Слова - блестящая обложка Той жизни, что наоборот... По мне скучает только кошка, Что у родителей живет. Во мне - причина раздраженья, Не удивителен итог: Слова, безмолвие, движенье И неподвижность - все не то; Непросто быть себе отравой, Но так легко забыть покой В сомнительной борьбе за право Остаться именно такой. Вот человечности изнанка: То

Апостол любви. Воспоминания о митрополите Антонии Сурожском и другие

-
Автор:
Тип:Книга
Цена:313.95 руб.
Издательство:   Сатисъ
Год издания:   2017
Язык:   Русский
Просмотры:   22
Скачать ознакомительный фрагмент

Апостол любви. Воспоминания о митрополите Антонии Сурожском и другие Валентина Ивановна Матвеева В книге известного режиссера-документалиста Валентины Ивановны Матвеевой рассказывается о ее встречах и работе с великим подвижником нашего времени Митрополитом Антонием Сурожским, о том, какую роль он сыграл в ее жизни и что он значил для множества людей во всем мире, о съемках фильма «Апостол любви» и других, о трудностях и чудесах, которые этим съемкам сопутствовали, о встречах с архимандритом Софронием Сахаровым, о. Василием Лесняком и другими священнослужителями и мирянами, искренне и не жалея сил служивших и служащих Богу, народу и Отечеству. Валентина Матвеева Апостол любви. Воспоминания о митрополите Антонии Сурожском и другие © В. Матвеева, текст, составление, 2016 © Издательство «Сатисъ», 2016 Благодарим Фонд Митрополита Антония (Metropolitan Anthony of Sourozh Foundation) за предоставленные фотографии. Вместо предисловия «В начале 20-х годов в Англию прибыло около 600 русских эмигрантов. Не напрасной оказалась их скорбная, одинокая жизнь на чужбине. Вся любовь этих людей устремлялась к родной земле. К той земле, куда не было им возврата. Первые годы нашего рассеяния… всё было потеряно: Родина далеко, родные – вне досягаемости, жизнь так тяжела, что страшно и вспоминать. В этой обнаженности и обездоленности многие русские нашли Христа в Евангелии Господнем».     Митрополит Антоний Сурожский     Из интервью В. И. Матвеевой М. Сизову, газета «Вера», г. Сыктывкар. – 2001. – № 388. Православие в Англии Русская Православная Церковь существует в Англии с тех пор, как туда приехало русское посольство. При посольстве всегда была небольшая церковь, в 1919 году её закрыли. В 20-е годы, когда в Англию приехали эмигранты из России, они стали искать возможность устроить церковь. Всюду, куда бы ни приезжали русские, первое, что они начинали строить – это церковь. Владыка Антоний по этому поводу сказал, что «русское рассеянье превратилось в сеянье. И что ничего случайного в этом мире не бывает. Может быть, эта эмиграция и отток православных из России нужен был для того, чтобы по всему миру, везде, куда приезжали русские, возрастали православные церкви». Так было и в Англии. Сначала церкви ютились в каких-то помещениях, потом постепенно стали строить храмы. Первый храм был построен в Оксфорде. Жизненный путь Владыка Антоний Сурожский – сын дипломата, работавшего в Персии, – родился в 1914 году. До семи лет жил в Персии. Затем революция в России, и семья, претерпев множество лишений и невзгод, поселилась во Франции. Там будущий митрополит окончил университет. Сразу после университета он был призван на военную службу военным врачом. После капитуляции Франции работал врачом в парижской больнице. Позже принимал участие в движении Сопротивления. Владыка вспоминает: «Еще в 1931 году я был поставлен перед выбором – к какой Церкви принадлежать: или стать членом Зарубежной Православной Церкви, или остаться в Русской Православной. Подумав, я остался в РПЦ. На это были две причины. Меня всегда учили, что от Церкви можно отойти только тогда, если она проповедует ересь. РПЦ ереси не проповедовала никогда. Второе. Когда Церковь, которой ты принадлежишь, находится в плену, в положении мученичества, в гонении, тогда-то и надо ей принадлежать, быть ее свободным голосом, быть верным ей. И, хотя бы в малом, соучаствовать в ее видимом позоре. И не я один сделал такой выбор. Николай Александрович Бердяев, Владимир Николаевич Лосский, Семен Людвигович Франк и множество других людей. Это люди с разными политическими направлениями. Но мы с Русской Церковью были одно целое, мы не судили ее, а молились и плакали о ней. Мы перед ней благоговели. Начиналась война, и мне нужно было как-то определиться. И я решил принять монашество, но при этом не хотел выделяться среди своих коллег. Я оставался таким же. Мало кто знал, что я принял монашеские обеты». После завершения войны в 1948 году в сане иерея приехал в Англию по приглашению англикано-православного Содружества им. свв. Албания и Сергия капелланом; был назначен «временно» в приход Успения Божией Матери после внезапной смерти его настоятеля. «Когда я приехал сюда, то меня поразило то, что в церковь приходили только бабушки и их внуки, моложе 14 лет. В этом возрасте мальчик или девочка может сказать: «Я не пойду в церковь!» Среднего поколения не было. И я решил сделать все возможное, чтобы и среднее, пропащее поколение, вернулось в церковь. Я понимал, что быть православным – это важнее, чем иметь в себе «русскость». Потому что «русскость» может передаваться только в самом православии. Чтобы вернуть среднее поколение, надо было начать служить и вести проповеди, беседы на английском языке. Эта проблема была более чем сложная. Я прибыл в Англию без знания английского языка вообще. И мой приезд был очень дерзким поступком. Мне предложили стать настоятелем храма, и я согласился на том основании, что если 50 миллионов англичан могут говорить на своем языке, то почему еще один человек не сможет ему научиться? Я рассчитывал, что хорошее знание французского и немецкого языков поможет мне. И я засел за учение. Читал со словарем, слушал, как говорят люди, пробовал всячески произносить те звуки, которые они произносили. Иногда выходило комично, иногда впопад. У меня в приходе оказалось пять-шесть человек, которые не говорили ни по-английски, ни по-русски. Они приехали из Германии. Пришлось служить и по-немецки. Одновременно мы все вместе учили английский. Как только я начал достаточно знать английский, чтобы произносить богослужебные слова, хотя говорить еще не мог, то я стал служить по-английски. Сначала в церковь зашел один человек, потом стали прибиваться другие. Затем мы открыли школу для детей с русским языком. И эти дети вернули нам своих родителей. Вот с чего началось. К сожалению, после третьего поколения русский язык делается пассивным и потом совсем исчезает. Сейчас мы в значительной мере употребляем английский. Случается, что наши прихожане женятся или выходят замуж за человека иного языка, и поэтому требы приходится совершать на очень многих языках. Мы служим по-славянски, по-английски, по-немецки, по-французски, по-гречески, по-испански, по-итальянски. Слава Богу, у нас четверо священников, которые вскладчину могут служить на этих языках. Постепенно наш приход стал многоязычным и многонациональным. Сейчас в нашем приходе около тысячи человек». На свадьбе о. Сергия Гаккеля. Англия, 50-е гг. То, что вы сейчас прочитали, является лишь малой частью той действительности РПЦ за рубежом. Вот еще некоторые страницы того времени о русских нищих эмигрантах, живших страшной жизнью в Париже, куда Владыка попал мальчиком со своими родителями. «В одном из подвалов мы оборудовали церковь: Трехсвятительское подворье. Люди жили в такой нищете, что священники питались кусками хлеба, которые прихожане складывали в картонные коробы у входа в церковь. Владыка Вениамин Федченков часто ночевал в церкви на полу, завернувшись в подрясник. И когда однажды я спросил его, почему он спит так, то он ответил: «На моей кровати спит один нищий, а на коврике у кровати спит другой. Я же пристроился здесь». Как сказал один румынский монах, то были времена, когда сосуды были деревянные, а попы золотые». Начало архиерейского служения. Лондон, конец 1957 – начало 1958 гг. О жизни приходов Сейчас РПЦ в Англии имеет около тридцати приходов (На начало 90-х годов). Англиканская Церковь очень терпимо и даже с приязнью относится к Православной Церкви. Чем это вызвано? Их храмы пустеют и разрушаются. Конечно, эти храмы другой архитектуры, но они предназначены для служения Богу, и в провинции чаще всего Англиканская Церковь отдает такие здания православным общинам. Не продает, а отдает. Чтобы туда приходили люди, чтобы там не было мерзости запустения и чтобы здания не разрушались… Кроме всего прочего, как сказал когда-то Арсений Тарковский: «Живите в доме и не рухнет дом», здания рушатся, когда в них не живут люди. В Англии только проблема с колоколами. Власти не ограничивают в богослужении, но не разрешают строить колокольни, заботясь о покое своих граждан. В Эксетере стоит замечательный храм XVI века. И там маленькая колоколенка сделана прямо внутри храма. Оксфорд – это единственный город в Англии, где в то время русские построили храм своими руками. Но власти не разрешили, чтобы храм был выше окружающих домов, и он стоит с плоской крышей. 30 ноября 1957 г., день епископской хиротонии Владыки Антония Освящение воды в Темзе. Начало 60-х гг. Что касается членов РПЦ, британцев по происхождению, то мне кажется, что их даже больше, чем русских. Англичане часто переходят из англиканства в православие. Почти всякий англичанин, побывавший осознанно или случайно на службе в церкви Успения Божией Матери, где служит Владыка Антоний Сурожский, как правило, из нее больше не уходит. Я сама была свидетелем подобного случая. Однажды муж моей подруги привез меня с камерой в храм и спросил: «Можно я останусь на литургии?» – «Да». Когда я вечером вернулась домой, подруга спросила меня строгим голосом: «Что ты сделала с моим мужем? По-моему, он спятил». – Что такое? – Он ходит и говорит, что он впервые в жизни ощутил Бога, что там летают ангелы, и что-то еще бормочет. Я говорю: «Но он же был на литургии. Он все это почувствовал». Потом обратилась к нему: «Дэвид, может быть, ты крестишься?» Он сказал: «Может быть». То, что происходит во время богослужения, особенно когда служит Владыка Антоний, трудно описать. Там начинаешь действительно явственно ощущать присутствие Бога. Хор, вся красота православного богослужения, облачение священства, их молитва – все это и потрясло Дэвида. Через два года он крестился. Теперь он прихожанин этого храма. Много читает книг по русскому богословию, святых отцов, размышляет. Религия агликан светская, их церкви больше похожи на клубы по интересам. У Владыки храм – это место, где происходит реальная встреча с Богом. Но происходит это не со всяким. Владыка Антоний часто повторяет, что «вера – это дар Божий. Одним она дается, а другим – нет». Каким образом это происходит – знает один Господь. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 30 мая 1968 г. Владыка часто в своих беседах рассказывает о подобных случаях обретения веры. Приходит человек, приносит посылку и говорит: «Можно мне тут посидеть?» – «Посидите». Кончилась служба, а человек говорит: «Я ощутил чье-то присутствие во время службы». Владыка отвечает: «Это Бог». – Да бросьте, Его же нет! – Воля ваша. Через некоторое время слышится другая просьба: «А можно я посижу после службы, когда никого нет?» – «Пожалуйста, сидите». Человек остается и сидит в пустом храме. Потом говорит: «Я опять явственно ощущал чье-то присутствие». Ему снова отвечают: «Это Бог. Он здесь!» После таких случаев люди начинают задумываться… Одна англичанка, будучи в Англиканской Церкви, потеряла веру. Случайно в библиотеке нашла книгу Владыки Антония, прочитала, захотела с ним встретиться. Она с волнением и со слезами рассказывала, что когда Владыка встал на колени, чтобы помазать ее стопы, она вдруг ощутила, что как бы один из первоапостолов помазует ее. В эту минуту в нее вошли вера, радость, благодарность, ощущение реальности Господа. Владыка Антоний пользуется в Англии громадным авторитетом. Я уже рассказывала, что в эту церковь захаживает принц Чарльз. И как – то раз, постояв там одну службу, он сказал: «Мы все потеряли, а вы все сохранили». Владыке сейчас 87[1 - Написано в 2001 г.] лет, но внутренняя его сила и убеждения в слове таковы, что когда он ведет свои беседы для русских, их приходят слушать и англичане. При этом они практически не знают русского языка. Я спрашиваю: «Почему вы приходите?» – «Голос. Хотя бы услышать его голос". Такая сила убеждения у Владыки. Его беседы, проповеди только на Евангельские темы. Но Владыка рассказывает об этом так, как будто он был современником Христа. Когда он говорит о том, что случилось после того, как Христа распяли, как разбежались все ученики, о той грозе, которая вскоре разразилась, об оставшихся с Господом женщинах, любимом ученике… то ты абсолютно ясно ощущаешь, что он там присутствует. Все это видится в таких деталях, что стирается грань веков, и ты становишься участником этих событий. Владыка очень часто с болью говорит, что за это время мы потеряли огонь веры, который горел в сердцах первых христиан. Они отдавали свои жизни во имя Господа, неся людям живительное слово Бога. Его беседы, его проповеди возвращают нам Евангелие не как литературный памятник, а как живое, реальное слово Божие, которое звучит среди нас. Сейчас Владыка Антоний Сурожский живет позади алтаря в маленькой пристроечке. Можно сказать, что впервые за 80 лет у него появилась своя квартирка. До этого ни у него, ни у его мамы и бабушки не было своего жилья. Живет он очень скромно, у него нет келейника, нет повара. Женщины иногда приносят ему еду и ставят под дверь. Владыка не хочет жить лучше, он монах и живет по заветам Христа. И считает при этом, что он живет у «Христа за пазухой». У него есть небольшая пенсия по старости. Он не голодает, но этого как раз хватает на суровое монашеское существование. Если же ему приносят деньги, а таких людей бывает много, он сразу же отдает их нуждающимся. К Владыке часто обращаются обездоленные люди из России с просьбой прислать им деньги. Но у него самого нет денег, и Владыка Анатолий Керченский, викарный епископ, подробно отвечает всем, что они живут очень скромно. Владыка Анатолий, например, пока не получил пенсионную книжку, по которой бесплатно ездят в метро, ходил до храма 45 минут пешком. В храме всегда висит корзина или кружка, на которой написано «Для бездомных». И Владыка Антоний регулярно обращается к прихожанам: «Мы, все русские эмигранты, очень хорошо знаем, что такое жить без своего дома, мы все через это прошли. Поэтому жертвуйте, жертвуйте щедро тем, кто сейчас оказался на улице». И люди кладут туда деньги, кто сколько может. В эту церковь приходят и англичане, и греки, и сербы, и русские – всем там находится место. Такой и должна быть Апостольская Церковь Христа. Владыка Антоний умер летом 2003 года. Похоронен на мемориальном кладбище Олд Бромптон. Часть первая. Святитель наших дней Господи, Ты знаешь всё, и любовь Твоя совершенна. Возьми же эту жизнь в Твою руку и сделай то, что я жажду сделать, но не могу».     (Молитва митрополита Сурожского Антония) Воспоминания О Митрополите Сурожском Антонии Много раз я собиралась начать эти записки – и не решалась. Надо было попросить благословения у Владыки Антония, а я все откладывала. Стоя у его могилы, я молча просила благословения и помощи. Я кинорежиссер, и память у меня фотографическая. Мне проще описать картинку, чем воспроизвести глубинную сущность события, встречи. Быть может, из отдельных картинок сложится что-то целое. Встреча О Владыке Антонии я узнала много лет назад. Со мной случилась беда – я тяжело болела. Врачи определили срок жизни – год. Мои друзья решили меня крестить. – Зачем? – спросила я, – я скоро умру. – Тем более надо крестить, – отвечали они. Евангелия не было, невозможно было в те годы его достать, а меня надо было подготовить. И вот кто-то принес тоненькие листочки, сколотые скрепкой, пятый – слепой экземпляр, напечатанный под копирку на плохонькой машинке. «Митрополит Антоний Сурожский. Проповеди и беседы». Эти листочки тайно ходили тогда по рукам, и, видно, их было много, если дошли и до меня! Тогда я еще не знала, что Татьяна и Елена Майданович, рискуя свободой, сеяли их по всей стране. Ведь в те годы (конец 70-х) еще действовал закон, по которому за распространение религиозной литературы давали срок. Переданные для прочтения листочки чаще всего давали на одну ночь: «Прочти и верни. Или перепечатай и верни, передай другому». Я начала читать. И тут в мою сжатую, скомканную, наболевшую от невылившихся рыданий душу, вошло тепло. Словно стал разгораться огонь – ровный, не обжигающий, но согревающий, и я физически ощутила, как боль и мрак уходят. Некоторые слова я приняла как обращенные прямо ко мне. «…Христос ставит каждому из нас вопрос: А хочешь ли ты исцелиться, слепой, глухой, иссохший – хочешь ли ты жизнь?.. И если мы можем ответить: Да, хочу! – Христос говорит нам: Жди же теперь, чтобы закипели воды, чтобы сошла сила… Он нам говорит: В таком случае, встань и иди! Встань и иди туда, куда тебя влечет благодать; встань сам, встань верой, встань убеждением, порывом, не жди, чтобы тебя подняли!» Никто, кроме Владыки Антония не передал лучше мое состояние после прочитанного: «…от этих слов сердце горит, от этих слов делается светло на душе, поднимается заря в мысли, от этих слов я делаюсь чище и светлей, эти слова вызывают во мне новую силу, новую надежду, новую радость…» Меня крестили тайно, в Осташкове. Целый год после этого мне казалось, будто две большие ладони несут меня, минуя опасные места, страхи и страдания. Ощущение было таким внятным, что я боялась не только говорить о нем, но и думать. Боялась, что оно исчезнет. А потом все кончилось. Словно кто-то опустил меня на землю и сказал: «А теперь – сама». Я выжила. Я чувствовала себя, как тот расслабленный, которого Христос исцелил и сказал ему: «Иди и не греши…» Признаться себе, что произошло чудо исцеления, я не смела, от этих мыслей становилось страшно. Значит, эта новая жизнь дана мне неспроста, а как бы в долг, под залог? Но что было залогом? Я не понимала. И до сих пор живу с чувством неотданного долга. Главное произошло. Встреча с Владыкой Антонием была встречей с Богом. * * * Как-то в переполненной загородной электричке, среди измученных жарой и дальней дорогой людей, я увидела лицо женщины, которое меня поразило. Оно сияло какой-то тихой радостью, светом. Она легко улыбалась, не отрывая глаз от книги. Я прочла на обложке: Антоний Сурожский «О встрече». Отблеск иного мира дрожал на ее лице, как лучи солнца, падающие сквозь молодую листву. Вот и еще одна встреча произошла… * * * Личная встреча и первая беседа с Митрополитом Антонием произошла через десять лет. Я приехала в Лондон впервые в 1989 году. Друзья, провожая, говорили: «Счастливая, Владыку Антония увидишь». Шла страстная неделя, я ходила на службу каждый день и видела его. Он был строг, сосредоточен, служил, внимая глубинам своего сердца, недоступен. Невозможно было представить, что я задаю ему свои вопросы, говорю с ним. Наступила Пасхальная ночь. И в этом всеобщем ликовании объединяющей любви, когда знакомые и незнакомые обнимали друг друга, путая английскую речь с русской, я решилась подойти к Владыке Антонию. Он давал целовать крест и благословлял верующих. Приложившись к кресту, я представилась и попросила о встрече. Он махнул рукой в сторону свечного ящика: «Подойдите к старосте Анне Гаррет, она вам даст мой телефон». Анна Гаррет недоверчиво посмотрела на меня, телефон дала неохотно. Я поняла – покой Владыки берегут. С трудом выдержала два дня и позвонила ему. Мы договорились о встрече. Стала думать, что бы ему принести в подарок. А мне говорят: «Пирог испеки и принеси». Но то ли в Англии дрожжи не те, то ли плита другая, только пирог никак не поспевал к сроку. Я вынула его из духовки недопеченным. Ровно в назначенный час я нажимала кнопку звонка на двери храма, под которой было написано «Bishop» (Епископ). Дверь тут же открылась, за ней стоял Владыка Антоний. Он провел меня в маленькое помещение – ризницу и приемную одновременно. Это была небольшая комната за Алтарем, в которой всего-то и было: стол, накрытый клеенкой, на нем электрическая плитка, а на плитке – алюминиевый чайник. Еще были деревянная скамья и стул с высокой спинкой. Опрятная бедность. Я нервничала. Листок с записанными вопросами куда-то подевался, пирог сковывал руки, и я, набравшись смелости, призналась: – Владыка, я принесла Вам пирог, но он, по-моему, не допекся. Он взял у меня из рук несчастный пирог и с улыбкой сказал: – Не пропадет. Напряжение было снято, мы начали беседовать. Я спрашивала – он отвечал. Я все пыталась «встать на цыпочки» и задавать «умные вопросы», но вскоре перестала. Это получилось само собой. Беседа шла – словно между давно и близко знакомыми людьми. Он так умел слушать, что ты невольно раскрывался до донышка. Донышко, впрочем, было не таким и глубоким. Потом, придя домой, и вспоминая эту встречу, я хваталась со стоном за голову: «Как я с ним разговаривала! Потеряла дистанцию. Забыла, кто он и кто я!» Но в следующую встречу все повторилось. Расстояние исчезало после первых слов… * * * В том же 1989 году мне посчастливилось побывать на ежегодной конференции Сурожской Епархии. Она проходила за городом, в Эффингаме, где для этого было арендовано здание школы-интерната. Со всех православных приходов Англии сюда съехались люди: слушали доклады, вместе молились и отдыхали. Кончался май, наступал июнь, все цвело. Снятую для конференции школу окружал ухоженный двор, все было ярким: синяя вода в бассейне, ярко-зеленый газон, рыжие лошади за оградой и постоянное ощущение счастья, раскованности душевной: вокруг были знакомые и незнакомые люди, открытые, щедрые, дружелюбные, словно Пасха продолжалась! И рядом ходил Владыка Антоний. В сандалиях на босу ногу, в стареньком выгоревшем подряснике – быстрый, прямой. Только что с ним кто-то фотографировался, а теперь он разговаривает в тени дерева, а вот он сидит прямо на газоне в окружении нескольких человек… Кто-то отдал мне свой купальник, кто-то сказал, что из любого автомата можно позвонить в любую страну, а мы были в это время в конюшне, смотрели лошадей, и там стоял телефон-автомат. Собрали мелочь, вложили мне в ладонь, и я прямо из конюшни позвонила в Ленинград. Эффингам – рай… Страна своих, где все любят всех – таким он остался у меня в памяти. Утром не явился один из докладчиков. Владыка Антоний, перегнувшись через ряд кресел, положил мне руки на плечи: – Валя, вы сделаете доклад? – Да! – ликующим голосом отвечала я, – о чем?.. – О чем хотите! Ирина фон Шлиппе, переводившая «доклад», предупредила меня: «англичане могут слушать только полчаса». О чем я рассказывала? О своей работе. Я только что сняла фильм «В поисках Санкт-Петербурга», в нем билась радость начала перестройки, в нем люди перед камерой вели себя так раскованно, вдохновенно, будто всю жизнь давали интервью, в нем народ несколько суток стоял в оцепленении вокруг «Англетера», а «Англетер» все-таки взорвали, и так получилось, что только мой оператор Саша Рачков снял этот взрыв, а потом КГБ гонялось за этим материалом. С прихожанами В фильме была снята канонизация Ксении Блаженной. В нем было начало, ожидание, надежда, свежий ветер, счастливые голодные лица молодых, в нем академик Александр Панченко рассказывал о мистике, душе и духе этого странного, зачарованного, умышленного, построенного на Петровских ересях, города, заплатившего за это революцией и блокадой, и всей своей трагической и прекрасной судьбой. В нем была та Россия, о которой в Англии ничего не знали. Я поглядывала на часы, Ирина синхронно переводила. Я закончила ровно через тридцать минут. Зал зашелестел, заговорил, кто-то что-то сказал. Ирина шепнула: они хотят, чтобы ты продолжала. Я взглянула на Владыку Антония – он кивнул, и я продолжила… В тот майский день 1989 года у меня и в мыслях не было, что через четыре года я сниму свой первый фильм о Владыке Антонии и назову его «Встреча». Но начало фильму было положено здесь, в Эффингаме, где я познакомилась со многими будущими его героями. Здесь завязались дружеские отношения, без которых невозможно было бы снять его. Люди, сидевшие в зале, будут возить съемочную группу по Англии, предоставлять кров, кормить и помогать во всем, чтобы запланированная Госкино пятидневная командировка продлилась пять недель, за которые мы сняли двадцать один час материала. Не могу не рассказать еще об одном эпизоде в Эффингаме. Мы обедали в гимназической столовой. Еда была простой, но изобильной: кукурузные хлопья, молоко, йогурт, ветчина, мюсли, зелень – каждый выбирал, что хотел. Я доедала бутерброд с ветчиной, когда кто-то спросил у меня: – Разве ты не будешь завтра причащаться? Рука с бутербродом застыла, я онемела. – Завтра будет литургия? – Да. А сегодня вечером – исповедь. Я со стоном опустила бутерброд на тарелку. Через три дня я уезжала в Россию и сама себя лишала последнего причастия из рук Владыки Антония. Что делать? В отчаянии я бродила среди цветущих деревьев Эффингама. Он уже не казался мне раем. И вдруг увидела Владыку Антония. Кинулась к нему, сбивчиво рассказала обо всем: что уезжаю, что завтра причастие, а я не знала и съела мясо… Он как-то весь потянулся вверх, распрямил плечи, приподнял голову, улыбка сошла с его лица, оно стало строгим. Передо мной стоял совсем другой человек и человек этот произнес: – А я не в желудок буду Вам смотреть, а в душу! Это было – царственное решение. До сих пор живу с чувством, что он мой грех взял на себя. Прости меня, Владыко! И вспомнились его слова из беседы, записанный мною в 1993 году: «…бывает страшная порода людей, которые все знают, которые держатся устава во всех отношениях и в которых все есть, кроме самой малой искорки или капли крови и сострадания, которые готовы во имя устава церковного и собственной праведности человека разрушить, довести его до отчаяния, Это более страшная порода, чем преступники… И они забывают слова Самого Христа (потому что мое мнение можно ни во что не ставить). Спаситель Христос в двадцать пятой главе Евангелия от Матфея, в той главе, где читается о Страшном суде, спрашивает: вы голодного накормили? бедняка одели? больного посетили? человека в тюрьме тоже посетили? Он не говорит ни слова о том: а вы во что верили? Он даже не говорит: верили ли в Бога? Он спрашивает только о том, как человечность в этом человеке проявлялась… …А человек, в котором нет ни сердца, ни сострадания, ни любви, ни понимания, а только самоправедность, такому человеку и до Бога не дойти!» * * * Осенью 1989 года Митрополит Антоний приехал в Москву. Я разыскала его телефон и впервые решилась попросить о съемке. Он согласился сразу, говорил быстро, четко по-военному, словно экономил мое время: – В четверг, в восемь вечера, в гостинице «Украина» вас устроит? – Да, – отвечала я. Четверг послезавтра. Надо было отпроситься с работы и найти в Москве камеру и оператора. Мои друзья по Высшим режиссерским курсам, жившие в Москве, помогли мне. В четверг в восемь вечера в холле «Украины» меня ждал человек с камерой – молчаливый, замкнутый, мне показалось – высокомерный. Он работал на Центральном Телевидении – корреспондентом в зарубежных странах. Мы поднялись наверх и увидели такую картину: в холле, перед номером Владыки сидели и стояли священники разных возрастов и, если так можно выразиться, званий. Очередь! Сердце у меня упало. Ровно в восемь в холл вышел Митрополит Антоний. С улыбкой оглядев всех нас, попросил священников подождать, а меня и оператора пригласил войти. Он отвечал на мои вопросы два часа. Оператор снимал. Где-то в середине беседы, когда один вопрос кончился, а другой я еще не задала, вдруг заговорил мой оператор. Охрипшим от волнения голосом, он спросил: – А можно ли поверить в Бога, получив атеистическое воспитание, и только вот где-то к пятидесяти годам начинаешь задумываться… Как вы считаете, можно креститься в пятьдесят лет? Владыка ответил: – Я думаю, что в противовес воспитанию какое-то переживание должно прийти. Знаете, можно ведь, например, после того, как целую жизнь никого не любил и никогда не думал о том, чтобы кого-нибудь полюбить, встретить человека и вдруг оказаться помолодевшим и узнать, что значит быть влюбленным и иметь в себе радость, ликование зрелой любви. Можно полюбить и в восемьдесят лет, – смеялся Владыка. Владыка Антоний, 1970 г. Владыка Антоний и о. Сергий Гаккель во время радиопередачи на ВВС. Через два часа Владыка Антоний попросил закончить съемку. В холле его ждали люди. У каждого были свои вопросы к нему. Мы с оператором покидали гостиницу в приподнятом настроении – я с чувством ликования: первая съемка! Два часа материала! А какие темы были подняты! Сдержанность оператора тоже куда-то делась, он говорил с восторгом: – Какой человек! Я снял рембрандтовские планы – серебро волос на белой стене! – Вы успели снять перебивки? – Ну, конечно! Вы видели, какая икона стояла перед ним на столе? Я снял ее крупно! Потрясающая икона! Прощаясь, мы договорились, что завтра он перегонит материал и отдаст мне кассету. Утром он позвонил и мертвым голосом сказал, что весь материал – брак, брак по звуку, ничего исправить нельзя. Поверх голоса Владыки наложился какой-то зуд и гул. – Я не знаю, что это такое, откуда взялось, – в отчаянии кричал он мне. Какими словами описать мое отчаяние? Их нет, таких слов. …Как-то врач «Скорой помощи» изучая мою кардиограмму, спросил: – Где вы так надорвали свое сердце? – На работе… – ответила я. – Вы что, летчиком-испытателем работаете? Я не ответила… В апреле 2004 года, уже после смерти Митрополита Антония, я рассказала об этой съемке редактору религиозной службы ВВС отцу Сергию Гаккелю. Как он смеялся надо мной, как веселился! – Вы что, не знали, что в те годы весь второй этаж «Украины» был набит «заглушками» и «подслушками»? Ведь туда селили приехавших из-за границы… Я не знала… Кое-что все-таки осталось от той съемки. Мы расшифровали текст и напечатали его – на бумаге. Голос восстановить не удалось и, значит, рембрандтовские портреты тоже… Сегодня, много лет спустя, я перечитываю этот текст и поражаюсь его свежести, актуальности: «…нестяжательство – это готовность не иметь ничего, но вместе с этим, быть в связи взаимного уважения и любви с другими людьми, так что не умрешь просто. Как Павел говорит: «У нас нет ничего, и мы всем обладаем, именно потому, что нет ничего, потому что у него через руки все течет, ничего не задерживается и поэтому руки свободны, сердце свободно, душа свободна, жизнь свободна… И как только ты свободен, тогда можно жить, тогда можно думать, чувствовать. И не бояться тоже, потому что как только у вас есть что-то, чем вы действительно дорожите, вас держит страх: как бы не пропало. А тут – нет, весь мир мой, потому что он не моя собственность. Это очень красиво, и это чувствовалось в наших священниках того времени и в наших профессорах, которые жили впроголодь часто… Так вот, мне кажется, что из-за того, что мы не отказываемся или не отказывались в значительной мере от нестяжательства, от того, чтобы быть свободными от рабства… это то, что мы сделали с землей за последние полстолетия, потому что мы думали только о том, что нам нужно для того, чтобы жить хорошо. Мне нужны дрова – рублю; мне нужна руда – копаю… И мы превращаем мир, который весь прекрасен, в жертву нашей жадности… Живой мир – в мертвый». Я пишу это, когда весь мир смотрит по телевизору кадры погибающего от урагана Нью-Орлеана. Мародеры стреляют в спасателей. Вор тонет, обнимая мешок награбленного. Раб умирает рабом. Он стяжал мешок, мешок сделал его рабом. Он стал рабом награбленного – даже до смерти. «…И вот это мне кажется нашим человеческим призванием, нашей ролью в жизни – освящать вещи, а мы их убиваем… Мы забыли, что мир потенциально священен, что мы можем сделать из него святыню, а мы его употребляем вот так. И основная духовная проблема современного мира – это переломить наше отношение ко всему тварному, вспомнить, что вся тварь нам вручена для того, чтобы мы ее вознесли к Богу… Я думаю, что это основная проблема, другие проистекают оттуда. Голод тут и там, конечно, от нашей жадности, потому что если бы мы не были так жадны, то хватило бы на всех. Знаете, русская пословица говорит: «Неурожай от Бога, а голод – от людей…» Пора закончить цитату, но не могу остановиться: «…Одна из форм стяжательства, мне кажется – это неспособность дружить и вместе с тем желание использовать людей, которые вокруг тебя находятся, потому что пользоваться человеком вне глубокого отношения с ним – это кощунство в своем роде, это уродование человеческих отношений». * * * В 1990 году я снова приехала в Лондон. В тот год я снимала фильм «Над вечным покоем». Это был трагический рассказ об уничтоженных Петербургских кладбищах. В 20–30 годы прошлого столетия двадцать два кладбища были стерты, если можно так сказать, с лица земли, закатаны под асфальт, превращены в футбольные поля, в строительные площадки. Под ними лежали останки людей, и очень часто людей, составляющих гордость нашей страны. Фильм у меня не получался. Вереница фактов, количество их не переходило в качество… Это был просто реестр случаев вандализма – плоский, горизонтальный. Я мучилась, мысль моя с трудом прорастала сквозь груду материала, никак не могла оформиться. Не было надмирного взгляда, духовной высоты, вертикали. И все время перед глазами стоял крест, у которого была только горизонтальная перекладина и не было той, что уходит в небо. Что такое смерть для христианина? Что такое покойник? Что такое могила? Почему над ней нельзя надругаться? Ответов не было. Я задала эти вопросы Владыке Антонию. Он заговорил, делая паузы, подчеркивая каждое слово, его глубину. Его глубокий, низкий голос я слышу и сейчас: «Кладбище – клад: хоронить – это значит хранить, словно некий клад, до срока… «Покойник» – это же покой, покой от земных трудов… Не смерть, а успение, сон… Для верующего человека кладбище – не место, где закапывают трупы, а место, где ждут воскресения. Вот почему мы заботимся о красоте кладбищ, убираем могилы: здесь мама лежит, она ждет, когда мы встретимся вновь». Слова падали, словно горячий воск со свечи, и тут же застывали, обретая форму. Они врезались в мою память, я помню их и сейчас, тридцать лет спустя, слышу скрытую силу и любовь в его голосе. Мне никогда еще не приходилось слышать подобное. И уже тогда, впервые глядя на его отрешенное лицо, на взгляд, обращенный внутрь себя, я поняла, что он вслушивается во что-то запредельное, вглядывается в такие глубины, которые нам неведомы. «Я думаю, что неуважение к кладбищу и то отношение, которое мы встречаем и на Западе, и в России к кладбищам, которые «занимают место», которое, как кажется, могло быть лучше употреблено, происходит от разных причин. Во-первых, когда люди думают о кладбище, они думают о могилах чужих людей, о людях, до которых им никакого дела нет: «Не все ли мне равно?..» И поэтому, если эту могилу раскопают, то это значения особенного для него не имеет. И люди очень бедны воображением и не думают о том, что, может быть, есть другой человек, вот – который стоит рядом с ними – для которого эта могила – святыня; я говорю даже не в религиозном каком-то отношении, – а место очень дорогое. Знаете, когда мой отец умер, у нас не было денег, чтобы купить постоянную могилу; мы купи могилу на короткий срок. И потом, когда надо было переносить его останки, я должен был присутствовать на том, как эту могилу раскопали и как оставшиеся кости собирали в маленький гробик. И тогда меня поразила одна вещь: ничего не оставалось, кроме костей, но, когда я посмотрел на череп моего отца, – это был он. Я мог бы его узнать по черепу. Если бы люди себе представляли что вот, их мать лежит, их отец лежит, брат, сестра, друг, знакомый, а если не собственный любимый человек, ими любимый человек, дорогой им человек, то этот человек дорог кому-то другому, и что нельзя ранить другого человека в самом глубоком его чувстве; также как нельзя – но это требует большого воображения и чуткости, которых сейчас очень мало бывает у людей, – так же как нельзя унизить, осквернить невесту, дочь, жену, мать любого человека, потому что тело человеческое является святыней: это весь человек, в каком-то смысле, потому что все, чем живет человек, приходит к нему через зрение, через слух, через обоняние, через живой контакт, через объятия любви, через удары жестокости! Наше тело не является просто случайной оболочкой нашей души или, для неверующего, содержащим нашу психику; наше тело – это в самом сильном смысле этого слова – мы сами… Я это очень сильно пережил, когда впервые в больнице начал работать и когда я вдруг увидел, что человек врачу разрешает на него смотреть, прикасаться к его телу. «Сколько же, – мне подумалось, – нужно доверия, веры в целомудрие и чистоту этого врача, чтобы позволить ему взором обегать это тело, которое является тайной моей жизни; трогать это тело, которое НИКТО никогда не трогал, кроме матери, когда был ребенком, или мужа или жены в объятиях любви. И вот, если бы люди думали немножко более внимательно, более остро в этом порядке, они, вероятно, понимали бы, что могила – не просто склад умерших; что могила – это место, где лежат останки, которые настолько являются тем человеком, который когда-то жил и который был дорог кому-то, что нельзя относиться к этим останкам, будто это вещество, которое можно выбросить». * * * Отснятый материал (фильм «Встреча») мы посмотрели вместе с моей подругой Таней в Лондоне. С Таней Чамберс нас связывала давняя дружба. В 1962 году мы вместе поступили в аспирантуру Ленинградского Института Театра, Музыки и Кинематографии. Я – на отделение кино, она – театра. С первой встречи мы сблизились и семь лет были неразлучны – общие взгляды, общие пристрастия. Начиналась «оттепель», и мы, хмельные от свободы, бегали по выставкам, театральным премьерам, доставали контрамарки в БДТ и потом до утра в компании таких же, как мы, спорили ночи напролет об увиденном. Уже ходили по рукам книги Солженицына, уже были встречи с поэтами, диспуты – голова шла кругом от пьянящей свободы… Мы обе не успевали написать диссертации и обе пошли работать. Таня – секретарем к Товстоногову, я – редактором на «Леннаучфильм». В 1969 году произошли два события в нашей жизни. Она вышла замуж за англичанина и уехала в Англию. Я – поступила на Высшие Режиссерские курсы. Если бы не Таня Чамберс, я никогда не оказалась бы в Лондоне и не встретила бы Владыку Антония. …Я показала снятый материал Тане. Не знаю, что ее больше поразило: сам Владыка Антоний или его беседа, только она была потрясена увиденным: – Ты должна снять фильм о нем! – сказала она твердо. – Я?! – Эта мысль не приходила мне в голову ни разу. – Да, ты! – Он же монах, его никто еще не снимал, понимаешь ли ты, что он Митрополит, правящий иерарх Русской Православной Церкви в Англии! Ты соображаешь, что ты говоришь? – Ты должна снять о нем фильм! Таня вбивала эту мысль в мою голову, пока она не поселилась там. Я знала, как старцы, монахи относятся к съемкам. У меня уже был печальный опыт таких съемок. Году в 1988 году мы снимали эпизод в Псково-Печерском монастыре для фильма «Крепость неодолимая». Оператор, человек тогда еще не воцерковленный, не испросив благословения, ринулся снимать отца Иоанна Крестьянкина. Шел водосвятный молебен у источника. В центре стоял отец Иоанн. Вся площадь была заполнена молящимися. И тогда оператор поднялся по лестнице, чтобы сверху снять старца. Он пристроил камеру, и тут я увидела, как о. Иоанн поднял довольно большой крест перед своим лицом, словно прикрываясь им. В следующее мгновение оператор скатился по лестнице и пробрался ко мне с выражением отчаяния на лице. – У меня камера сломалась! Ничего не снял! – А ты благословения спросил? Вот ничего и не вышло. Ничего и не могло выйти! Другой случай произошел в 1989 году, в мой первый приезд в Лондон. С превеликим трудом и приключениями я добралась до монастыря старца Софрония Сахарова. (История этой поездки заслуживает отдельного рассказа, но не сейчас. Скажу только, что благодаря звонку Владыки Антония нас ждали и принимали с особым вниманием.) После монастырской трапезы о. Софроний пригласил меня для беседы в свою келью, точнее в домик, где он жил. Был май, цвели яблони, мне казалось, что я в раю. По дорожке медленно шел старец Софроний, опираясь на две палочки. Его сопровождал келейник. Я опередила его, достала фотоаппарат и начала снимать, После первого щелчка затвора он улыбнулся, после второго сказал: «Хватит». Я не останавливалась. Тогда он резким движением выкинул вперед руку с палкой и почти выкрикнул: «Хватит, я сказал!» Я нажала на затвор фотоаппарата, но ничего не произошло. Фотоаппарат не работал! В это время о. Софроний проходил мимо меня, и боковым зрением я увидела на его лице лукавую улыбку. Отец Софроний с келейником удалились и фотоаппарат заработал вновь, так и работает до сих пор. И после этого Таня предлагает мне снять фильм о Владыке Антонии! Нет, и мысли такой нельзя допускать! Но мысль эта уже поселилась во мне… И однажды, собравшись с духом, я начала разговор с Владыкой Антонием. Я осторожно предложила снять фильм – нет, нет, не о нем, – о его детище – Сурожской Епархии. Он откликнулся сразу: «Очень хорошо, о Епархии, о людях Епархии! Я вам дам адреса наших приходов, они разбросаны по всей Англии, вы познакомитесь с замечательными священниками, англичанами, принявшими православие». Он вдохновился и я, осмелев, продолжала: «Но нельзя снимать фильм о Епархии, не сняв главу ее, то есть, Вас. Может быть, Вы тоже дадите интервью?» Он отмахнулся от меня: «Там посмотрим…» – Благословляете? И Владыка Антоний благословил… * * * Уже давно шла перестройка. Уже давно никто не кричал «Я вам покажу последнего попа!» Уже прошло время, когда мне не хотели выдавать диплом на Высших Режиссерских курсах за то, что я сняла в фильме храмы, купола, колокольни и кресты, не зная о распоряжении Брежнева вырезать все это даже из старых фильмов. Но пробить в Главке заявку на фильм о церковном иерархе, да еще живущем в Англии, было непросто. Мне было поставлено всего лишь одно условие для утверждения заявки и, значит, финансирования фильма, Патриарх Алексий II должен был обратиться письменно с просьбой разрешить съемки к Армену Николаевичу Медведеву, тогда – главе Кинокомитета СССР. Не буду рассказывать, каким образом я получила такое письмо. За это взялась Алена Майданович, с которой я к тому времени познакомилась. Я до сих пор не знаю, как это ей удалось. Но письмо это (ксерокопия, конечно) до сих пор хранится у меня. Во оно: «Председателю Кинокомитета России Медведеву Армену Николаевичу. Уважаемый Армен Николаевич! Прошу Вас оказать содействие Петербургской киностудии «Леннаучфильм» в создании документального фильма о жизни Сурожской епархии Русской Православной Церкви и ее епископе – митрополите Антонии (Блуме), известном во всем мире православном проповеднике и архипастыре. Сурожская епархия расположена в Британии; сама епархия и Британское Благотворительное Общество Святого Григория (отделения в Петербурге) готовы организовать и обеспечить съемочной группе необходимые для работы условия на срок до четырех недель. Указанное время обусловлено, главным образом, возрастом и здоровьем митрополита Антония, а также тем, что съемки надо будет вести в различных городах. Учитывая это, прошу вас пойти навстречу пожеланию как английской стороны, так и съемочной группы, и оказать содействие в проведении съемочного периода, в случае необходимости до четырех недель.     С уважением, Патриарх Московский и всея Руси»     И красивая подпись Алексия II. Письмо Патриарха Алексия II председателю кинокомитета России А. И. Медведеву Нам разрешили поездку – на пять дней. Но тут пришло письмо из Лондона, от Митрополита Антония. Русская православная Церковь 67 ENNISMORE GARDENES Лондон SW 71NH Приглашение Дорогая миссис Матвеева, мне доставляет удовольствие послать Вам приглашение приехать вместе с Вашей (телевизионной) съемочной группой в Англию (с заданием) для того, чтобы снять фильм о жизни Русской православной епархии (Московского Патриархата). Мы не в состоянии оплатить Ваш проезд в Англию и обратно, но мы можем предоставить Вам и членам съемочной группы проживание вместе с прихожанами нашей церкви (у прихожан нашей церкви). С моими наилучшими пожеланиями и с надеждой снова увидеть Вас,     Преданный Вам,     Антоний     Митрополит Сурожский,     Глава Русской православной церкви Великобритании.     Лондон, май 22, 1993 г. Это было сказочное предложение. Вместо пяти дней мы пробыли в Англии пять недель. Мы собрались ехать в Англию со старой кинокамерой и без единого метра пленки; отечественная пленка того времени была стопроцентно бракованной. Мы решили сложить все свои командировочные деньги и купить там, в Англии, немножко качественной пленки. Мы понимали, что хорошо бы еще купить видеокамеру, но это для нас было невозможно. Но кто-то где-то сказал, что нам нужна видеокамера, и за день до отлета мне позвонил совершенно незнакомый человек. Он спросил: «Вы едете снимать Владыку Антония и вам нужна видеокамера?» Я ответила: «Нужна». Он сказал: «Мы вам дадим видеокамеру». – «На каких условиях?» – «Ни на каких. Ради Владыки…» С того дня началась цепь невероятных событий, удивительных встреч, поразительных везений, непредвиденных совпадений, которые все вместе привели к тому, что мы сняли фильм «Встреча» несмотря на все возникавшие трудности. Было трудно, ведь нас было только двое: я и оператор Виктор Петров. Не на что было нанять транспорт, и мы на себе ли тяжелую аппаратуру. Иногда, оставляя ее прямо на тротуаре, уходили в сторону, чтобы выбрать точку съемок. Возвращаясь, мы видели полицейского, стоявшего у наших кофров. «Это ваше?» – спрашивал он. – «Да», – кивали мы. «Sorry», – произносил полицейский и уходил. Вот так. Ни «предъявите документы», ни «чем вы тут занимаетесь?» – ни-че-го! Как-то, уже вернувшись в Петербург, мы смотрели отснятый материал и Виктор спросил у меня: «Что ты вспоминаешь, глядя на эти кадры?» А на экране стая голубей садилась на Трафальгарскую площадь, солнце дробилось в брызгах фонтана, молодежь сидела прямо на ступенях. Я вспомнила этот день: «Очень болели ноги и хотелось есть». «Да брось ты, это все забудется. А материал – вот он!» – закричал Виктор, – мы сняли Лондон, мы сняли Владыку Антония, мы сделали это!» Мы действительно привезли двадцать один час отснятого материала, и было совсем не важно, какой ценой он нам достался. Сурожский приход не сразу принял нас. К нам присматривались – что это за птицы прилетели из России? Из России, в которой происходило непонятно что. Мне нужны были интервью с прихожанами. У меня был уже достаточный опыт работы в кино, и я знала, что без долгого сближения, без чаепитий, разговоров, совместной работы, общей молитвы хорошего интервью не снять. Никто не откроется до донышка и не выплеснет то прикровенное, что не выразить авторским комментарием. Интервью в документальном фильме важнее дикторского текста. У каждого человека бывают минуты гениальности, и тогда он в слове может выразить полет души, стать голосом Бога. Но надо стать очень близким этому человеку, чтобы услышать его, не упустить мгновение. Староста прихода Анна Гаррет пригласила нас в гости. Нас поили чаем и показывали альбом с фотографиями. Она была ровесницей Владыки Антония и мы увидели фотографии, где они, подростками, были в лагерях скаутов. Лет двенадцати-четырнадцати мальчики и девочки, снятые группами, темный низ, светлый верх, все в галстуках, на черно-белой фотографии не видно, что они синие. Очень похожи на пионеров. Только скауты, только во Франции – дети русских эмигрантов. Будущий Владыка Антоний – Андрей Блум – всегда был старшим пионервожатым, простите командиром отряда «Витязей»! Так у нас появились первые фотографии Владыки Антония. Я уговорила Анну Гаррет отдать их мне на время, чтобы переснять на студии. В следующий приезд я их вернула. По понедельникам некоторые прихожане – мужчины и женщины – приходили в храм для уборки. Все обязанности были давно распределены: одни чистили подсвечники, другие мыли и натирали пол, третьи работали в саду. Я тоже стала приходить по понедельникам. Мне доверяли самую простую работу – мыть каменный пол в коридоре. И почти всякий раз в разгар работы выходил Владыка Антоний – в стареньком подряснике, перетянутом солдатским ремнем, в легких сандалиях, он перекидывался то с одним, то с другим двумя-тремя словами. Потом все вместе пили чай с тем, что принесли из дома. Иногда Владыка присоединялся к нам. Как я уже сказала, он жил при храме, за алтарем. Квартира, собственное жилье, появилась поздно, и он любил повторять: «Живу, как у Христа за пазухой». Ближе ко входу в его жилье стоял стул, на который складывали почту для Владыки. Всякий мог положить туда письмо, записку или книгу – подарок из России. Часто стеклянные банки с едой. У Владыки не было ни келейника, ни секретаря, ни повара. Ел он один раз в день и был неприхотлив в еде. Осмелев, я тоже как-то принесла тушеные овощи и поставила под дверь. Дважды в месяц, по четвергам, в семь часов вечера Владыка Антоний вел свои знаменитые беседы с прихожанами. Один-два маленьких магнитофона ставили перед ним на стол. Позднее, когда появились любительские видеокамеры, прибавились штативы в проходе между стульями. Перед столом стояло старое резное деревянное кресло, принесенное из алтаря. Он ставил на него маленький портфель и поворачивался лицом к алтарю. Семья Блумов: мама, Андрей и бабушка. Париж, конец 20-х гг. В отряде «Витязей». Крайний справа Андрей Блум. Франция, 1937 г. В отряде «Витязей». Франция, 1939 г. Командир отряда в детском летнем лагере. Франция, 1939 г. Англия, 1948 г. Стоят – о. Г. Флоровский, В. Н. Лосский, сидит – А. Блум. * * * Он молится – медленно, с остановками, словно прислушиваясь к тому, что сказал. Он произносил слово и замолкал. А слово оставалось, не исчезало, оно словно обретало плоть, становилось ощутимо. Молитву он произносил словно впервые, прислушиваясь, внимая тайному смыслу слова, и смысл этот в молчании становился явным. Эти глубокие паузы между словами, между строками, исторгали нас, пришедших с улицы, из шума, из суеты и переносили в Мир иной, где время течет по-иному, слова редки и цена им иная. Тайный смысл слова обнажался, становился явным. Его низкий голос звучал под огромными сводами храма, отражаясь от купола над алтарем, к которому он стоял лицом. И казалось, что оттуда, из-за алтарной преграды, слово произносил сам Господь. Затем он поворачивается к нам, достает из портфеля свой магнитофон и часы, заводит их, ставит перед собой. Все это происходит в глубокой тишине, в молчании, когда люди ждут Чуда. Тут наступает страшный для меня момент. Я должна нарушить тишину. Я встаю и делаю несколько шагов – мне нужно прикрепить на его одежду микрофон-«петличку». Я шепчу: «Простите, Владыка, это нужно для России. Там все ждут Вашего слова». И потом, всякий раз, как я закрепляла микрофон на его груди, он, обращаясь к прихожанам, говорил: «Простите, пожалуйста, это для России». И непонятно было, шутит он или нет. Он садится, закрывает лицо руками и минуту молчит. Камера включена, микрофон работает. Он пишет тишину. Затем Владыка начинает: «Я сегодня приступаю к беседе о Божией Матери не только с трепетом, но и страхом. Как страшно приблизиться к такой святыне с таким чувством, что даже думать о Божией Матери, говорить о Ней так дерзновенно, что я собой как бы не могу показать глубокое мое непонимание Ее чистоты, Ее святости. И, однако, я считаю, что надо сказать о Ней, чтобы поглубже, яснее всем нам понять все, что мы способны понять о Божией Матери. Я с вами стараюсь поделиться тем, что за многие-многие годы сложилось у меня в сердце, в уме, в надежде, что то, что я скажу, разбудит в вас ваш собственный опыт, который, может быть, превосходит мой бесконечно и чистотой, и святостью, и глубиной понимания. И поэтому помолитесь о том, чтобы не осудил меня Господь за то, что я смею говорить о Пречистой Его Матери». Я не могу передать словами, как действовал на нас его голос. К счастью, в одной из бесед я нашла его собственное рассуждение о голосе: «…Вы наверное, знаете, как изменчив голос человеческий, как он может быть сух и мертв, какой он может быть ласковый, какой он может быть глубокий, и т. д. И вот, когда святые говорили, в их голосе люди слышали такие глубины, которые они не могли выразить своими словами… Звук, как таковой, может донести до нас какое-то сложное сознание, которого у нас, может быть, и не было. Знаете, есть стихотворение одно, я не помню, чье, но оно сейчас пришло мне на ум: «Поздний колокол, звучащий Над равниною большою, Прогреми над сердцем спящим, Над коснеющей душою. Звуком долгим, похоронным, Всепрощающе прощальным, Пронесет над сердцем сонным Безнадежно беспечальным! Может быть, оно проснется И стряхнет с себя забвенье И быть может, содрогнется На мгновенье, на мгновенье!..» Молитва перед беседой Благословение после беседы На русские беседы приходили и англичане. При этом она практически не знают русского языка. Я спрашиваю: «Почему вы приходите?» – «Голос, – отвечают, – хотя бы услышать его голос», – такая сила убеждения у Владыки. Его беседы, проповеди – только на Евангельские темы. Но рассказывает он так, словно был современником Христа. Его взгляд обращен внутрь. Он не смотрит на слушателей, а словно прислушивается к тому, что в нем происходит. Он видит что-то, что старается передать нам: «.. Три креста, на среднем – распятый Христос; Сын Божий, распятый как сын человеческий. По правую, по левую руку – разбойники, один, который каким-то чутьем уловил, что рядом с ними распят Некто, Который не подобен ему, Который чист, Который свят, и к Которому он обратился с мольбой о том, чтобы Он его спас. И другой разбойник, который еще был слеп, страдания которого, ужас которого перед смертью не дали ему, как это страшно сказать, заметить Кто с ним распят… А вокруг у подножия – воины, которые распинали преступников, и толпа, страшная толпа, которая пришла посмотреть, как умирают люди… Божия Матерь стоит в этой страшной толпе, шумной, взволнованной. А у самого подножия Креста – совершенная тишина, безмолвного, внутреннего молчания Божией Матери и ученика, который по любви соумирает со своим Спасителем и Учителем и Матери, Которая Своего Сына в единстве воли, исполняя то, для чего Она Его родила благодатью Святого Духа, Его отдает на смерть… И мы все, слушающие, словно стоим там, в этой толпе, а Он умирает на наших глазах, Он, отдавший жизнь за нас… …и Его снимают со креста и Божия Матерь снова берет Его в объятия, Он снова лежит у Нее на коленях, как лежал младенцем, предназначенным смерти». * * * Как-то в запасниках Третьяковской Галереи я увидела редкую икону Божией Матери. Склонив голову, Богородица держит на руках Сына Своего. Видна только голова Христа и Его плечи. Она словно укачивает Его, как укачивают на руках засыпающего младенца. Сон – смерть соединяются в этой иконе. Мучения закончились, Он умер, заснул, Его можно баюкать, как когда-то маленького. Вот в этой иконе была та «совершенная тишина… внутреннего молчания Божией Матери». Его беседы, его проповеди возвращают Евангелие не как литературный памятник, а как живое, реальное слово Божие, которое звучит среди нас. * * * Я помню, как в Лондон приехала большая группа православных паломников из Германии, из Дортмунда. Они заполнили самую большую комнату в приходском доме, где обычно устраивались чаепития после литургии, и ждали Владыку Антония. Стульев не хватало. Кто стоял, кто-то сидел на полу, двери в коридор были распахнуты, и там тоже стояли люди. В церковной библиотеке Владыка Антоний с группой прихожанок. Справа от него – В. И. Матвеева С паломниками из Дортмунда Проповедь в лондонском храме Начав серьезный разговор о молитве, он вдруг перешел на юмористический рассказ из своей жизни: «Когда мы молимся и читаем молитву того или другого святого, мы должны перед собой ставить вопрос: могу ли я это сказать честно от себя самого? Если не могу, я Богу должен это объяснить. И тут я вам дам один пример, позорный для меня. В нем есть комичность, но и сущность тоже печальная. Когда мы с бабушкой и мамой жили в церковном доме, не здесь, завелись у нас отряды мышей. Как от них отделаться? Мышеловок мы ставить не хотели, потому что мы мышей жалели, а разбросать яд не хотели, потому что бабушка увидит (ей тогда было 93 года) кусочек хлеба и съест. А что с ней будет, я не знаю. И вдруг я вспомнил, что в Большом Требнике есть такая не молитва, а заклинание, что ли, одного из древних святых, обращенное ко всем зверям, которые мешают жить, в общем, начиная со львов и кончая клопами. Это целых две страницы отдельных имен: львы, тигры и т. д. Я подумал: «А что, если, например, я эту молитву прочту?» Но я ничуть не верил, что это будет иметь хоть какой-нибудь результат. Что же мне делать? Я тогда взял книгу, обратился ко святому и говорю: «Вот что. Когда ты это заклинание или молитву писал, ты верил, что она будет тебе действенна, я не верю, но мышь, может быть, верит. Я поэтому эту молитву прочту ей вслух, без всякой веры, а ты мою молитву без веры принеси к Богу. Таким образом, вера мыши и твоя вера в молитве, может быть, что-нибудь и сделают». Я сел на кровать, положил книгу на колени, надел епитрахиль и жду. Из камина вышла мышь. Я ей говорю: «Сядь и слушай!» Она села, сидит, усами движет, глядит на меня. Я ее перекрестил и говорю: «Теперь слушай, что я тебе прочту». Я прочел это заклинание (кажется, святого Евстафия, но я боюсь соврать). Она сидела и слушала. Когда я кончил, я ее перекрестил и сказал: «Теперь иди и скажи всем другим». Она опустилась на четвереньки, исчезла, и с ней исчезли все мыши. Вот вам пример того, что даже, когда у тебя никакой веры нет, ты можешь обратиться к святому, который эту молитву составил с верой иногда из глубин такого опыта крестоношения и ужаса и попросить: «Ты помолись своей верой, я верю тебе, хотя не верю нутром своим в то, что здесь сказано». Стоя за камерой, я снимала эту встречу. Паломники смеялись, лица были радостные, люди готовы были слушать Владыку Антония без конца. А он начинает говорить серьезно, и радостное возбуждение сменяется напряженным вниманием: «Знаете, когда вы становитесь на молитву, мне всегда хочется сказать людям: «Не начинайте с того, чтобы открыть молитвенник и вычитывать, что святые до вас опытно знали. Встаньте скажите: «Господи, как изумительно и дивно: я – ничто, Ты – все, и я могу встать перед Тобой и знать, что Ты тут, что Ты меня видишь, что Ты меня слышишь, что я для Тебя реален, что Ты из меня из небытия привел, что Ты стал Человеком меня ради, что Ты умер за меня, что вот такова Твоя любовь ко мне. Я могу спокойно перед Тобой стоять и радоваться, радоваться этому и знать, что более изумительно еще, что Ты рад тому, что я к тебе пришел». В зале напряженная тишина. Все, что он сказал теперь, надо вместить в свое сердце, запомнить, понять, сможешь ли ты так обратиться к Богу, чтобы Он услышал тебя… * * * Темы личных бесед я всегда выбирала сама. Заранее обзванивала своих друзей, спрашивала у священников, что они хотели бы услышать от Владыки Антония. Так рождался список тем – вопросов, которые я отдавала ему заранее – он просил об этом. У меня сохранились черновики моих записок с просьбой о встрече. Обычно я клала их на «почтовый стул» у входа в его жилище. Вот одна из них: «…мне хочется встретиться с Вами еще раз, если у Вас будут силы, желание, время. Уже после моего отъезда будет епархиальная конференция. У меня в руках программа конференции с Вашим докладом «Где мы ошиблись?» Мне плакать хочется от того, что я не услышу этого. Можно ли поговорить об этом на съемке до конференции? Тогда вопрос о миссионерстве можно перечеркнуть и забыть, а вопрос «что такое обновление Церкви» отодвинуть на второе место и говорить об этом только, если будут силы. Для встречи остаются: вторая половина вторника и среда. Четверг – Ваша общая беседа с приходом, в пятницу надо собирать чемодан – в субботу – самолет, но в крайнем случае, можно и в пятницу. Простите, что я пишу о нашей встрече, как о деле решенном. Если Вы не сможете – никаких обид. Благословите, Владыко!» Владыка Антоний и В. Матвеева В книжной лавке лондонского собора «Тринадцатый апостол» В 90-е годы на «Леннаучфильме» не было никакой работы, и я практически каждую зиму уезжала в Лондон – на два-три месяца. Первое, что спрашивал Владыка при встрече – надолго ли приехала. «Надолго, надолго», – отвечала я. «Тогда немножко подождите, тут человек приехал на три дня, ему очень надо поговорить». И я ждала. Зимой он часто болел и тогда, при встрече, просил потерпеть, потому что «нет дыхания», не хватает, болел воспалением легких. Очень слаб. И я ждала. Однажды Ирина фон Шлиппе подошла ко мне в церкви и сказала, что Владыка «киснет», сомневается в себе, думает, что в России его трудов не знают, что никому он там не нужен. – Поговори с ним. Нам, здешним, он не поверит, а ты из России, тебе поверит, – сказала она. У всех бывают такие минуты слабости. С одной стороны, эта его минутная слабость, такая же, как бывает у всех нас, сделала его еще понятнее, ближе, не только не уменьшила уважения к нему, но наоборот, коснулась таких струн в душе, которые отозвались жалостью, то есть, любовью. С другой стороны, думала я, кто я такая и смогу ли как-то изменить его настроение? Я решила написать ему. Со всей горячностью и убежденностью я написала, что Россия знает его, что православные радио Москвы и Петербурга передают его беседы, и люди узнают его голос, ждут его выступлений, что в церковных лавках продаются его книги, что наш фильм «Встреча» и первые записанные беседы уже пошли по стране. Это была правда, я ничего не придумала. Но мне казалось, что этого мало, что я не убедила его. Я писала: «Как IV век у всех ассоциируется с Иоанном Златоустом, так XX век будет ассоциироваться с Антонием Сурожским. У нас в России мы считаем Вас человеком века, тринадцатым апостолом…» Вот пишу и не знаю, правильно ли я делаю, что написала об этом. Как всегда, письмо это я положила на стул возле его дверей. В понедельник, во время уборки храма, он вышел к нам. Было видно, что он еще не оправился от болезни, шел медленно, через силу. Он направлялся ко мне и не дойдя нескольких шагов заговорил: – Валя, как Вы меня огорчили! – в словах была боль, что я испугалась. – Чем, Владыка? Он повернулся и пошел в дальний конец храма, словно приглашая идти за ним. А на ходу все повторял: «Как Вы меня огорчили…» У меня ноги стали ватными, и я плелась за ним, чувствуя, что произошло что-то ужасное. Наконец, он остановился, повернулся ко мне и отчетливо произнес: – Тринадцатый апостол был Иуда! – Нет, нет, – запротестовала я, – их всего было двенадцать. Иуда повесился, а позже появился Павел! – пыталась я протестовать. Но он убежденно повторил: – Тринадцатый апостол был Иуда! Это был мой позор, а главное – провал всей затеи поддержать его в трудную минуту сомнений в себе, в своей деятельности, в своем служении. И у великих людей бывают минуты слабости. Я все испортила. Простит ли он меня? «Сломалась камера» Несколько раз в храме ко мне подходила хрупкая на вид женщина и спрашивала, не нужна ли мне помощь, если вдруг с камерой что-то случится. Я отмахивалась от нее. Она подходила снова и говорила, что ее муж хорошо разбирается в технике и готов помочь… «Да не нужна мне никакая помощь!» Бог гордых наказывает, но понимаем мы это слишком поздно. Однажды Лена, так звали хрупкую женщину, спросила, правда ли, что я из Ленинграда. – Правда. – А Вы на «Леннаучфильме» работаете? – Да. – Так может, Вы Мишу Игнатова знаете, режиссера? – Миша Игнатов – мой друг. – А может, Вы и фильм его смотрели – «День в семье Никитиных»? Я не просто смотрела этот фильм, я была на нем вторым редактором, редактором-дублером, замещая уехавшего куда-то Валю Дёмина. Тут Лена обернулась и крикнула кому-то: – Леша, иди сюда скорее! Подошел высокий черноволосый парень и встал передо мной: «Познакомьтесь, это Леша, мой муж, старший сын в семье Никитиных!» Фильм «День в семье Никитиных» вышел в 1969 году и наделал много шума. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/valentina-matveeva/apostol-lubvi-vospominaniya-o-mitropolite-antonii-surozhskom-i-drugie/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Написано в 2001 г.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.