарку новому другу… Да уж – как-никак – друзья теперя! – А ну-ка, Сбышек! За дружбу сейчас с тобой выпьем! – От это дело, Мисаиле! Давай! Обожгло горло медом пьянящим, ах, ну до чего ж хмельно, вкусно! Так бы и пил, не кончалось бы питие. – Ох, и хорошее же у вас пойло! Поди медовуха? – Медок стоялый, ефремовский… Князь Александр Грозны Очи самолично за верную службу да доблесть воинскую пожаловал. Мне, не кому-нибудь! И с тобой поделиться велел! Михаил цинично прищурился и сплюнул: – Да неужели! – А ты думал?! Князь – он ведь все видит, все ведает! – Ну да, ну да… Прямо не князь, а особый отдел. – Ты вот что, Мисаиле… – понизив голос, Сбыслав огляделся по сторонам и подмигнул. – Вишь у старой ветлы шатер? Ну такой, белый? – Да не слепой. – Так эт – мой. А рядом – чуть поменьше, желтенький – для тебя, друже! Ежели спать похощешь, иди… А я покуда… Сын тысяцкого поднялся на ноги, пригладил кудри… – Эй, эй… Ты куда это? – заволновался Михаил. – А я с кем тут буду… буду пьянствовать? – Да я скоро, друже. Пойми ты – надо! – Ну, надо – так надо. Трое сватовья, трое сватовья, Трое большое, трое большое… — пели у костров дружинники. Первое сватовье, первое сватовье Да из Новгорода, да из Новгорода… Михаил послушал бы их, подождал бы приятеля… да почувствовал вдруг, что отлить охота. Уж так сильно припекло, что… Встал… Нет! Только попытался – да так и сел обратно наземь! Хорошо, не завалился в траву под радостный смех присутствующих! Совсем ведь ноги не слушались – вот она, медовуха-то! А ведь никак не скажешь, что опьянел так уж и сильно. И вот – поди ж ты… И все же хотелось, хотелось… Ну не здесь же… неудобно все ж таки – люди кругом. Так… собраться… встать… медленно-медленно… опереться вот хоть об березку… или это рябина? Нет, клен! Клен… Так… Поднялся! Хорошо… Теперь немножко постоять, отдышаться. Земля вроде не вертится, пни да папоротники на голову не бросаются. Уже славно! Теперь оторвать руку от ствола… пару шагов… та-ак… еще парочку… Ага – вот и кустики… Ой, хорошо-то как! И день такой чудесный… вернее – вечер… или ночь уже? Похоже, что ночь… И чего-то спать хочется – глаза слипаются, ну совсем мочи нет… Что там Сбышек про шатер говорил? Желтенький… Ага, вон он… Симпатичный какой, с вышивкой… и ткань… парча, что ли? Где они взяли парчу? Ну, блин – парча – на палатки! Скоро на портянки пойдет… Пошатываясь, Михаил кое-как добрел до шатра и, опустившись на колени, заполз внутрь, в темноту. Показалось, что снаружи, рядом, кто-то тихонько засмеялся… кто-то? Да Сбышек же! И чего ржет, конь? Ох, как тут чудесно-то! Темно, покойно, уютно – простынка на лапник еловый постелена… нет, не на лапник – лапник кусался бы – на траву… сено? Солому? И не простынка то – мешковина… Ох, а запах-то какой, запах… пряные такие травы… дышать бы – не надышаться, эх… Миша стянул через голову футболку – на нее уж тут многие косились, смеялись – мол, «коровы рукава отгрызли» или что-то вроде этого приговаривали… Стянул, улегся… то есть не совсем еще улегся, а наткнулся… на мягкую шелковистую кожу! Теплое такое тело… кто-то лежал рядом! И чуть слышно дышал! Михаил отпрянул: – Кто здесь? – То я, господин, Марья. – Что еще за Марья?! Не знаю я никакой Марьи и… – Твоя раба… – Тьфу-ты! Раба! И откуда ж ты здесь взялась, такая хитрая? – Господин Сбыславе откупил меня у Ефрема. Откупил – для тебя! Я – твой подарок. – Подарок? Сбыслав? – Миша наконец понял, расхохотался. – А-а-а! – протянул. – Так это Сбышек тебя сговорил… точнее – снял. Для меня? – Да, господине. Он сказал – подарок. Теперь я твоя. – Хм… Ты сама-то хочешь? – Как ты, господин… – Значит, хочешь… И чего было отказываться-то? С каких-таких морально-нравственных правил? По общему хотению, по щучьему велению… – Постой-ка! Ты хоть совершеннолетняя? – Конечно! Давно уж… Или же сюда, господин… – Меня, между прочим, зовут Михаил… можно по-простому – Миша… А ты? Ах да… Марья… Ну, иди сюда, Марьюшка… Темнота… Шелковистая теплая кожа… Горячее дыханье… Тонкий стан… Грудь, талия… Ах, господи… Хорошо-то как! Хорошо!!! И черт с ним, с Веселым Гансом – сам виноват, что куда-то делся. А Сбышек, ничего не скажешь – удружил… Ох, какие губы… Ох… Поцелуй… Слабый девичий стон… И томные вздохи… и шепот… – Господин, я навеки раба твоя… раба… раба… раба… Глава 5 Лето. Новгородская земля Рядович Одним из способов феодального закабаления было установление «ряда», договора между феодалом и свободным человеком. Человек соглашался жить и работать у господина на определенных условиях, теряя, таким образом, свою прежнюю независимость.     Социально-экономические отношения и классовая борьба на Руси IX–XII вв. Миша проснулся рано, оттого, что кто-то, просунув руку через полог, тряс его за ногу. Открыв глаза, погладил по спине сладко сопевшую Марью… хм, рабу! Ну, раз ей так себя нравится называть… – Проснись, господине! – приглушенным шепотом настойчиво попросили снаружи. Михаил встрепенулся: – Кто здесь? – Выглянь-ко! Поговорить надоть. Ага, поговорить – это с утра-то пораньше! Да, какое – с утра, ночь еще не кончилась, солнышко не встало, лишь за черными елями алело зарею небо. – Чего тебе? – быстро одевшись. Миша выбрался из шатра и окинул внимательным взглядом плюгавенького одноглазого мужичка с длинной козлиной бородкой. И вспомнил – про этого вот хмыря совсем недавно что-то рассказывал Сбыслав. – Язм – Кривой Ярил, Мишиничей верный пес, – с усмешкой представился хмырь. – Кто такие Мишиничи, небось, и у вас в Заволочье слыхали. – Слыхали, как не слыхать? – молодой человек пожал плечами. – Ну, говори, что хотел. – Отойдем… Вон, к ельнику. – Боишься, подслушают? – Лишние уши ни к чему. О! И этот туда же! Историческое действо со шпионским уклоном. Сейчас, небось, начнет вербовать… В своем предположении Михаил не ошибся. Едва зашли за ельник, Кривой Ярил, не тратя времени на долгие предисловия, сразу же приступил к делу: – Мишиничи предлагают тебе служить им… Не токмо им – но Великому Новгороду Господину! Будешь верным слугою – будет тебе все: почет, уважение, богатство. Ну и – защита и покровительство. Михаил прищурился: – И что я буду делать? – Что скажут, – хохотнул Ярил. – Коли согласен, сейчас пойдем к… м-м-м… грамотцу составим… – Ага… кабальную… В рядовичи поверстать хотите? – Миша не преминул показать знание социальной структуры средневекового русского общества. – А с чего бы это я – сам себе господин – чуть ли не в холопы должен податься? – Иной боярский холоп куда как важней кого другого! – с важностью произнес уговорщик. – Зато защита тебе будет и честь. А грамотцу – ряд – можно ведь всяко составить. Вот, сволочь! Правильно предупреждал Сбышек – мягко стелет, да жестко спать. Вот так вот и теряют свободу – в полном соответствии с теориями Грекова или там Черепнина. Экзамены-зачеты сдавали – знаем! – Как, согласен? – Да ну вас всех, – Михаил отмахнулся, словно от назойливой мухи. – Пойду-ка я спать. – Смотри-и-и-и, – нехорошо протянул Кривой Ярил. – Как бы потом пожалеть не пришлось, слезами горючими не умытися! – Да пошел ты! Тоже мне, Мюллер выискался. – Как знать, как знать… Девка у тя в шатре – не Ефрема-своеземца раба ли? – Твое какое дело? – вспылив, Миша сжал кулаки, и Ярил опасливо попятился. – Не ярись, не ярись, паря… Ухожу уже… И все ж таки – зря. Михаил ничего не сказал, направляясь к шатрам. – Помни, – прохрипел вслед Кривой Ярил. – Мишиничи два раза не зовут! В шатре было все так же тепло, уютно. Даже комары не зудели – ну, под утро их обычно меньше становится. Миша стянул футболку, улегся, обняв «рабу». – Не спишь, господине? – девчонка прижалась к нему всем телом. – А ты что проснулась? Рано еще. Спи… – Что-то ты задумчив, господин мой. – А ты что, видишь, что ли? – Чувствую… Бабка моя ворожеей была. – Ишь ты, ворожеей… – Михаил погладил девушку по плечу. – А, может, и ты ворожить умеешь? – Может, и умею. Хочешь, тебе поворожу? – Лучше скажи, как поскорее до Питера добраться? – Питер… Странное имя. Немецкое? – Слушай, да ну тебя! Ты когда нормально-то говорить начнешь, чудо? – озлился Миша. – Прошу, не гневайся, господин, – Марья отпрянула, задрожала. – Я ж вижу – ты хороший, добрый… Возьмешь меня с собой – буду тебе всю жизнь служить, ровно псица верная. Михаил не выдержал, хохотнул: – Лежи уж, псица… Снаружи вдруг раздался звук рога. Сразу все вокруг зашумели, повылезали из шалашей и шатров, послышался смех, веселые крики, прибаутки. – Эх-ма, скоро дома будем! – Домой-то путь – куда как быстрей, нежели из дому. – Скоро, скоро увидим Святую Софью! – Эй, Мисаиле, вставай! Сбыслав. Поднялся уже. – Встаю, встаю, дружище… Выбравшись из шатра, Михаил улыбнулся приятелю, поблагодарив за «подарок». – Что, понравилась раба-то? – сын тысяцкого Якуна расхохотался. – Пригожа дева… До Новгорода доведешь, там продашь с выгодой. – А может, себе оставлю? – поддержал шутку Миша. Сбыслав, однако, взглянул на него со всей серьезностью: – Не стоит ее оставлять, друже. Деву мы тебе другую найдем, невесту присмотрим, уж тут-то не сомневайся. А рабу посейчас вели связать к возам, не дай Боже, в воду бросится – уплывет, стрелой не достанешь. Ты ж – в нашей лодье? – В вашей… Ха – в ладье! Хорошо хоть, не на лошади! – Что, коней не любишь? – Коней люблю, верхом – не люблю. Лучше уж на телеге. Михаил за все время реконструкций так и не выучился как следует держаться на коне, мало того, лошадей как-то даже побаивался, не испытывая к ним особой приязни. – Порастрясешь кости-то на телеге, – снова засмеялся Сбыслав. Он было повернулся, да Миша ухватил за плечо, молвил негромко: – Слышь, ко мне тут Кривой Ярил с утра подходил, разговаривал… – О! – Сбыслав поднял вверх указательный палец. – А я тебе что говорил? Должен был подойти, лиса хитрая. – Не понимаю, – Михаил потер виски. – На что я вам всем сдался? Что – такой уж сильный боец? – Ох, и говор у вас, с Заволочья… Не сразу и разберешь. Тут дело не в том, что воин ты хоробрый, таких ведь много, – понизил голос сын тысяцкого. – А вот в Новгороде ты – чужой. Никто тебя не знает, никто про тебя не слыхал – то может быть полезным. – Ага, – уязвленно отозвался Миша. – Не у Мишиничей с рук есть, так у вас… Сбыслав вдруг расхохотался и, подмигнув, хлопнул приятеля по плечу: – Так у нас-то слаще! Ну, пошли, друже, к пристани… А рабу-то все ж таки привяжи… Хоть и лес кругом, чаща… А все ж так надежнее. Привязывать Марью Михаил, конечно, не стал – а, наверное, надо было бы – просто так, прикольнуться. Вот, фотоаппарат с собой был бы – привязал бы точно! Но, увы, фотоаппарат – у Веселого Ганса, а сам Ганс… черт его знает, где? Хотя… догадаться не трудно – сидит, небось, дома, в Питере, пиво хлещет. В Питере… А он-то, Михаил, как, зачем здесь? На какой-то большой лодке, с какими-то… психами… точно – психами, уж больно увлеклись игрою… или… Или это совсем не игра? Ну, тогда не они психи, а он, Миша. Места по обоим берегам тянулись унылые, не за что зацепиться взгляду. То лес густой, то болотины; веселые, поросшие зеленой травою и разноцветьем, полянки попадались лишь изредка. Миша сидел на корме, рядом с кормщиком, и большую часть пути просто дремал – после такой-то бессонной ночки… надобно сказать – весьма приятной, да-а-а… Кормщик оказался знакомый – Парфен, – да еще Сбыслав не забывал, частенько усаживался рядом – с шутками, прибаутками, песнями. Весело ехали! Вот только – куда? В Кировск? В Ладогу? Все так же тянулись кругом леса – бесконечные, глухие, дремучие… И никаких знакомых звуков: ни бензопилы, ни поездов, ни машин. Даже деревни попадались редко, а те, что попадались, напоминали тщательно стилизованные под старину хутора – с заборами-частоколами, с бревенчатыми избами, амбарами, постоялыми дворами. Верная раба Марья покорно сидела у мачты, почему-то не смея подходить к Михаилу ближе… может, Сбыслав ей что сказал? Кривой Ярил прохаживался на другой лодье – его хорошо было видно, почти рядом с князем стоял, князь же – не похож, ой не похож! – несмотря на победу, угрюмился и посматривал вокруг насупленно, строго. А комарья-то было кругом – у-у-у!!! А еще нещадно била мошка – мелкая, гнусная, кусачая. А днем – по жаре – слепни и оводы. Это только горожанам, лежа перед телевизором на диване, почему-то кажется, что на реке ужас до чего хорошо и мило! А на самом-то деле… Без спреев и мазей нечего и соваться! Миша чесался уже, словно месяц не мылся. Так, в пути, прошло пару дней, во время которых секса с «рабой» так больше и не случилось – негде, – хоть и возвращались домой с победой! А в последний – как оказалось – день плыли и ночью – по озеру, надо полагать – Ладожскому. И тоже все пусто! Ни катерка, ни браконьеров, ни вертолета! А вот с утра… С утра выплыли в устье широкой реки… Волхов? Да, наверное… Однако же, где… И вот тут-то Михаил обалдел полностью! Ладно, дружина, князь, ладно – попадавшиеся по пути хутора-деревни, но здесь… Здесь был целый город! Большой, красивый, древний! Словно декорация к какому-нибудь историческому фильму! Высокий вал, бревенчатые стены, башни, внутри – каменная крепость, церкви. За стенами, за воротами виднелись дома, целые усадьбы, пристани, люди… Господи… Быть этого не может! Не может быть! А кораблей, кораблей-то сколько! И радостные крики, крики, крики! И колокольный звон поплыл над городом осязаемо-малиновым искрящимся облаком. – Слава Святой Софии, почти что дома! – Эй, ладожане! Девки-то ваши красны ли? – А с победой идете ль? – С победой, с победой! Да что вам, по князю не видно? Ладьи степенно подошли к пристани. Князь – и все вслед за ним – важно крестясь, сошли на берег, приветствуемые собравшимся народом – словно сошедшим с кадра исторического фильма. Слава Святой Софии, слава! Слава благоверному князю-заступнику! Михаил тоже шептал, крестился… Даже закрыл глаза – а вдруг да пропадет все? Нет, не пропадало. Оказавшийся рядом Сбыслав шутливо ткнул кулаком в бок: – Господи, скоро дома будем, в Новгороде! Живописно одетый народ, совсем по-киношному подкидывал вверх шапки и что-то радостно орал. – Слава благоверному князю! Святой Софии слава! Славься, Господин Великий Новгород, славься! Тут долго времени не провели, поплыли дальше… дальше… Перетянули ладьи через пороги – упарились! А потом опять, как в кино. Снова город! Огромный… Со стенами, с башнями, с усадьбами-садами… И с собором, в котором Михаил сразу узнал новгородскую Святую Софью… И снова тот же – киношный – народ… Господи, да что же это такое делается-то, а?! Под восторженные крики воины сошли в город, растеклись по мощенным деревянными плахами улицам, мимо церквей, мимо усадеб, мимо яблоневых и вишневых садов… Да-а… как во сне все. Подойдя к каменной крепости – детинцу, – снова миновали ворота, оказавшись на Софийской площади, у главной городской церкви. Михаил смутно припоминал, что, кажется, здесь собиралось вече… или – на Ярославовом дворище? А черт его, сейчас и не вспомнить, да и не вспоминается что-то… Нет, ну… Не может быть!!! Князь между тем обнимался с какими-то богато одетыми людьми. – Вишь, тот, дородный – посадник, Степан Твердиславич, – негромко пояснял Сбыслав. – Рядом с ним – бояре именитые – Онциферовичи, Михалковичи… В клобуке – Спиридон-владыко… А вон и батюшко мой, Якун-тысяцкий! Эх, друже, сейчас вот помолимся, да гульнем! Три дня гулеванить будем. Михаил рассеянно расхохотался: – Ну, это запросто… Не может такого быть! Быть не может! Но вот есть же! Князь Александр, посадник, бояре, архиепископ, народ весь этот ликующий – толпа целая… Есть! И все настоящие, живые – потрогать можно. Да и не потрогать – от стоящего рядом парня так несло чесноком и навозом… Хоть затыкай ноздри! – Слава благоверному князю! – Новгороду Великому, Святой Софии слава! После общего моления, участники похода наконец стали расходиться. Улучив момент, Сбыслав подвел нового приятеля к отцу, поклонился: – От, батюшка, друг мой – не он бы, так, может, не стоял б язм сейцас пред тобою! Михаил тоже поклонился, приложив руку к груди. Вышло довольно неуклюже, но тысяцкий Якун, похоже, не обиделся. Ну еще бы! – Рад, рад гостю. Откель сам? – С Заволочья, своеземец, – отозвался за Мишу Сбыслав. Тысяцкий расхохотался, пригладил окладистую бороду: – Знаем, знаем, какие в Заволочье своеземцы! Всего и землицы – что вокруг избы: сами пашем, сами сеем, что спроворим – то едим. – Вот-вот, – Сбыслав обнял Михаила за плечи. – Мыслю, он бы и у нас неплохо прижился. Воин умелый! Хоробр! – У нас? – Якун пожевал губами и внимательно посмотрел гостю в глаза. – Поглядим. Поговорим вечерком. Я тут посейчас задержусь, с князем да господою, а вы на усадьбу езжайте. Там уж столы накрывают. – Вот это хорошо, что столы! – Сбыслав радостно потер руки и с силой ударил Мишу в плечо. – Ну что, друже?! Пировать едем! Эй, слуги… давай сюда жеребца того, белого… Поскакали, дружище! Легко сказать – поскакали… Миша едва из седла не вылетел, хотя конек и казался смирным. Хорошо, хоть года два назад пару раз посидел в седле… кое-что помнил… но плохо. Ехал, скукожившись, по сторонам не глядя – как бы с седла не упасть, не убиться… Не убился… Ну, слава тебе, Господи! Огороженная нехилым частоколом усадьба тысяцкого Якуна занимала обширное пространство на перекрестье двух улиц и, кроме трехэтажного господского дома и обширного двора с различного рода постройками, имела еще и сад-огород, и выпас, на котором паслось целое коровье стадо. Богато жил Якун, что и говорить, не всякий боярин такую усадебку мог себе позволить, не всякий… Однако ж, как помнил Михаил, ни один «житий человек» – то есть землевладелец незнатного происхождения, скажем, выходец из среды разбогатевших ремесленников или купцов – по своему общественному положению стоял куда ниже боярина, даже самого захудалого владельца какой-нибудь отдаленной вотчины хоть в том же Бежецком Верхе или еще где-то у черта на куличках. Такая уж была градация в обществе – сначала шли «лучшие – вятшие – люди» – бояре, затем – «житьи», а уж потом – «молодшие или черные» – все прочее население. Потому «житьи» бояр не любили и сильно им завидовали. Было с чего! Тысяцкий не напрасно говорил про столы. Столы – ломились от яств, и это не было пустым словом, – Михаил ясно видел, как прогнулись тяжелые доски столешниц. Поста, слава богу, никакого не было, а потому и дичи, и всякого мяса, и хмельного питья имелося вдоволь – хоть упейся-укушайся! Разномастные каши с мясом и мясною подливою, жаренные с яблоками гуси и перепелки, смородиновые кисели, пироги-рыбники и простые – со всякой прочей снедью, а еще щи с кислой капустою, ушица налимья, ушица карасевая, окуневая, с лососью. Ну и жаренная на вертеле рыба – ух, и вкусна же – куски большие сочные, прямо-таки во рту таяли… – Кушай, кушай, друже, – улыбаясь, приговаривал Сбыслав. – Эй, челядин… Найлей-ко! Пили из больших серебряных кубков – не только пиво, бражку, мед, но и привозное вино – мальвазеицу. Пили в больших количествах и не особо пьянели, чай, мед с брагой – не водка паленая, да и правду говорят, что закуска лишний градус крадет. Миша от удовольствия аж глаза закрыл да прогнал смурные мысли – сначала поесть как следует, а уж потом думу думать! Глаза разбегались – и не только от яств. Посуда на столах – золотая, серебряная, лавки-скамейки резные, узорчатой тканью покрытые, в окна – свинцовые, со слюдой, переплеты вставлены, божница-киот – оклады все в золоте, лампадка зеленым огоньком светится. Да уж, не бедно жил тысяцкий Якун, совсем-совсем не бедно! Окромя молодого хозяина и гостя, за столом сидела дородная женщина в вышитом затейливой вязью убрусе – Сбыславова матушка, и другие родственники – младшенькие братья-племянники да девчонки – сестры-свояченицы и прочие. Девки пересмеивались, переглядывались, выпивали… и, вопреки всем представлениям Михаила о затворничестве древнерусских женщин, вовсе не чувствовали себя в чем-то ужатыми, скорее даже, наоборот – развеселясь, песни запели, почему-то – про дождь: Дождик, дождик, пуще, Дам я тебе гущи, Хлеба каравай, Сильней поливай! Видать, давненько дождя в Новгородской земле не было. Сбыслав о битве рассказывал, а как же! Да так цветисто у него выходило! И не битва даже была – целое побоище. И рыцарей-то шведских – «без числа», и князь-то громил всех за милую душу, и – вот он, гостюшка! – мечом махал, дай бог каждому… Девушки слушали, перешептывались, а, как матушка утомилася, да, стол благословив, почивать отошла, с вопросами навалились: а правда ли, что сам Биргер-королевич войском тем управлял? А шнек свейских много было? А погибло сколько? А полон? Много ли рыцарей взяли? Ну и про гостя тоже расспрашивали: с каких земель, да женат ли, да сюда ли надолго? Узнав, что не женат, дружно сказали – женим! Ближе к вечеру явился батюшка, тысяцкий Якун. Бровью с порога повел: смело с лавки девок, сразу и глазенки погасли, и дела какие-то нашлись неотложные… Видно, держал Якун свое семейство строго. Сели. Ухмыльнулся в бороду, серебряный кубок поднял… За победу выпили, за Святую Софью, за благоверного князя. Миша уже пить еле мог, а уж от еды – и вообще воротило. А Сбыслав да все его домочадцы – ну молодцы – как ни в чем не бывало в три горла кушали, не давились! – Смотрю, дружок-то наш утомился, – произнес с усмешкой Якун. – Велю проводить в опочивальню… А о деле и завтра поговорим. – Верно, батюшка, – Сбыслав поставил кубок. – Пойду, самолично провожу… А дальше Михаил мало что помнил – утомился, и так уже за столом носом клевал, а как почувствовал под собою постель, травами душистыми накропанную, так и уснул тут же, едва голова склонилась. А проснулся – Веселый Ганс его за плечо тряс! – Эй, Миха, вставай, чего разлегся?! Миша глаза раззяпил – боже ж ты мой! Это где ж он? Похоже, что в камере! Стены серые, спит на голых досках, да еще и дверь железная – заперта. – Вася, мы где с тобой? – В ментовке, где же еще-то? Не помнишь, что ль, вчера побуянили? – Побуянили? – Михаил уселся, скрестив ноги, и почесал затылок. – Нет. Не помню. – Ну как же! Помнишь, водку мы с тобой на бережку пили? – Водку – помню. – И девка еще была… – Девку – не помню… – Ну, такая еще, в старинном платье… – А-а-а-а!!! Гопники еще к ней приставали… Вспомнил! – Вспомнил, вспомнил, – передразнил Веселый Ганс. – Колом только их не надо было бить… – А что, я их колом, что ли? – Ну да – выдернул из забора жердину и погнал… Вот нас с тобой и забрали! Да… девчонка та нас отмазывала… браслетик, вон, тебе подарила… – Браслетик? Какой браслетик? Михаил посмотрел на запястье… ну да, вот он… Желтовато-коричневый, витой, в виде змейки… Постойте-ка! Так он же сломался, браслетик-то! А тут вот – целый… целый… – Слушай-ка, Ганс… Миша поднял глаза… и обмер – никой не Веселый Ганс перед ним сейчас был, а… сын тысяцкого Сбыслав Якунович. Кудрявый, улыбчивый, правда, немного бледноватый… видать, вчера тоже малость того, укушался… А вокруг – не камера, а… горница, что ли? Черт побери!!! Михаил рывком поднялся. – На вот, испей, – протягивая глиняный кувшин, ухмыльнулся Сбыслав. – Пей-пей, тут квасок кисленький, с похмелья – славно. Миша сделал пару долгих глотков – и в самом деле, славно! И вспомнилось сразу все… Битва, путь… рабыня! – Слышь, Сбышек… А куда Марья-то делась? Ну, девчонка та, помнишь? Сын тысяцкого кивнул: – О рабе своей спрашиваешь? Не беспокойся, она с челядинками… На днях продадим на торжище от греха – что выручишь, твое! – Продадим? – Михаил помотал головою. – А оставить ее нельзя? – Да не желательно бы… Пересуды пойдут всякие… Тебя ж оженить надо! – Оженить?! Бррр!!! – Ладно, оставим пока рабу твою, – ухмыльнулся Сбыслав. – А я к тебе вот зачем… Батюшка посейчас не придет с беседою – в господу уехал. А вот с монастыря Юрьева монашек приперся – про битву выспрашивать, игумен, вишь, ему все точнехонько записать велел. Наши тут ему много чего наплели… теперь твоя очередь. Посейчас пришлю… Токмо ты уж не сильно ему ври-то… так, как все… Весело подмигнув, сын тысяцкого вышел, не прикрыв за собой дверь. Браслет, господи!!! Сон-то – в руку! Вот с чего все началось-то! С него, с него, с браслета! Надел на руку и… – Дозволишь ли войти, господине? – Войти? А ты кто? – Михаил непонимающе посмотрел на возникшего на пороге востроглазого паренька лет четырнадцати, в черной монашеской рясе, с тоненьким ремешком, перехватывающим копны нечесаных соломенных волос. – Я-то? А Мекеша-книжник, – мальчишка поклонился в пояс. – С обители Юрьевой батюшкой игумном послан, дабы… – А, – вспомнил Миша. – Это про тебя, значит, Сбыслав только что говорил. Летопись писать будешь? – Что, господине? – Ладно, давай спрашивай! Испросив разрешения, монашек уселся на лавку и вытащил из переметной сумы листы бересты и металлическую палочку – писало. Все правильно: сперва – на черновик, на бересту, а уж потом – после правки игумена – и на пергамент, да в переплет – вот и готова летопись. – Мне уж мнози про битву рассказывали, – пояснил Мекеша. – Теперь бы токмо уточнить малость. – Давай уточняй, – махнув рукой, Михаил вновь приложился к кувшину. – Вначале – о кораблях, о шнеках шведских… Сбыслав Якунович сказал – их тридцать три тысячи было? Миша поперхнулся квасом: – Тридцать три тыщи? Ну, это Сбышек того, погорячился… – А сколько тогда? – Да черт его… не считал… – Напишу – тысяча… – Ну, как знаешь. Пиши. А вообще, что там у тебя записано-то? Книжник улыбнулся: – Посейчас прочту… Вот: Гаврила Олексич, боярин, сказывал – «народу свейского полегло без числа – и лыцари, и кнехты, и мнози… бискуп свейский Спиридон убиен бысть… наших же потерь – два десятка! – Лихо! – поставив кувшин на пол, Михаил хлопнул себя по коленкам. – Куда там российскому телевидению! Ты читай, читай, Мекеша… очень интересно – что у тебя еще такого написано? – Коль велишь, господине, чту далее… «Александр-княже самому королеве възложи печать на лице острым своим копием…», то мнози видали. – Так-так уж и «мнози»? – с усмешкой усомнился Михаил. – О том воин один, Парфен, говорил – что, мол, мнози… А сколько именно – не указывал. Так сколько, господине? – А я почем знаю, фальсификатор юный? Пиши уж, как пишется… Что еще Сбыслав Якунович наговорил? – Как воевода Гаврила Олексич пьяным-пьяно с лошади свалился… прямо с мостков – в воду. Сам-то Гаврила Олексич такого не припомнит… – Да уж – с чего бы его на мостки-то верхом понесло? – Может, на шнеку свейскую хотел взобратися? Вот! Михаил чуть было не захохотал во весь голос! Вот так вот и писались летописи – «со слов очевидцев» да с подачи самого летописателя, еще и игумен потом откорректирует, да так, что только держись, да потом переписчики чего наврут, недорого возьмут, вот и получится нетленка – хоть на «Звездный мост» отправляй, есть такой конвент фантастики. А профессура-то потом невесть по чему диссертации пишет, докторские защищает, нет, чтоб вилку-то взять, да лапшу с ушей снять, на чужие не перекладывая… – Не могу вот понять – как королевича звали? – потупив очи, честно признался Мекеша. – То ли Биргер-воевода, то ли Ульф-Фаси – ярл? Каждый по разному бает… Вот я и написал – королевич – чтоб не соврать зря. – Это ты молодец, постарался. Слушай, а ты под каким летом все это записываешь? – Известно под каким, – усмехнулся отрок, – под нынешним, шесть тысяч семь сотен сорок восьмым от сотворения мира Господом нашим! Ну понятно… Тысяча двести сороковой год… Тринадцатый век… Господи!!! Впрочем, что и следовало ожидать, несмотря на разные там – «не может быть»! Вот ведь, может, оказывается. Если не брать в расчет того, что весь город – психи. Ну, не могут же все разом с ума посходить! А, значит, значит… Эх, что и думать-то теперь? Да ладно думать – что делать? Летописец времени отнял немного – быстренько что-то записал на берестиночке, поклонился с улыбкою, да и был таков – мол, еще многих расспрашивать. Ну-ну… иди, паря, работай, ври дальше… на радость Академии наук Российской! Едва монашек ушел, как в дверях возник рослый челядинец с охапкой шмоток в руках. Поклонился, сложил шмотки на лавку аккуратненько: – То от молодого хозяина подарок! Ага, от молодого хозяина, значит? Ох, любит Сбыслав подарки дарить! То девку-рабу подарит, то вот одежонку… Впрочем, одежонка как раз сейчас и не помешает – в кольчуге все время ходить не будешь, а в футболке стремно. Так… Что тут принесли-то? Порты синие, с полосками, ага… Рубаха белая, тонкого полотна – льняная, нижняя. Рубаха верхняя, длинная, добротного сукна, с вышивкою, желтая… нет, скорей, желтовато-коричневая… Как браслет! Браслет, чтоб ему пусто было!!! Одевшись, Миша натянул на ноги черевчатые, без каблуков, сапоги, подпоясался шелковым поясом – эх, хоть куда парень! Прямо жених писаный, красавчик, хоть сейчас к невесте… к невесте… С браслетом бы разобраться, да и вообще… Как отсюдова выбраться-то? А вдруг – никак? Нет, не может быть, чтобы никак, ведь должен же быть хоть какой-то выход, обязательно должен… Девка та, в старинной одежде, она ведь, верно, тоже как-то не в свою эпоху попала… вот из этой! Значит, можно уйти, можно. Браслет… в нем ко всему ключ… скорее всего, иного-то, пожалуй, и не придумаешь… Браслет… Пройдя светлыми сенями, Михаил вышел на крыльцо – на обширном дворе усадьбы уже трудилась челядь: кто-то кормил гусей и уток, кто-то гнал на выпас отару овец, кто-то подметал, кто-то что-то тащил, копал, строил… Да уж – феодальный строй в действии – все зависимые люди при деле. Интересно, ему-то, Мише, какое здесь дело найдут? Неужто – ратное? С делом разъяснилось сразу после обеда, когда вернулся на усадьбу хозяин – тысяцкий Якун. Все, как и предполагал Михаил – его вербовали в зависимые люди, как сказали где-нибудь в королевстве Французском – в вассалы, однако, тут понятия такого не было – просто в дворню, в зависимость по ряду – в рядовичи! Хорошо – не в холопы. Тут же ряд и составили – четко прописали, что Мише надлежит делать – уж, конечно, не пахать, не сеять, не прислуживать, а «исполнять службу ратную живота не щадя, и еще службу тайную, о чем укажут». Службу тайную… интересно… Подписал, согласился – деваться некуда, – не выжить современному человеку в средневековье одному без поддержки и покровительства, не выжить. А так… Говоря шпионским штилем – легализовался. Своим стал. Ну почти своим… За новый ряд и выпили – теперь уж и Сбыслав – дружок называется! – и тысяцкий Якун поглядывали на него снисходительно, по-хозяйски, учили уму-разуму. Михаил сдержанно кивал, соглашался, а куда деваться, он теперь не сам по себе, а зависимый от хозяина человек – рядович! Хоть и не холоп, а все ж подчиняться должен. Но нет худа без добра (как, впрочем, и добра без худа) – получил Михаил и место жительства, можно сказать – прописался. Адрес простой – Новгород, Неревский конец Софийской стороны, угол Великой и Кузьмодемьянской, усадьба тысяцкого Якуна. Не спутаешь, хоть заказные письма пиши! Избу на дворе выделили – небольшую, однако, по питерским меркам – хоромы! Метраж более чем приличный, и все, как полагается – горница на подклете, по-черному печь, лавки, полати. Даже сундук – и тот имелся. – Ну, вижу – по нраву! – довольно улыбался Якун. – Дай срок, оженим тебя… Хорошую девушку сыщем… но уж и ты, паря, не подведи… Завтра с тобой да со Сбыславом в господу поедем… Дела-то нехорошие в Новгороде Великом творятся – бояре князя прогнать замыслили… Власти, грят, у него слишком уж много! Нам, житьим людям, то ох как не на руку… Пусть бы и бояре и князь… друг друга бы жрали поедом! Вот оно! Михаил опустил глаза – вот оно, как, оказывается! То-то об изгнании Александра из Новгорода в учебниках и монографиях говорилось как-то невнятно, вскользь, без всяких подробностей… Теперь вот в эту бучу самому лезть… Только – надо ли? Головенку оторвут – враз. А никуда не денешься – ряд-то подписан… хм… рядович! Глава 6 Лето 1240 г. Господин Великий Новгород Закуп Аже господин переобидить закоупа, а оувидить купу его или отарицю, то ему все воротити, а за обиду платити ему…     Суд Ярослава Владимировича. Правда Русская Михаил совершенно правильно сообразил – зачем он так понадобился тысяцкому и «житьим людям». Взяли его под свою руку, естественно, как выразился Сбыслав – «не токмо добра ради». Своеземец из дальних земель, ни с кем не связанный, никого в городе не знающий, умелый воин, да еще и смел, и не дурак в общем-то… Как такого не использовать во всякого рода интригах? «Житьим людям» – особенно тем, кто, пожалуй, и побольше бояр землицы имеет – очень уж знать хочется, что там эти самые бояре замышляют? Тем более, сейчас – когда положение князя Александра, несмотря на победу на Неве, как-то сильно быстро стало уж больно неустойчивым. Недели не прошло, как во все колокола звонили, князя да дружину славили, и – на тебе, уже совсем другие слухи по всем концам новгородским пошли. Дескать, и неуживчив молодой князь, и властолюбив, и – страшно сказать! – на казну новгородскую да земли зарится! Такому бы сказать – путь чист, – да, чем скорее, тем лучше. Миша, как историк все-таки, помнил прекрасно, что почти сразу после Невской битвы вышибут Александра из Новгорода, точно вышибут, вот сейчас прямо… Но вот – за что? Составители научных – и не очень научных – монографий отвечали на этот вопрос уклончиво, а то и вообще игнорировали. Ну, выгнали и выгнали защитничка единственного – бояре, они, псы такие… Таким вот образом историки-марксисты мыслили… ну и житьи новгородские люди заодно с ними. Бояре-то, понятно, псы… Но вот что конкретно умыслили? Супротив князя копают, понятно, с ними еще и купцы – «заморские гости» – те, что с немецкими странами торговлишку ведут. Не хотят с немцами ссориться, а Александр-князь совсем другую политику ведет… оно им надо? Да и власть, власть… уж точно сказано – властолюбив! Да и как же иначе – ведь князь же! Хоть и молокосос двадцатилетний – а князь! Хотя и насчет молокососа… в эти-то времена лет с тринадцати-четырнадцати уже считалися вполне даже взрослыми, а следовательно, по-взрослому себя и вели… так что, по местным меркам, двадцатилетний князь – человек уже вполне зрелый и опытный, это в России-матушке – в той, будущей России – двадцатилетние оболтусы все подростками считаются, инфатилы долбаные мать их… Сталкивался Михаил с такими еще в фирме… Мамы-папы-дедушки на теплое местечко устроили, работать сии «мальчики» не хотят, не умеют и не любят, хотят только денег, как они выражаются – «бабла», которое тут же спускали на красивые игрушки – машинки – ночные клубы, девочек – в общем, на все детсадовские радости. Да черт, конечно, с ними, на что они там все тратили – работали б как следует… так ведь нет! Полная безответственность! А зачем что-то делать, в какие-то скучные непонятные вещи вникать, когда прямо в офисе можно повеселее время провести – кофе попить, покурить, поржать, в «одноклассниках» пошариться… А выгонят? Да и ладно – мамы-папы-бабушки в другую фирму пристроят. Вот такие были… работнички. Хорошо – кризис, многих вытурили… А, впрочем, ладно… с чего бы это Михаил молодых балбесов вспомнил? Ах да… о князе думал. Не юнец князь, хоть и двадцати лет еще, пожалуй, нету… По-местным меркам – человек, конечно, еще молодой, но вполне зрелый. И своего – по всему видать – не упустит. И не только своего… В Новгороде Великом князь – человек служебный, для войны, для суда верховного, ну а насчет верховной власти – шутишь! У Новгорода своя власть есть – посадник, тысяцкий, Совет господ – бояре именитые, «сто золотых поясов» – ну и вече, конечно, собрание городское. Понятно, бояре там первую дудку дули, а «житьи люди» и «гости» богатые им конкуренцию старались составить. У аристократов-бояр – власть, князь тоже власти хочет – вот пусть бы они и дрались, интриговали – именно так и рассуждали «житьи», так что князь был бы им сейчас нужен. Напрасно надеются… Михаил усмехнулся. Хотя… сейчас уйдет, через год позовут – явится, репрессии начнет против тех, кто за «немцев». Хэ! А хорошо все наперед знать, однако… Только пока какая самому от этих знаний выгода? А никакой! Браслет, браслет искать надобно… мастерскую… Михаила инструктировал лично хозяин, тысяцкий. Все подробно обсказал – как и куда идти, что говорить, и что делать… Договорились и о связи – это уже со Сбыславом. По ходу дела понял Миша – на долгое время его внедряют, Штирлица хотят сделать, мать их… Ну и черт с ними, Штирлиц так Штирлиц! Обжиться – пусть даже и так, в шпионстве, да свои дела делать. Обжиться – да… Главное, по-другому-то никак не выйдет, делать то, что прикажут, надобно – а как иначе выжить? Ну, допустим, послать всех, да сбежать – а потом что? Где жить, что кушать? В таксисты идти, ха? Что он, Миша, умеет-то такого, чтобы здесь пригодилось? Мечом махать? Ну, так это уже пригодилось – вона… К другому кому наняться – воином – так не факт, что лучше будет, может даже – и много хуже. Здесь хоть Сбыслав – вроде как друг… Да еще эта Марья… Ну и привязчивая же девчонка! Здесь ее, правда – в работу: полоть, поливать, стирать – а она и расцвела вдруг! Похорошела вся, по воскресеньям – в платье новом – из холстины, но чистое, красивое, с вышивкой – бусы на шее дешевые, но тоже ничего, сверкают зеленью изумрудной… как и глаза… А красивая девка! Сбыславов подарок… тьфу… Пришлось ведь дружка уговаривать, чтобы «холопку» оставить… Сын тысяцкого разрешил, конечно… правда, нахмурился, предупредил – «кто на рабе женится, сам робичич» – по закону так. Женится… Ага, как же… Сбыслав ухмылялся: – Если хочешь, пусть в твою избу раба изредка наведываться будет… тайно… Хоть и грех то… После невесту тебе сыщем, из наших… такую, чтоб не стыдно. От рабы своей тогда избавься… Ну, время еще есть. Марья так и жила в людской, вместе с остальными девушками-челядинками, на Мишу при встрече поглядывала, кланялась, однако ж в избу его к ночи не просилась, а приказать самому Михаилу вдруг стало стыдно – экий рабовладелец выискался. Да и сколько девчонке лет… шестнадцать хоть есть ли? Говорила, что больше – врет, явно врет! Хотя здесь в тринадцать-четырнадцать замуж выходят, потом рожают каждый год – кто ж позволит бабе пустой простаивать? Детская смертность высокая, а помощники в доме всякому нужны, и чем больше – тем лучше. Патриархальная семья, аграрное общество – что уж тут говорить-то? В общем, непонятные отношения были сейчас у Михаила с Марьей – он и сам вроде как теперь человек зависимый – рядович, – а она, уж так вышло – его имущество. Собственность. Велик соблазн, но… Он же, Михаил Сергеевич Ратников – человек, а не похотливый козел! Ну, было раз… не сказать, чтоб по принуждению, а сейчас… совсем другая ситуация сейчас, и зазвать Марью на ночь в избу, как ни крути – подло. Да и не до того стало… В корчме на Лубянице – что на Торговой стороне, близ площади-торга – на Ильин день, в честь праздника, подавали свежее, недавно сваренное пиво. Хорошее оказалось пиво, вкуснющее, Миша уже третью кружку – деревянную, верно, литра полтора объемом – выкушал и еще хотелось. Деньги были – корову только что на Торгу продал, так что гулеванил теперь, можно сказать, на свои кровные «белки»-вервицы. Не было сейчас на Руси мелкой монеты, как, впрочем, и крупной, не считая немецких и старых арабских дирхемов. Как помнил Михаил с института – «безмонетный период». Крупные сделки гривнами серебра обеспечивались, а мелкие – чем придется – беличьими шкурками, бусинами, медными колечками или – тоже медной – византийской монеткой, у кого таковые имелись. Корова, ясно, была не Мишина – тысяцкого Якуна. Тощий такой нетель, давно уже забить собирались или продать – вот как раз и сгодилось. Для, так сказать, более правдивого вхождения в образ. По тщательно разработанной Якуном легенде, Михаил – бедный однодворец, пришел вот в Новгород единственную коровенку продать, поскольку с год тому назад сгорели в лихоманке и жена, и чады-домочадцы, а все хозяйство, стало быть, пришло в полное – полнейшее! – разорение. А он, Михаил, оставшись бобылем, взял последнюю коровенку да отправился в город – искать не счастья, а хотя бы пристанища. – Может, в артель какую возьмут, плотником, – жаловался Миша соседям по рынку – таким же, как он, горемыкам, молодым – лет по шестнадцати, парням с похожей судьбою. Один – рыжий светлоглазый Мокша – торговал лично подстреленную в лесу дичь – куропаток и рябчика, второй – чернявый, похожий на грека, Авдей – пытался продать почти что не ношеные лапти. – А вот, налетай, лапоточки лыковые, новые… Рябчика-то с куропатками быстро взяли, а вот на лапоточки не налетали чего-то, может быть, потому что совсем близехонько – через рядок – как раз и торговали лаптями, корзинками, туесами, коробами разными и всяким прочим плетеньем. Правы люди – уж если и покупать лапти, так новые – стоят дешево, снашиваются – месяца за два… ну, это как ходить. Миша, в отличие от босоногих парней, был обут в кожаные постолы с обмотками и высокой оплеткой. Постолы выглядели уж о-очень сильно поношенными, как и вся прочая одежка – зипун, порты, длинная, до колен, рубаха… между прочим, шелковая, но, увы, давно потерявшая и вид, и блеск. В общем, такой вот образ человека, некогда имевшего кое-что, но ныне пришедшего в полный разор. – Говор у тебя цудной, Миша, – еще на рынке заметил Авдей. – Издалече? – Вообще-то – с Заволочья. – Поня-а-атно. Михаил уже, конечно, попривык к Новгороду, но все же, все же смотрел по сторонам, широко раскрыв глаза, что провинциалу с какого-то там Заволочья было вполне даже простительно. Ничего не скажешь, красив город, хоть и мало еще каменных строений – всего несколько храмов да стены детинца на Софийской – а все же, все же… Улицы бревнами – а кое-где – и брусом – мощенные, чистые, усадьбы за частоколами ладные, аккуратные, с высокими домами в два-три этажа, с резным узорочьем, с крышами из серебристой дранки… ох эти крыши… особенно сейчас блестели – ну чистое серебро. Денек-то выпал теплый, не дождливый, но и не ярко-солнечный, а такой, с серебристо-облачным небом, словно бы озаренным неким матовым сиянием, как оклады на древних иконах. Сияние это отражалось в многочисленных озерцах и ручьях, и конечно же – в Волхове, седом батюшке Волхове, без которого – уж всяко – не бысть бы великому граду, не бысть… А зелень вокруг! Прямо здесь, в городе. Яблоневые и вишневые сады, смородина, выгоны – целые луга, прямо здесь, в городе, вот, хоть у многоводного Федоровского ручья – ах, а цветов, цветов сколько! Пушистые – дунь – и нет – одуванчики, розовый вкусный клевер, и все оттенки голубого и синего – васильки, колокольчики, фиалки… да, еще иван-чай – фиолетово-розовый, налитой, душистый, а еще ромашки – девушками на гаданье «любит, не любит, плюнет, поцелует», и желтизна-желтизна – лютики. Красиво… глаз не оторвать прямо. А воздух… воздух такой, что, кажется, пить его можно. Даже не пить – хлебать большими деревянными ложками. Ну и народу соответственно – много, день-то праздничный. В церквях колокола – поют, гудят, заливаются! Боом, боом… – басом, солидно – на Софийской звоннице, красивым баритоном – в церкви Богоявления, что на воротах детинца, почти так же, но как-то громче, изысканней – рядом, в церкви Параскевы Пятницы… ну и в остальных церквях – дисканты – динь-динь-динь, динь-динь-динь… Про колокола – это Мише Авдей обсказал, тот, что на грека похож, чернявый. Оказывается, он у себя на погосте дальнем звонарем был. – Хорошее дело – звонарь, – одобрительно покивал Михаил. – Чего ж сюда-то поперся? Парень сразу нахмурился: – Емь поганая деревни наши спалила… Язм еле ушел. Теперь вот – один… с Мокшей. Изгои мы с ним… летом-то еще ништо, а вот что зимой заведем? – Мыслю – уйдем подале в леса, избу-землянку сладим… – тут же улыбнулся Мокша. – Поохотимся, перезимуем как-нибудь… – Ну перезимуем, – грустно кивнул Авдей. – А дале-то что? Так и будем в берлоге своей жить… медведя вместо? – Тем более, парни, вся земля – она чья-нибудь, – напомнил Миша. – Явится к вам тиун Софийский… ну или боярина какого-нибудь, скажет – платите-ка, ребята, за житье-бытье! – Ну, лет пять мнози дозволяют и так жить… – Это если сами позовут, сманят! А вас-то кто покуда сманил? – Да покуда – никто. – Эй, робяты, коровушку кто продает? Михаил оглянулся – мужичок. Темнобородый такой, шустренький. Лицом худ, востер глазом. Одет – ну примерно как Миша… чуть, может, получше. На голове – шапка кожаная, простая, без всякой опушки. – Ну я продаю, – Миша с важностью выставил вперед ногу. – А ты, мил-человек, купить хочешь? – Сперва посмотрю… Телка-то яловая? Стельная? Михаил только рукой махнул: – Дурить не стану – нетель. Ну надо ему еще и коровой этой заморачиваться! Скорей бы избавиться – это да. Впрочем, и не это главное… Мужичок, осмотрев коровенку, ухмыльнулся: – Ну, вижу, что нетель. И – тут же – к парням, хлестнул внимательным взглядом: – Вы – вместе, что ль? – Не… – Лапти что – свои продаешь? Он говорил «цто», да Михаил привык уж, не обращал внимания, того более – и сам начал на местный манер язык коверкать. – За нетеля свово сколь хочешь? – это уже другой подошел – крестьянин, бородища лопатой. Тоже, наверное, однодворец… или смерд. Зачем такому нетель? На мясо разве что… Ну да, чуток откормить на лугах, да забить осенью. Сговорились на несколько «белок». Миша-то торговаться не умел, брезговал… такая дешевка вышла, что даже парни-изгои – Мокша с Авдеем – удивленно эдак переглянулись, мол, что делаешь, совсем уже спятил? Хоть и нетель, а все ж, чай, корова, не кошка! Ну, продал – и продал… Тут опять тот мужичок хитроглазый, что недавно нетеля торговал, подошел… Так, поболтать просто… Якобы. Михаил давно заметил, как он у забора стоял, приглядывался… Сбыслав ведь так и говорил – подойдет кто-нибудь обязательно! Уж не может так быть, чтобы даже и совсем пропащие люди никому не надобны были! Ничьи людишки – они многим надобны! – Облака-тучи-от ходят, – прищурясь, мужичок посмотрел в небо. – Не было бы дождя. – Да, дождя бы не надо – сенокос, – мотнул рыжей шевелюрой Мокша. – Особливо плохо – у кого крыши над головой нетути, – продолжал незнакомец. – Вам-то есть, где укрыться, парни? – Да как сказать… – Одну корчму тут, на Лубянице, знаю. За пиво возьмут недорого. Идем? За-ради продаж ваших выпьем! Меня Ефимом кличут. – В корчму? – ребята задумчиво переглянулись. – Ты как, Михайла? Михаил улыбнулся: – А чего ж? В корчму – так в корчму. Вон, и правда, дождь собирается. Сговорились. Пошли с Ефимом. Через все Торжище многолюдное, мимо церкви Иоанна Предтечи – центра купцов-«гостей» – «Ивановского ста»… Орали, шумели вокруг – рынок. Чем только не торговали! Разноцветными тканями, дорогой – и не очень – посудой, оружием, лубяным плетеньем, медом, скотом, замками… Некогда смотреть было – глаза разбегались. Да, к новому знакомцу по пути один человек подошел, чем-то неуловимо на самого Ефима похожий – взгляд такой же внимательный, цепкий… Спросил что-то… Улыбнулся – как почему-то показалось Михаилу – завистливо. Дальше пошел. – Видали мужичка? – Ефим показал на незнакомца глазами. – Держитеся от него подале, ребята! – А что так? – Прощелыга известный. Прощелыга? Хм… А ты-то сам кто? Миша ухмыльнулся – кажется, Сбыслав был прав – вербовщиков тут хватало. Вот и сидели теперь в корчме все четверо: Ефим, парни, Михайла. Угощал Ефим – ну как же! – Пейте, пейте, робята… Так, говорите, сироты? А ты, Миша? – Тож в разоренье впал. – Ничо! Ничо! – с ласковою улыбкой Ефим потрепал Михаила по плечу. – Авось, найдутся добрые люди, парни. Ну, еще по кружечке? – Да хорошо б… – Добро! Эй, человек… Человеце! Вот уже и не пиво на столе. И на мед – на вкус – не очень похоже, скорей, на дешевый портвейн – такого же рода пойло. – Чего это, Ефиме? – Медок переваренный… Пейте, парни, – весело будет! – Ну, разве что – для веселья… Слушай, Ефим… а тута, в этой корчме, заночевать можно? – Ужо сыщем, где вам ночевать. Сыщем! Ефим хохотал, подливая. Миша помотал головой – шумело уже не хуже, чем с паленой водки. – Вы чего умеете-то? – исподволь выпытывал навязчивый доброхот. – Ну, окромя крестьянской работы… – Я – в колокола бить могу! – Хм… в колокола… – А язм – охотник. – Охотник – это уже лучше. А ты, Миша? – Я по-разному, – Михаил улыбнулся. – И швец, и жнец, и на дуде игрец. – А по-серьезному? – взгляд у Ефима был вовсе не пьяный, внимательный, цепкий. – По-серьезному – мечом махать приходилось, и вообще, много чего… – Славно! Вот это – славно! Эй, малый… давай еще перевар! Пейте, ребята, пейте! А насчет ночлега не беспокойтесь. Посейчас на усадьбу пойдем… К знакомцу тут одному. Там и переночуете да – ежели повезет – так и счастие вам будет. – Какое еще счастие? – пьяно ухмыльнулся Мокша. – Ужо увидите сами… Михаил так и не понял – с чего вдруг возникла драка? Ну прямо на пустом месте. Вот, только что сидели все посетители за длинным-длинным столом, болтали, некоторые уже и песни мычали, и вот те… Мишин сосед слева – здоровый пегобородый мужик – ка-ак зарядит тому, что напротив, в ухо! Бедняга и с лавки – хлобысь! Только ногами задрыгал. А здоровяк не унимался, вскочил на ноги: – Ах вы ж, тварюги! Обмануть меня хоцете? Не глядя, махнул рукою – Миша с Ефимом враз на пол слетели – схватил скамью, да ка-ак швырнет ее на обидчика… Или, уж верней – на обидчиков. Те, естественно, не стерпели – тут и пошло, поехало. Михаил едва успел вскочить, как – вот тут же! – в ухо прилетела плюха! Да такая звонкая, что аж сразу захорошело, и перед глазами поплыли малиновые, желтые и ядовито-зеленые звездочки и круги… непонятно, от чего – от плюхи или от перевара. Тем не менее Миша на того мужичка, что его зацепил, обиделся и, подножкой сбив нахалюгу с ног, набросился на того, схватив за грудки: – Ты что это творишь, рожа? Занес кулак… А был Михаил парень внушительный… Да и три раза в неделю тренировался с ролевиками – помахай-ка мечом, этакой железякой – вмиг мускулы нарастут. – Не серчай, православный… – загнусавил лежащий мужик. – Обознался. – Ну, вот то-то же… – вся злость уже у Миши сама собою прошла, рассосалася – уж больно смешно выглядел поверженный вражина – экий коренастенький мужичок в разорванной на груди поддеве недешевого немецкого сукна – в этом Михаил уже разбирался – и с аккуратно подстриженной «профессорской» бородкою, такой же, какую носил когда-то завкафедрой истории Древнего мира. Миша оглянулся: драка не затихала, но переместилась на середину залы, и уж там, без всяких помех, продолжалась… – В ухо, в ухо ему, Мелентий! – радостно подбадривали зрители. – Да размахнись же! Не жалей! – Как не жалей? Все ж хрестьянска душа! – Это Вастка-то Корел – хрестьянская душа? Язычник – он и есть язычник! Бей, не думай! Ага… Похоже, основных соперников было двое: здоровенный бугаюга Мелентий – с которого, собственно, все и началось, и – ничуть не уступавший ему статью парняга с сивыми, как выбеленный холст, волосами. Эти вот двое и бились, а их прихлебатели, уже угомонясь и потирая ушибы, лишь подбадривали дерущихся… Нет чтобы разнять! – И частенько тут так? – Михаил подсел к своим юным знакомцам. Мокша ухмыльнулся: – Да говорят, нередко бывает! Великий Новгород – город вольный. – А где Ефим? – А вона, в углу… рукой машет. Михаил тоже помахал в ответ… и вдруг почувствовал, как кто-то несильно ткнул его в бок. Оглянулся – тот самый мужик с квадратной бородкой. – Слышь, паря, – оглядываясь, тихонько заговорил мужичок. – Ты это… Ефима-то пасись… недобрый он человек, недобрый… Чего предлагать станет – отказуйся. Миша лишь усмехнулся: – А ты-то кто таков, чтоб советовать? – Меня Онуфрий Весло кличут. Лодочник я, с Федоровского вымола. Как что куда перевезти – на вымоле спросишь, покажут. – Хорошо, обращусь, ежели что… А за Ефимия – благодарствую. Может, выпьем? – Не, – поблагодарив за предложение, Онуфрий попятился. – Ефим-от сюда идет. У него на меня зуб. Не хочу встречатися. – Да кто он такой-то, этот Ефим? – С Онциферовичей двора тиун, – шепнул новый знакомец и тут же исчез, затерявшись в собравшейся на середине залы толпе. Драка как-то сама собою закончилась, народ вновь подобрел, запел песни… «С Онциферовичей двора тиун!» Вот оно! Ну, прав был Сбыслав, и посадник Якун, батюшка его – прав. Все правильно, рыскали боярские служки по рынкам да по пристаням-вымолам – вот таких вот, как Михаил да его новые дружки, выискивали – сирот, разорившихся своеземцев, в общем – изгоев, или, лучше сказать – бичей. Искали зачем – ясно: закабалить, люди-то всем нужны… тем более – сильные молодые парни. Всем нужны – Онциферовичам, Мирошкиничам, Мишиничам… хватало в Новгороде знатных боярских родов. Усадьба Онциферовичей – похоже, именно туда их и привел Ефим – занимала, такое впечатление, целый квартал, вольготно вытянувшись к северу от Федоровского ручья. Еще не стемнело, и Михаил прекрасно разглядел обширный двор с хозпостройками, кузницами, красковарнями и еще какими-то мастерскими. Имелся и огород-сад, и выгон, ну и конечно же – господский дом – трехэтажные хоромы с многочисленными переходами и слюдяными окнами. Двор был чисто выметен и замощен дубовыми плахами и вообще располагался заметно выше уровня улицы – чтоб всякая грязь по дождю стекала не во двор, а со двора. Повсюду с крайне деловым видом ходили слуги – парни, девки, женщины – что-то таскали, пололи в огороде траву, пасли домашнюю птицу… У самых ворот, под высоким раскидистым вязом, виднелась собачья будка, возле которой вызверился цепной пес – огромный, серый, с желтыми подпалинами, зверь, судя по виду – злобный почти до бешенства. На чужаков не лаял – лишь глухо рычал, показывая желтые клыки. Такой укусит, так мало не покажется! Да что там укусит – разорвет. – Трезор это, псинище, – ухмыляясь, пояснил тиун. – Страж неподкупнейший. Никого не признает, окромя привратника Семена, да – иногда – поварихи Марфы. На ночь с цепи спускаем – ни один тать на усадьбу не сунется – до того лют Трезор! – Да уж, – Миша с опаскою покосился на пса. – Это что же, он каждую ночь не привязанный бегает? А вдруг кто на двор захочет? – Ну, так он к избам-то не бежит… – И все же… Собака так и рычала, пока все не прошли. – Ну, как вам? – с явной гордостью, словно бы он сам и был истинным хозяином всего этого богатства, Ефим обвел усадьбу рукою. – Видать, могущественный человек здесь живет. – Не здесь, это его вторая усадебка… не самая и богатая. А человек, ты прав, могучий – Софроний Евстратьич, Евстрата Онциферовича сын, боярин знатный! А язм, человечишко – тиун его, управитель. – Вон оно что… тиун! – уважительно протянул Мокша. А приятель его, чернявый звонарь Авдей, почему-то вздохнул, грустно так, тяжело, горестно. – Не вздыхай, паря! – утешил его тиун. – Глянь-ка – как жить тут пригоже! Хотите – и вы тут будете… в надеже, в спокое, в богачестве… – Уж так-так – и в богачестве? – Михаил счел за нужное усомниться. – А как же! Онциферовичи верных людей награждают щедро! Вона, избу видите… идемте-ка, покажу… Располагавшаяся в углу двора, сразу за овином и выгоном, изба – рубленный в обло дом под крышей из серебристой дранки – и в самом деле выглядела неплохо. Высокая клеть, крыльцо, просторная – живи, не хочу – горница с печью, – естественно, топившейся по-черному, полати… Хорошая изба, спору нет. Вот только неуютно тут как-то, не обжито… – С прошлого лета пуста стоит… – пояснил Ефим. – Парни – холопи боевые – жили, да хозяин-батюшка их в корельску землю послал. Там теперя. – А что изба? – Хотите – вы живите! Ясно – не просто так… Избу вам дадим, снедь, прочее… Всю эту купу – отработать надобно будет. Хозяин, вишь, новую конюшню строить затеял, да частокол менять – руки нужны… Три лета проживете – заработаете, уважаемыми людьми станете, а уж дальше сами решайте – тут оставаться аль податься куда… Сладко пел тиун, ох как сладко. Ребят тянул в кабалу без зазрения совести, Михаил даже почувствовал себя неловко – жалко парней стало. Хотя, с другой стороны – оба изгои – ну куда им деваться? К сильному не прибьешься – сгинешь! Быстро переглянувшись, парни кивнули и посмотрели на Мишу. – Согласны, пожалуй. – Только не на три лета… на одно для начала, – предупредил Михаил. – Хо… – тиун явно замялся. – Так это… про лето-то я так сказал, просто… Не на срок – за купу работать будете, коли согласны? – А за что купа-то? – За пожилое. За избу, за снедь… Сговоримся! Сговорились, куда уж. Две гривны хозяину должны были возвернуть – в служебном эквиваленте вестимо. Как сказал тиун: – Сколь на что наробите. Две гривны серебра – около четырехсот грамм… Интересно, сколько это человеко-дней будет? Или – человеко-лет? – Смотря как робить, – Ефим нетерпеливо сплюнул. – Втроем конюшню к осени сладите – вот вам, считайте, полгривны. Робяты, лучше нигде не найдете… По рукам? – По рукам, ладно… Парни уже давно мысленно согласились – хуже-то уж не будет – куда? Чем изгоем, которого всякий обидит, так лучше уж под сильной рукою – всяко, в голоде не помрешь, а уж работы только лентяи боятся! И жилье, опять же, имеется, и снедь – полный, так сказать, пансион. С этой стороны, не так-то уж и худо жилось зависимому люду, тем более, в богатых-то усадьбах да вотчинах. Однако ж – с другой стороны – воли своей нет, что хозяин скажет – то и выполняй. Кстати, этот вот тиун, Ефим… он ведь тоже не вольнонаемный – по ряду-договору служит – рядович. Миша с парнями – за купу закабалились – закупы. А еще были пущенки, прощенники, задушные люди, обельные холопы, челядь… Ой, много кого… И кто только о них не писал в свое время: Греков, Тихомиров, Мавродин, Фроянов, Зимин… Михаил еще на первом курсе сдавал монографии… зачетом. Ну, тогда, по молодости-то, социально-экономические структуры его мало интересовали, больше – политика да война. В общем, сговорились. Тиун только глазом моргнул молодому парню-привратнику, тот живо с улицы видоков привел – свидетелей, людей незаинтересованных, свободных – молотобойца и ученика ювелира. Ну, вот и сладились… Михаил потянулся: – Ну, так что – мы в свою избу пойдем, время позднее… Тиун уже давно потерял весь свой приветливый вид, осклабился: – Э! На молитву сперва, нехристи! Потом уж – в избу. – Да, и насчет снеди… – Какая же вам снедь, коли вы еще ничего не заробили? Вот она, классовая сущность боярского прихвостня! Правы были Маркс с Энгельсом, ах, как правы – Михаил теперь убеждался в этом на личном примере. – Что ж нам теперь, с голоду помирать? – Так в корчме ж только что ели! – вполне справедливо возмутился Ефим, впрочем, немного подумав, тут же смилостивился. – Ин ладно, после вечерни зайдете на летнюю кухню… Марфа, челядинка, что-нибудь сыщет вам… А завтра с утра – пожалует и боярин-батюшка. Боярин-батюшка… Вон оно теперь как! В церкви Мише не понравилось – душно и народу полно. Дьячок быстро читал что-то непонятное тихим гнусавым голосом, собравшийся народ его не слушал – толкался, что-то обсуждал, иногда даже – тихонько, но без особого страха – смеялся. И не сказать, чтоб это все были какие-нибудь, не приведи господи, атеисты – молились вполне истово, крестились с размахом, кланялись – вот-вот лбы расшибут. А вот как-то в Святое Писание не вникали. Или это дьячок слишком уж тихо читал? Отстояв вечерню, пошли обратно на усадьбу – ну, куда же еще-то теперь? Новоявленные закупы – Михаил с Авдеем и Мокшей – и прочие холопы-челядинцы. Выглядели они, надо сказать, вовсе не так уж и грустно – шутили, задирали встречных девок, смеялись. Глядя на них, и ребята повеселели, особенно – Авдей, а то уж совсем было нос повесил. – Слышь, Михайло… А может, и в самом деле, неплохо здесь будет? Миша лишь пожал плечами в ответ: – Может быть, и неплохо. А может… Кто знает? Поживем – увидим. Ну а пока действительно было неплохо. Даже пес Трезор больше не рычал – видать, привык и спокойно лежал возле своей будки. Вроде как грозившийся целый день вот-вот пойти дождь так и не хлынул, налетевший с волховских заливных лугов теплый, пахнущий духмяными травами ветерок растащил тучи, высветлив в темнеющем вечернем небе яркую просинь. Оранжевый закатный шар солнца обдал город пожаром, выклюнулись в небе серебристый месяц и звезды. Похоже, завтра не стоило ждать дождя… Челядинка Марфа – дебелая повариха лет тридцати с мощными бедрами и талией, словно у необхватного дуба – встретила новоявленных закупов не особо приветливо, однако снеди собрала – крынку молока, лепешку, десяток вареных яиц и изрядный шмат жаренной на вертеле рыбины, по виду – лососи или форель. Так что поужинали плотно, даже яйца еще на утро остались. Поужинали да легли спать уже на новом месте, в избе: парни – на полатях, а Михаил – на широкой лавке, подложив под себя спрошенного по пути на конюшне охапку свежего сена. Утром – до восхода еще! – закупов разбудил тиун. Лично проследил, чтоб умылись, причесались чтоб, даже лапти не забыл прихватить – босоногим. Ходил вокруг, вздыхал, инструктировал: – Как взъедет в ворота боярин-батюшка, так сразу кланяйтесь в пояс… В ноги токмо не вздумайте кинуться – хозяин того не любит. – О как! – Миша поднял вверх большой палец. – Слыхали, парни, – не любит! – От того, что кидаются-то в ноги кто? Всякие просители, челобитчики… надоели они батюшке боярину хуже горькой редьки, – вскользь разъяснил Ефим. – Уж и деваться от них некуда стало… пришлось велеть высечь. И ведь все одно – не унимаются, жалятся друг на дружку, да на меня… Вы-то жалиться, надеюсь, не будете? – Да не на что пока, – выходя на улицу, хохотнул Михаил. – Ну, где он там, наш хозяин? Боярин-батюшка, хха!!! Губернатор! Боярин Софроний Евстратович появился ближе к полудню – а до этого времени все слуги с усадьбы никуда не уходили, ждали. Явился не один – с двумя отроками – наверное, сыновьями или уже внуками. Сед был боярин, лицом красив, представителен: в седле сидел как влитой, борода на ветру развевалась. На голове у боярина шапка соболья, рубаха верхняя до колен, длинная, голубая, на шее – ожерелье узорчатое с самоцветами, пояс с золотыми бляшками на солнце сверкает – глазам больно, – на поясе – меч в красных сафьяновых ножнах, на плечах – плащ зеленого шелка, горностаевым мехом подбитый. Конь под боярином вороной, в золоченой сбруе… Представить даже трудно, сколько вся эта краса стоит? Уж не меньше, чем какой-нибудь там «хаммер»… да «хаммер» что – железяка… а здесь… Конь, конь-то какой! Красавец! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/andrey-posnyakov/mech-vremen/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.