У волка не отнять звериных прав, И ласки, и угрозы - всё напрасно. Он, рвенье укротителей поправ, Не тушит гнева глаз янтарно-красных И не смиряет гордый нрав. Меня пленяет в рыцарях лесов Всего сильнее то, быть может, Что на угодливых домашних псов Они нисколько не похожи, Хотя пошли и от одних отцов.

Поэт

Автор:
Тип:Книга
Цена:99.00 руб.
Издательство: Самиздат
Год издания: 2013
Язык: Русский
Просмотры: 49
Скачать ознакомительный фрагмент
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 99.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Поэт Валентин Петрович Катаев Действие происходит в 1918-1919 годы в Одессе. Невзирая на военную обстановку в городе, группа провинциальных поэтов – прототип реально существовавшего в то время в Одессе литературного кружка "Зеленая лампа", собираются по вечерам, чтобы поговорить о поэзии и почитать стихи. Валентин Петрович Катаев Поэт [битая ссылка] ebooks@prospekt.org Поэт Концертный зал консерватории в одном из больших южных городов на Черном море. 1918–1919 годы. Эстрада обставлена с претензией, в виде некоего салона. Кресла, кушетка, диван, рояль. Посредине – небольшой бамбуковый столик, покрытый бархатной скатертью, лампа. В «салоне» в напряженно небрежных позах разместились провинциальные поэты. На столике декоративно брошена большая афиша: «Вечер поэтов». В числе поэтов Тарасов, рядом с ним Орловский, Арчибальд Гуральник, студент в обдрипанных штанах и многие другие. За роялем пианист, который аккомпанирует выступающей поэтессе. Поэтесса стоит у рампы и жеманно читает свои стихи. Это мелодекламация. Публики в зале довольно много. Поэтесса. Мне снился сон, что я маркиза И что виконт в меня влюблен. Мои малейшие капризы Всегда готов исполнить он. Он о любви твердит послушно — В камзоле, в белом парике, — А я внимаю равнодушно И думаю… о пастушке. Ах, почему я не пастушка, Ах, почему мы не вдвоем… И горько вздрагивает мушка Над маленьким пунцовым ртом. Публика аплодирует. Поэтесса и аккомпаниатор жеманно раскланиваются. Поэтесса идет на свое место и томно, с плохо скрытым торжеством, опускается на козетку. На эстраду выходит Аметистов – устроитель вечера, он же конферансье. Чрезвычайно развязен. Аметистов. Сейчас выступит поэт Арчибальд Гуральник! Слабые аплодисменты. С кресла встает Арчибальд Гуральник и идет к рампе. Это довольно известный в городе провизор, владелец небольшой аптеки – Арон Гуральник. Арчибальд – это его псевдоним. На нем зловещий фрак. Кривое пенсне на черной ленте, заложенной за ухо, еле держится на потном, деревянном носу. У Арчибальда Гуральника вид высокомерный и несколько безумный. Говорит он с завыванием и необыкновенно назидательно. Гуральник. Я вам сейчас прочту небольшое стихотворение из цикла «Глаза сатаны» под названьем «Бокал с ядом». (Откашливается.) Тарасов(наклоняясь к Орловскому). Ну, мы сейчас хлебнем горя. Орловский. Когда провизор пишет стихи, это кошмар. Гуральник. Я не мудрец, не гений, не философ, Не Спенсер я, не Гегель, не Сократ. Не занимаюсь я решением вопросов И потому мудрее их стократ. Среди поэтов оживление, кто-то тихонько хихикает. (Строго оглянувшись.) В моей руке бокал цианистого кали, И прямо надо мной – божественная твердь. Хотя я страшный яд держу в моем бокале, Я никогда не славословлю смерть. Я славословлю жизнь! Я славословлю женщин! Пьянящий поцелуй вакханки молодой… В публике, в первом ряду, сидят жена Гуральника и взрослая дочь. Они очень переживают выступление главы семьи. Мадам Гуральник. Арон, ты торопишься, как на пожар. Не так быстро. Дочь. Папа, не волнуйся. Гуральник(делает великолепный жест ладонью вниз). Не беспокойтесь! …Пьянящий поцелуй вакханки молодой… В этот миг на улице раздается несколько винтовочных выстрелов. Небольшой фрагмент уличного боя. Шальная пуля разбивает верхнее стекло высокого консерваторского окна. Падают треугольные осколки. Штукатурка сыплется с карниза на фрак Гуральника. В публике тревога. Но Гуральник величественно опускает руку ладонью вниз и водворяет спокойствие. Не беспокойтесь. Это стреляют на Малой Арнаутской. (Продолжает декламировать.) …Пьянящий поцелуй вакханки молодой… В зале и на эстраде хихикают. Гуральник строго смотрит на публику через пенсне. Внутри кассы Аметистов и кассирша в каракулевом саке. Кассирша укладывает деньги в переносную несгораемую кассу-шкатулку. Аметистов. Сколько в кассе? Кассирша. Триста восемьдесят миллионов пятьсот девяносто шесть тысяч с копейками. Аметистов (потирая руки). Фантастика. В городе переворот, а публика идет. Никуда не идет, а к нам идет! Кассирша. Поэзия. (Презрительно пожимает плечами.) Аметистов. Дай бог ей здоровья. Запирайте кассу. Возле запертой двери в зал. Аметистов подходит к двери и приоткрывает ее. Смотрит в зал. Видит: на эстраде студент в обдрипанных штанах. Студент(декламирует нараспев в духе Северянина): Я с гривуазной куртизанкой на фешенебельной машине Люблю лететь по Ришельевской пить кюрасо на Ланжерон… Аметистов(с отвращением, закрывая дверь). А рубленые котлеты ты не любишь? Тьфу! Голодранец. Аметистов идет по коридору. Эстрада. Выступает Орловский. Орловский. Еще пожар на гребнях крыш Бушует при народных кликах, Еще безумствует Париж И носит головы на пиках, А уж, подняв лицо от карт, В окно своей мансарды тесной На толпы смотрит Бонапарт — Поручик, миру не известный. С улыбкой жесткой на лице Он, силой внутреннего взора, Проводит отблеск термидора На императорском венце. Публика холодно похлопывает. Орловский с презрительной улыбкой идет на свое место и садится рядом с Тарасовым. На улице два выстрела. Орловский(Тарасову). Ну? Стоит им читать? Что они понимают в настоящих стихах? Тарасов. А по-моему, Сережа, твои стихи им понравились. Орловский. Ты думаешь? Тарасов. Безусловно. Орловский. А тебе? Публика начинает нетерпеливо стучать ногами и аплодировать. Голоса. Тарасова! Тарасова! На эстраду из-за кулис выходит Аметистов и сзади наклоняется к Тарасову. Аметистов. Сейчас я тебя выпущу. Тарасов. А дублоны? Аметистов. Будут. Тарасов. Я их не вижу. Аметистов. Можешь мне поверить. Еще не подсчитали кассу. Как только подсчитают, сейчас же получишь. Аплодисменты усиливаются. Крики: «Тарасова!» Публика нервничает. Я тебя умоляю. Иди. Тарасов. Пистоли! Пезеты! Рупии! Аметистов. Клянусь матерью. Святой истинный крест. Тарасов. Но имей в виду, Аметистов! Аметистов. Конечно. (Идет к рампе, объявляет.) Сейчас выступит поэт (делает паузу) Николай Тарасов. Взрыв аплодисментов. Тарасов встает. Поэты тоже хлопают. Аметистов воровато уходит на цыпочках за кулисы. Орловский. Видишь, как тебя любят. Что ты будешь читать? Тарасов(похлопывая себя по карману). Я тебе еще не читал. Новенькое. (Идет к рампе.) Голоса из публики. Тарасов, «Зимнюю ночь»! «Рыбаков»! «Фальстафа»! «Сказку»! Тарасов. Зачем? У меня есть новое. Только что написал. Сейчас попробуем. (Вынимает из кармана клеенчатую общую тетрадь, на которой выскоблены якоря, сердца, инициалы – типичная гимназическая общая старенькая тетрадь. Похлопывает по ней ладонью.) Еще горяченькие. Только что из духовки. (Читает.) «Море». (Задумывается.) А может быть, и не «Море». Еще не знаю. Одним словом: Посмотри, как по заливу Крепкий ветер волны пенит, Свищет в мачтах, треплет вымпел, Брызги свежие несет. Посмотри, как круглый парус, Голубого ветра полный, Плоскодонную шаланду В море яростное мчит! Гуральник(наклоняясь к Орловскому). А? Это стихи! Это вещь! Орловский. Помолчите! Тарасов(продолжает, размахивая тетрадью). Скрылся берег. Только парус, Голубого ветра полный, Только волны, только небо, Только жемчуг за кормой. Хорошо в открытом море Среди синих брызг летучих, Среди чаек в сизых тучах, Между небом и водою Ветру с парусом вдвоем! Поэтесса(наклоняясь к студенту). Изумительно! Студент. Недурно. В это время отряд матросов и красногвардейцев занимает все входы и выходы. Среди них в одной двери – матрос Царев и Оля Данилова, в другой – солдат и т. д. Они слушают чтение. Их никто не замечает. Тарасов. Неужели ты не знаешь, Неужели ты не видишь, Неужели ты не хочешь Оглянуться и понять, Что в тумане тонет берег, Что вокруг бушуют волны, Вьются чайки в черных тучах, Крепнет ветер штормовой. Оля Данилова слушает в дверях, полуоткрыв рот. Неужели ты не видишь, Неужели ты не знаешь, Что моя душа, как парус, Переполнена тобой! Овация. И вдруг голос Царева. Царев. Здравствуйте. Тишина. Публика видит в дверях вооруженных. Пауза. (Поднимая маузер.) С места не сходить. Тихо. Что за собрание? Тарасов. Вечер поэтов. Царев. Какой политической организации? Тарасов. Никакой. Мы политикой не занимаемся. Царев. На! Собралось триста человек в одном помещении – и не занимаются политикой. Кому вы говорите! Чем же вы тогда занимаетесь? Гуральник(бурно вскакивая с места). Поэзией! Вы слышите: по-э-зи-ей! Мадам Гуральник. Замолчи, тебя не спрашивают. Дочь. Папа, не волнуйся. Гуральник. Не беспокойтесь. Солдат (он уже давно кипит). Да что ты с ними цацкаешься? (Поднимает винтовку, страшным голосом.) Какая ваша платформа, душа с вас вон?! Царев. Тихо! Оля Данилова показывает на афишу, наклеенную возле двери. Оля. У них вечер поэтов. Это бывает. Тарасов. Вот, вот. Именно вечер поэтов. Тонко подмечено. Можно продолжать? Оля. Ух, какой вы скорый!.. Тарасов(всматриваясь в Олю). Откуда ты, прелестное дитя? Оля. Кто? Я? Тарасов. Конечно. Какой сюрприз! Оля. А чего сюрприз? Тарасов. Я думал, вы – фурия революции, а вы – мадонна Мурильо! Оля(не совсем поняв, но с гневом). Сами вы Мурильо. Тарасов. Нет! Клянусь небом! Откуда вы взялись? Оля. С Малого Фонтана. Тарасов. Рыбачка? Оля(высокомерно). Гражданин, вас это не касается. Царев. Оружие есть? Тарасов. А как же. Имеется. Вот оно. (Вынимает карандаш и потрясает им над головой.) Оружие поэта. Карандаш. Графитный, граненый, как штык вороненый!.. Вокруг смех, аплодисменты. Царев. Брось дурака валять. Я спрашиваю: оружие есть? Объявляйте. А то найдем – расстреляем на месте. Ну? Публика в нерешительности переглядывается, выворачивает карманы. Голоса. Нет оружия. У меня нет. У меня нет. Тоже нет. Орловский(осторожно вынимает из кармана и кладет под стул маленький браунинг). Нет. Царев. Хорошо. По распоряжению губревкома вечер закрывается. Идите домой. Публика и поэты выходят из зала мимо Царева, Оли и солдата. Тарасов гордо держит перед собой карандаш. Царев смеется. Царев(Тарасову). Спрячьте свое оружие. Пригодится. Тарасов. Гран мерси. (Проходит.) Царев(оглядывая Орловского). Бывший офицер? Орловский. Прапорщик. Царев. Проходи. Орловский проходит. Публика и поэты спускаются по лестнице. Тарасов, студент, Гуральник бегут, обгоняя всех. Возле кассы. Тарасов, Гуральник, студент и другие поэты. Тарасов стучит в дверь кассы. Молчание. Колотит кулаками. Молчание. Открывает дверь. Заглядывает. Никого. На столике банка гуммиарабика и длинные ножницы. Тарасов оборачивается к поэтам. Тарасов. Так я и знал. Гуральник. Что? Унес кассу? Опять? Тарасов. Опять. Студент. Ах, падаль! Ах, сук-кин сын! Гуральник. А мой гонорар? Где мой гонорар?! Дочь. Папа, не волнуйся. Можно подумать, что мы не имеем на обед. Гуральник. «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать!» Я принципиально требую свой гонорар! Я не уйду отсюда без моего гонорара. Тарасов. Ну, так вам придется сюда переселиться вместе с вашей аптекой. До свидания, Гуральник. Гуральник. Спасибо за эстетическое наслажденье, доставленное вашими стихами. (Жмет ему руку.) Тарасов бежит в гардероб, где его ждет уже одетый Орловский. Тарасов. Опять Аметистов унес кассу и ни черта не заплатил. Сколько раз я давал себе честное слово не выступать, пока не получу денег. Ну, не мерзавец? Орловский. Мерзавец. Тарасов берет свое жиденькое, коротенькое пальтишко, одевается, наматывает шарф. К Тарасову подходит поэтесса в хорошенькой шубке. Ее держит под руку аккомпаниатор в бобровой шапке и бобровом воротнике. Поэтесса. Изумительно. Чеканно. Вдохновенно. Даже завидно. Спасибо, Тарасов. (Крепко, по-мужски встряхивает его руку.) Пойдемте, Базиль. (Уходит с аккомпаниатором.) Тарасова окружают окололитературные девицы и совсем юные поэты. Они протягивают ему альбомы. 1-я девица. Извините, что, не будучи знакомой… Пожалуйста… Тарасов, умоляю вас… хоть два слова… 2-я девица. Да, да. Пожалуйста. И мне. Вот здесь. Тарасов. Ой, нет, что вы! Я не умею. Я хочу спать. Попросите у Орловского. 1-я девица(вежливо Орловскому). Да, пожалуйста, и вы тоже. Орловский. Я в альбомы не пишу. Я не барышня. Орловский идет к выходу. Тарасов за ним. За Тарасовым поклонницы с альбомами. Они стонут: Голоса поклонниц. Тарасов, напишите! Пожалуйста! Напишите! Тарасов. В следующий раз, в следующий раз! Улица возле консерватории. Орловский под фонарем. Один. Подбегает Тарасов. Тарасов. Насилу отбился. Орловский. Пошли. Тарасов и Орловский идут по улице. Всюду следы недавнего боя: то согнутый фонарный столб, то убитая лошадь, то простреленная штора магазина, иногда под ногами хрустит битое стекло. Изредка проходит красногвардейский патруль. Сухая, холодная лунная ночь. Маленькая резкая и яркая луна. Четкие тени. Голубые стены домов. Шаги звенят, как по чугуну. Панорама прохода Орловского и Тарасова по городу. Орловский. Между прочим, как это ни странно, но, говорят, Лермонтов не имел успеха у женщин. Вообще не имел успеха в свете. Тарасов. Наоборот. Колоссальный. Орловский. Это так раньше думали. А теперь найдены новые материалы. Оказывается, совершенно не имел успеха. По-моему, он был выше своего времени. Тарасов. Безусловно. Над чем ты сейчас работаешь? Орловский. Пишу цикл о французской революции. То, что я сегодня читал, это начало. Тебе понравилось? Только честно. Тарасов. Откровенно говоря, не очень. Орловский. Спасибо за откровенность. Что же тебе не нравится? Тарасов. Стихи нравятся. Термидор не нравится. Орловский. Я влюблен во французскую революцию. А ты? Тарасов. И я влюблен. Только ты влюблен в ее конец, а я в ее начало. Орловский. Это остроумно. Ты всегда был остроумный мальчик. Осторожно, не зацепись за проволоку. Тарасов. Спасибо. Орловский. Посбивали провода, покалечили фонари… Тьфу, мерзость! А ну-ка, что это такое? Орловский и Тарасов подходят к стене, где наклеены воззвания и декреты. Тарасов(читает). «Мир хижинам, война дворцам». Орловский. Мир хижинам, война дворцам… Чистейший четырехстопный ямб. Пэонизированный. Орловский и Тарасов доходят до перекрестка и останавливаются. Орловский. Тебе куда? Тарасов. Налево. Орловский. А мне направо. Тарасов. До свидания. Орловский. Лермонтов был выше своего времени. Прощай. Расходятся. Тарасов идет городом. Проезжает грузовик с вооруженными матросами. Тарасов идет вдоль моря по совершенно пустынному бульвару. Останавливается. Слышатся мерные вздохи прибоя. Над морем светает. Тарасов(бормочет). Неужели ты не знаешь, Неужели ты не видишь, Неужели ты не хочешь Оглянуться и понять? Тарасов идет через грязный двор дома в рабочем предместье. Мусорный ящик. Железная пожарная лестница. Покосившиеся дровяные саран. В полном смысле слова трущоба. Тарасов спускается в подвал. Темно. Он зажигает спичку. Обитая рваным войлоком и клеенкой дверь. Тарасов открывает осторожно дверь и входит на цыпочках. Это его «квартира». Он боится разбудить мать. Каморка Тарасова. На столе коптит маленькая керосиновая лампочка с рефлектором. Она освещает швейную машину и пожилую усталую женщину с наперстком на пальце, которая сидя спит, положив голову на руки. Жалкий комодик, железная кровать, сундук, на котором приготовлена для Тарасова постель. На подоконнике ящик, в котором растет зеленый лук. Несколько клеток с птицами. Обои отстают от сырости. В одном месте с потолка каплет, и под капли подставлена жестяная коробка из-под консервов. Фотография покойного отца Тарасова – мелкого чиновника. Образ. Осторожно, чтобы не разбудить мать, Тарасов снимает пальто, а затем начинает искать еду. Мать(сонно). Это ты, Коля? Тарасов. Я, мама. Мать. Что ты там возишься? Тарасов. Чего-нибудь покушать. Мать. Возьми на комоде хлеб. Под блюдечком. Тарасов. А борща не осталось? Мать. Борща не осталось. Тарасов. Прискорбный факт. Мать. Поздно. Тарасов. Не так поздно, как рано. Уже утро. Птицы проснулись. Мать. Где ж ты шлялся до сих пор? Тарасов. Выступал на вечере поэтов. Мать. Деньги хоть, по крайней мере, заплатили? Тарасов(сумрачно). Не заплатили. Мать. Ой, Коля, Коля, горе мне с тобой. Тарасов. Я ж не виноват, что этот негодяй Аметистов кассу унес. Мать. Опять унес! Тарасов. Опять. У него такая паршивая привычка. Мать. Ты бы хоть на работу куда-нибудь поступил, Коля. Тарасов. Куда ж я поступлю, мама? Разговаривая таким образом с матерью, Тарасов отщипывает небольшой кусок хлеба, солит его, рвет из ящика лук, наливает в кружку воду и завтракает, стоя перед клетками с птицами. Отливает из кружки воду птицам, бросает им кусочки хлеба. Птицы поют. Тарасов слушает. Мама, смотрите, красноголовая славка таки запела. Мать зевает. Мама, вы, наверное, устали. Ложитесь. Мать. Ой, что ты! Где там. Шить надо. Что слышно в городе? Тарасов. Переворот. Мать шьет на машинке. Тарасов ложится на свой сундук, предварительно сняв костюм и положив под матрас брюки. Тарасов берет клеенчатую общую тетрадь, карандаш и бормочет про себя стихи, собирается писать. Мать. Переворот? Какой? Тарасов. А черт его знает. (Бормочет, слюня карандаш.) Раскаты уличного боя умолкли… Всюду тишина… Умолкли, всюду тишина… Мир хижинам, война дворцам… Тарасов засыпает. Из его руки выпадает тетрадка. Много помарок. Мать берет тетрадь и с трудом разбирает. Мать. Раскаты уличного боя Умолкли. Всюду тишина. Печально вздохами прибоя Глухая ночь потрясена. Лишь два не спят: поэт и море. Тарасов спит, вздыхая во сне. (Продолжает читать.) Их день грядущий озарен Веселым залпом на «Авроре» И алым пламенем знамен… (Осторожно закрывает тетрадь и начинает подметать пол старым просяным веником.) Один из богатых кварталов города. Красивая улица без магазинов. Палисадники, решетки. В перспективе – кусочек моря, маяк. Великолепный дом Орловских. По улице идет отряд матросов. Царев. Солдат. Сзади тащат вручную пулемет. Отряд входит в ворота дома Орловских. Квартира Орловских в бельэтаже. Столовая. Утренний чай. Все очень хорошего, английского тона. Отец Орловского, мать, Орловский. Орловский-сын пьет чай и читает книжку, очень хорошую маленькую книжку в парчовом переплете; он в халате и сапогах, его голова зеркально причесана. Орловская. Сережа, сливок? Орловский-сын. Не хочу, мерси. Орловская. Все-таки я тебе налью. Орловский-сын(яростно). Маман, я вас прошу. Орловская. Боже мой, какие все нервные! Орловский-отец. Софи, либо ты по-прежнему наивна, как институтка, либо у тебя металлическое сердце. Разве ты не понимаешь, что делается вокруг? Орловская. А что делается вокруг? Орловский-сын(бешено). Революция! Рушится мир. Мир рушится, вам это понятно? Орловский-отец. Сережа, возьми себя в руки. Выдержка. Орловский-сын. Хорошо. Я возьму себя в руки, но когда я только подумаю, что эти хамы… Этот грядущий хам… Орловская. Сереженька, ради бога… Орловский-сын. Хорошо. Больше не произнесу ни слова. Вбегает испуганная горничная в фартучке и наколке. Она очень бледна и недурна собой. Бровки чуть нарисованы, глазки чуть подведены, ротик чуть подкрашен. Горничная. Барин, во двор матросы пришли. Мать. Господи Иисусе Христе. (Крестится.) Орловский-отец. Матросы? Нуте-ка… Он надевает пенсне и подходит к окну. Он видит. Двор. Клумба. Подстриженные деревья. Фонтан. Посреди двора испуганная кучка жильцов. Два матроса устанавливают в воротах пулемет, направленный во двор. Нуте-ка, нуте-ка. (Идет поспешно к двери, застегивая вестон на все пуговицы.) Мать. Константин, ради бога. Они тебя убьют. Орловский-сын совершенно безучастен, читает; только губа чуть кривится. Орловский-отец. Успокойся, Софи. Я с ними умею разговаривать. Мать. Только, умоляю тебя, не горячись. Орловский-отец. Будь спокойна, будь спокойна. Орловский-отец идет в переднюю и перед зеркалом надевает пальто и котелок. Смотрит некоторое время на себя в зеркало, затем снимает котелок и надевает мягкую плюшевую шляпу. Смотрит некоторое время в зеркало, затем снимает плюшевую шляпу и решительно надевает охотничью каскетку, по его понятиям наиболее приближающуюся своим видом к кепке. Двор. К кучке жильцов подходит Царев. С другой стороны, не торопясь, с портфелем приближается Орловский-отец. Жильцы почтительно пропускают его. Царев. Кто хозяин дома? Орловский-отец. Хозяин? Простите, я вас не совсем понимаю. На основании декрета Советской власти этот дом, так сказать, национализирован. Вот выбранный жильцами домовый комитет, а я, так сказать, председатель. На основании декрета… Царев. Это вы нам не объясняйте. Это мы сами хорошо знаем. Я спрашиваю, кто из вас хозяин дома? Орловский-отец. То есть вы хотите знать, кто бывший хозяин? Царев. Ну, ясно, что бывший. А то еще какой? Орловский-отец. Этот дом, так сказать, до национализации принадлежал мне. Царев. Ну вот. Что ж вы дурака валяете? Так бы и говорили. Подходящий домик выстроили. Сколько квартир? Орловский-отец. Двадцать две. А что? Царев. Ничего. По сколько комнат в квартире? Орловский-отец. От пяти до восьми. Царев. Подходящее дело. Орловский-отец. А что? Царев. Ничего. Я говорю, широко живете. Оружие есть? Орловский-отец. Лично у меня? Нету! (Растерянно заглядывает в портфель.) Царев. Да не только лично у вас, а я спрашиваю – оружие в доме есть? Орловский-отец. Что вы, помилуйте… Какое в моем доме, то есть, простите, – в нашем доме – может быть оружие? Откуда? Здесь живут мирные граждане. Царев. Мирные? Орловский-отец. Конечно. Так сказать, вполне лояльные по отношению к Советской власти… Царев. Лояльные? Солдат-красногвардеец. Лояльные… Да что ты с ним цацкаешься? (Орловскому.) Оружие есть, душа с тебя вон?! Орловский-отец. Позвольте… Царев. Тихо! Не балуйся с винтовкой. (Орловскому-отцу.) Я там не знаю – лояльные, не лояльные, а чтобы мне через десять минут сдали все оружие, какое есть в доме. Отвечаете головой. Царев, расставив ноги, стоит посреди двора, подняв голову к зеркальным окнам четырехэтажного дома. В окнах мелькают лица жильцов. Царев кладет в рот пальцы и свистит. Эй, мирные граждане! Господа! Кидайте во двор оружие! В окнах неподвижные лица. Больше жизни! Шевелитесь! Солдат-красногвардеец. Да что ты с ними цацкаешься? (Подымает винтовку.) Царев. Тихо? (Глядя на окна.) Дается десять минут срока. Потом сделаем повальный обыск. У кого будет обнаружено что-нибудь, тогда не взыщите! Ну? Веселее! Окна дома. В них небольшое движение. Не стесняйтесь, не стесняйтесь! Ищите хорошенько. Прямо в форточку! В третьем этаже открывается форточка, в нее просовывается винтовка и неуклюже падает на асфальт. Со звоном подпрыгивает. Сыплются патроны. (Грозит пальцем.) Полегче, полегче. Не ломайте казенное оружие. Кидайте на клумбы. (Орловскому-отцу.) Что ж это ваши лояльные так неаккуратно обращаются с оружием? Это нехорошо. Орловский-отец. Уверяю вас честным словом… Царев. Ладно, слышали. Окна дома. Открывается несколько форточек, откуда вылетают и падают на клумбу револьвер, шашка, охотничье ружье, кинжал. Матросы и красногвардейцы ходят по клумбам, поднимают оружие и складывают посредине двора на разостланную палатку. Пауза. Ну! Больше жизни! Квартира Орловских. Столовая. Мать. Горничная. Орловский-сын читает, но, видно, прислушивается к тому, что делается во дворе. Орловский-сын(не отрываясь от книги). Поля, возьмите в передней мою шашку и выбросьте в форточку. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/valentin-kataev/poet/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.