Надоела озябшая тень И хрустит за окном старый лёд, Снова хмурится новый день - Не везёт ему, не везёт. И куда-то свернули грачи, Не услышав капели звон... Говори что-нибудь, не молчи, Прогони этот глупый сон. Про ненужный весенний потоп И, как мимо проходят мечты, Как запутался мой гороскоп, В паутину попав суе

Кремль 2222. Коломна

-2222-
Автор:
Тип:Книга
Цена:156.45 руб.
Издательство:   АСТ
Год издания:   2015
Язык:   Русский
Просмотры:   36
Скачать ознакомительный фрагмент

Кремль 2222. Коломна Андрей Посняков Кремль 2222 После ядерного апокалипсиса от Коломны остались лишь кремлевские башни, в которых нашли прибежище выжившие в Последней войне люди, отбивающие нападения лесных нео и поклоняющиеся железному божеству – Великому Био. Среди воинов, защищающих коломенские башни, выделяется своей храбростью и силой двадцатилетний Ратибор, или Ратко, как его называет любимая девушка Ясна, однажды исчезнувшая самым странным и непонятным образом. Обвинив в ее исчезновении жрецов Великого Био, Рат вступает в открытую схватку с божеством, невольно противопоставляя себя всем своим близким. Андрей Посняков Кремль 2222. Коломна © Посняков А. А., 2015 © ООО «Издательство АСТ», 2015 * * * Глава 1 На заросшей желтыми осенними кустами опушке шелестела опавшая наземь листва. Выскочивший из орешника заяц сделал пару прыжков и замер, кося карим, чуть навыкате, глазом. Тихо пропела стрела, поразив зверька в шею. Заяц упал, засучив лапами, и быстро расстался с жизнью. На опушку, радостно смеясь, выбежали двое парней. Один из них, широкоплечий здоровяк, закинув за спину лук, сноровисто подобрал добычу. – Клянусь Великим Био, неплохой выстрел! – тряхнув русой головой, похвалил его сотоварищ. – Я б так не сумел. Нет, если б из пищали, то… – Никто б и не сомневался, Рат, – здоровяк вытащил из-за пояса охотничий нож с широким лезвием и узорчатой рукоятью из оленьего рога. – Сейчас освежуем, разведем костерок… А ведь хорошо, а? Ты только посмотри, какой упитанный! Рат улыбнулся: – Да, нагулял за лето жирок. Пойду принесу хвороста. Первые лучи солнца еще только начинали золотить вершины высоких сосен, росших невдалеке. Глянув в бледно-синее, тронутое легкими прожилками облаков небо, юноша зашагал по узкой, петляющей средь пожухлой травы тропинке в рощицу. Однако сделав десяток шагов, насторожился – что-то показалось ему неправильным в этот ранний утренний час. Что-то было неправильно, не так – и Рат, опытный охотник и воин, быстро сообразил, что. Птицы! Радуясь погожему дню, они щебетали и позади, на опушке, и слева, в орешнике, и справа – в зарослях красавицы ивы, а вот впереди… впереди стояла мертвая тишина. Кто-то скрывался там, прятался, спугнув птиц, и прятался уже давно, с ночи. Беспечно насвистывая, юноша зашагал дальше, поудобнее передвинул висевший на кожаной перевязи меч, не подавая вида, что встревожен. Если б тех, кто прятался сейчас в зарослях, было много, они напали бы давно, а так… так выжидали, а значит – справимся. Да и что говорить – крупную шайку лесных бродяг давно б заметили дозоры, недаром же службу несли. Ага! Вот слева, за старой березой, шевельнулась ветка… блеснули налитые злобой глаза. Тут же послышался рык, и прямо на Рата выскочили трое полуголых существ, напоминавших скорее обезьян, нежели людей. Крепкие, приземистые, широкоплечие, в одежде из звериных шкур, они бросились на юношу, плотоядно ухмыляясь. Он, Рат, был дня лесных дикарей такой же добычей, как для него самого только что подстреленный заяц… Выхватив меч, молодой человек пригнулся, пропуская пролетевшую над головой дубину, и принял на клинок первого подбежавшего дикаря. Тот, видно, расслабился, почуяв легкую поживу, – и попался. Ударив нападавшего в живот, Рат вытащил окровавленное лезвие, повернувшись к оставшимся двоим… если их и правда было лишь трое. Впрочем, оставшихся наверняка бы заметил напарник. Вон он, кричит… бежит… Значит, двое! Всего-то! – Урргххх!!!! – издав то ли рычание, то ли пронизанный дикой первобытной ненавистью вопль, бегущий первым дикарь взмахнул тяжелым тесаком, казавшимся в его мускулистых, длинных, как у обезьяны, руках детской игрушкой. От первого удара Рат увернулся, второй же пришлось принять на меч, повернув лезвие плашмя – рисковать добрым клинком юноша не собирался. Послышался скрежет, звон… Второй дикарь, толкаясь, выбежал вперед, замахнулся дубиной… и тут же захрипел, поймав горлом стрелу. Схватился за древко волосатой ручищей, попытался вытащить… но не смог и, обливаясь кровью, тяжело повалился в грязную коричневатую лужу. Видя гибель своего соплеменника, длиннорукий завыл, замахал тесаком с такой яростью, что Рат вынужден был отступить, и как-то неудачно встал против солнца, едва не пропустив удар. – Ах, ты та-ак? Н-на! Хватит обороняться! Атака! Ноги – пружины, меч – продолженье руки. Опираясь на левую ногу, правую юноша выставил вперед, уклонился от очередного бестолково-раздраженного выпада, и резко перенес вес тела вправо, сделав длинный выпад… Достал! Клинок поразил противника в правый бок – дикарь все же сумел отскочить, сгруппироваться. Все ж это был достойный боец – злобный, неутомимый, сильный. Вот снова яростный натиск… Отбил! Скрежет… Зловонное дыхание, бешеный блеск пылающих ненавистью глубоко посаженных глаз – не сразу и поймешь, то ли человеческих, то ли звериных. Удар – блок. Удар – отвод. Удар – уклон… И снова выпад Рата. Укол! На этот раз – в ногу. Левое бедро дикаря окрасилось кровью, а ярость и сила, казалось, возросли в несколько раз. Крутящийся над головой тесак превратился в сияющий в лучах солнца круг, и это круг летел прямо в голову Рату. Однако юноша не собирался ждать – качнулся влево, вправо, пригнулся, пропуская «круг» над головой, – и неожиданно для врага ударил снизу, выпадом, в левый бок и в сердце. Тесак выпал из ослабевших рук, и дикарь, словно оглушенный ударом обуха бык, тяжело повалился в жухлую осеннюю травку. Упал, дернулся и затих, устремив мертвый взгляд в выцветшее, словно линялые джинсы, небо. * * * Закаленное в Пятницкой кузнице лезвие, просвистев в воздухе, с размаху ударилось в толстый корявый ствол. Дерево – старый ясень с давно высохшей кроной, вовсе не гнилой, а вполне годный в дело – затрещало, покачнулось… Выдернув топор, Ратибор размахнулся, чувствуя, как летят вокруг капли едкого пота, замер на миг и, на выдохе, снова ударил по стволу изо всех сил. – Х-хэк! Рубил как учили – всем телом, не одними руками – такой удар и для битвы хорош, и здесь, на подсекании стволов, годился. Ясень вздрогнул, кто-то из рубивших рядом парней подбежал, не дожидаясь зова, навалился плечом, бросив топор, помог и сам Ратибор – уперся руками… Давай-давай-давай! Ну, подрубил же уже! Ну же! Дерево поддалось с неохотой – цеплялось за жизнь, хоть, казалось бы, и было уже давно мертвым. – Эх, навались, Легоша!!! И-и-и-и раз! И-и-и-и… Ствол скрипнул, повалился, сначала медленно, потом все быстрее, быстрее, быстрее… – Поб-береги-и-ись! Упал, с треском ломая густой подлесок, упал именно туда, куда нужно – на заранее подготовленные жердины-слеги – чтоб потом было легче тащить: жечь такого красавца ради удобрения никто из людей Пятницкой башни вовсе не собирался. Крепкий ствол вполне подходил для строительства частокола к Погорелой башне, либо его можно было продать соседям, семеновцам, именуемыс так по их главной башне – Семеновской. Как пятницкие считались лучшими в Кремле, вернее, в том, что от него осталось, кузнецами, так семеновские – плотниками. Много чего умели из дерева вырезать: вся посуда в Кремле, да для волхвов вещицы разные – их рук работа. – Эй, эй, подмогните! – закричал справа Сгон. Парень широкоплечий, сильный, но и он уже упарился в одиночку. Ратибор, или короче – Рат, Ратко – тут же вскинулся, побежал, на ходу махнув рукой Легоше – справлюсь, мол, помогу. Дерево, с которым уже намучился Сгон, оказалось высоким и крепким, плечом не возьмешь – навалились длинными шестами-слегами, напряглись: под загорелой кожей мускулы буграми – эх, видели бы девки! Не свои – семеновские, свои-то сестрами считались, одного рода, потому невест пятницкие брали у семеновских, и соответственно, наоборот. Нет, не поддавалось дерево – не хотело. Высокая мачтовая сосна, пахнувшая хвоей и янтарной смолою – такая тоже пригодится для частокола, потому и рубили, не пилили, хоть имелись и пилы. Известное дело, рубленое-то дерево словно бы закупоренное – ни гниль, ни язва древесная его не берет, чего о пиленом никак не скажешь. Пильщики тоже имелись – визжали пилами в низинке, шагах в двадцати, валили без разбора весь мертвый лес, загодя, еще по весне, подрубленный, за лето подсохший. Лучше будет гореть! Много пепла – хороший урожай. А хороший урожай – много свадеб. Как раз осень, вот-вот октябрь – самая свадебная пора. – Дай-ка топорик! Ратибор ляпнул, не подумав. Ведь нынче не он, а Сгон был главным над молодежью назначен, и от того ликовал и с явным удовольствием указывал, приказывал, на многих и голос повышал, ругался. Видать, нравилось ходить в бригадирах. Бригадир – древнее слово, такое же древнее, как и боярин, волхв, князь… Означает – указчик, помощник, для небольшой группы работников – главный. А если короче – то на ровном месте шишка. Именно так Рат всегда и говорил, не особо стесняясь, он вообще на язык был невоздержан, не зря насмешником слыл. Сгон кривился, скуластое, с небольшой рябью по щекам, лицо его покраснело: – Остынь, Рат. Не видишь, без тебя управлюсь. – А, ну давай, – Ратибор безразлично отвернулся. – Великий Био тебе в помощь. Кстати, он бы тут наработал куда побольше нас. – Святотатец! – схватив топор, с возмущение сплюнул Сгон. – И как у тебя язык-то повернулся, про защитника нашего и бога такое сказать? Если бы не он, где б мы были все? А вот это было серьезно, о насмешке над племенным божеством Сгон вполне мог доложить волхвам… с которыми, правда, не очень ладил – поссорились из-за какой-то девки, – но доложить мог, особенно если его разозлить. Вот это-то Рат понимал вполне, а потому – тут же повернулся к бригадиру с самой широкой улыбкой: – Ну, ты это, Сгоне, не сердись. Бригадир ты неплохой, о том все знают… Сглотнув слюну, Сгон что-то проворчал, но видно уже было – злость его понемногу проходит. Размахнувшись как следует, он нанес сокрушительный удар… тут и Рат подсуетился слегою – навалился, толкнул… – Пошла, пошла, пошла!!! Па-берегись!!! Сминая на своем пути все, великан упал в низину, застряв в густых кронах таких же сосен. – Что стоите, глаза таращите?! – бригадир со злобой обрушился на пильщиков. – Давайте, подрубайте сучки?! Похватав маленькие топорики-сучкорубы, пильщики опрометью бросились исполнять приказание. Никто их них не спорил, не ругался, даже не ворчал. Да и кому там спорить-то? Все отроки лет по четырнадцать-пятнадцать, из старших только Сгон, Рат да Легоша – и тем еще двадцати нету. Остальные мужики да парни – кто на других участках лес валит, кто на башнях караульную службу несет, кто молодежь биться учит. Ну, а кто кузнец – тот кузнец, тому многое можно. Бригада Сгона забралась нынче далеко, версты на четыре от Пятницкой башни, которая, вообще-то, раньше была не башня, а Ворота, но сейчас – да давно уже – такие времена, что никаких ворот не надобно. Упала на слеги высвобожденная пильщиками сосна, и парни тут же принялись обрубать с упавшего ствола сучья. – Хорошо б караульного сменить, – поглядев в небо, негромко промолвил Ратибор. – Выставляли – солнышко – во-он над той сосной было, а сейчас – эвон где! Не, конечно, твое дело, Сгон, ты ведь бригадир, не я. – Рано его сменять. – Сгон поднял с лапника, которым были укрыты пожитки, объемистую плетеную флягу с квасом, и, сделав пару глотков, хмуро насупился. – Что он там делает-то? Лес рубит-валит? Или, может, корчует пни? Сидит себе, да глаза пучит. А ты говоришь – устал. – Глаз тоже устать может, Сгон, – осмелился подать голос Легоша – легкий сердцем увалень, добряк, правда, увы, не рукодельник – в кузнечном деле ничего у него не выходило, как ни старался. Разве что молотобойцем – и то… – А ну вас! – окрысился бригадир. – Да что ж это такое-то? Один гундит целый день, второй… Сейчас обед объявлю, а вы в это время, ежели охота, так сбегаете, часового проверьте – мало ли что? Ратибор расправил плечи: – Это приказ, Сгон? – Считай, что приказ. * * * Пробирались лесом, впереди Рат, за ним – Легоша, упарились. Хоть и недалеко было идти, а все ж кругом одни завалы, буреломы, урочища. – Матушка рассказывала, будто где-то на севере такое же урочище есть, Старцевским называется. И будто бы в глухую старину некий атаман или полковник, а может – старший сержант, звали его Заруцкий, спрятал целый воз золотых монет. – Надо же, – треща кустами, ахнул позади увалень. – Целый воз! Интересно, какими монетами? Если там есть, где мужик сеет, то… – Тсс!!! – Ратибор резко обернулся и присел, приложив палец к губам. Тут же замолчав, Легоша нырнул в кусты смородины, с неожиданной для его комплекции ловкостью подполз к напарнику и свистящим шепотом спросил, что там такое? – Глянь-ка на тот пенек, – Рат кивнул влево, на ничем не примечательную корягу размерами сажени с полторы, всю обвитую ветками, с толстыми многочисленными корнями, казалось, уходящими глубоко в землю, в густой серовато-зеленый мох, после недавнего дождя покрытый оранжевыми раковинками лисичек – увы, после Последней Войны есть их было нельзя. – Думаешь, за ним кто-то прячется? – медленно вытаскивая из ножен меч, все так же, шепотом, поинтересовался увалень. Ратибор дернул шеей: – Нет. Мне не нравится сам пень. Кажется, я его уже видел в самом начале пути. – Ха! Да там пней… Корчевать не выкорчевать. – И то правда, – подумав, согласился Рат. – Ладно, идем… И давай-ка повнимательней. Поднявшись на ноги, парни зашагали дальше, только на этот раз – куда медленнее. Ратибор незаметно – словно бы чувствовал на себе чей-то недобрый взгляд – передвинул поудобнее ножны, напарника же послал вперед, оставаясь в арьергарде. Густой кустарник и буераки затрудняли движение, и Рат часто останавливался, вроде бы отдышаться… а на самом деле осматривался, внимательно, незаметно и быстро. И заметил тот же самый пень! Позади, в десятке шагов… Легоша, обернувшись, вопросительно глянул. Рат отмахнулся – мол, иди, куда шел, как договаривались… а сам вдруг резко свернул влево, прикинулся, будто что-то там искал, что-то важное, очень важное… И все косил краем глаза на пень. А тот, как ни в чем не бывало, вдруг сдвинулся с места, сделав шаг… другой, третий. С еле слышным чавканьем корни вылезали из мха, и снова впивались в землю, перенося за собой мощную колоду… Вот что-то сверкнуло красным. Глаза? Ай да любопытный пенек! Активно делая вид, что раскапывает – или закапывает – что-то меж корнями приземистой, с широкими лапами, ели, юноша приготовил меч. И когда пень неосторожно приблизился шагов на пять, Рат резко развернулся и прыгнул. Пень выстрелил прутьями, стараясь отбить меч и целя в лицо… Пружинисто приземляясь на ноги, Ратибор пожалел, что не смог расколоть эту назойливую колодину с первого наскока… теперь пришлось сражаться. Именно так – сражаться. Ибо обладающий корнями-ногами, глазами и, вероятно, злым разумом, пень оказался весьма серьезным противником. Рат и опомниться не успел, как его левую ногу охватил вынырнувший из-под земли корень. Перерубив его, юноша едва успел подставить клинок под новый выпад. Проклятая колода на этот раз вложила в бросок ветвей всю свою недобрую силу… и напрасно. Люди Пятницкой башни недаром считались лучшими кузнецами. Наткнувшись на острое лезвие, ветви бессильно упали наземь… И снова поползли корни. Впрочем, поползли – это еще мягко сказано! Корни внезапно взметнулись, взлетели, словно распрямившаяся пружина, один удар пришелся Рату по левой руке – ее словно ошпарило кипятком, а кисть онемела. Но… все же бояре башен не зря учили молодежь. Не зря почти ежедневно тренировался и Ратибор. А уж о качестве клинка говорить не приходилось – надежнее некуда. Мужики шутили – мол, словно топор, деревья рубит. Сейчас как раз был такой случай. Ну, проклятая колода… Получи! Юноша словно затанцевал – как учили, – бегая вокруг пня кругами, уходя из-под ударов разящих веток и корней, и рубил, рубил, рубил – только щепки летели. Вот уже поредели под разящими ударами ветки, уже и корней осталось мало – и движения пня резко замедлились, лишь из-под обрубков веток яростно краснели глаза… Вдруг толстый, заостренный на конце, словно хорошо закаленное копье, корень пролетел над головой вовремя увернувшегося парня. Ратибор не просто увернулся – присев, рубанул клинком, и теперь уже пришлось уворачиваться от какой-то капающей из обрубка вязкой густо-зеленой гадости, чем-то похожей на кровь. Увернулся. Одним прыжком подобрался к самому пню… Ударил. Крякнув, пень развалился надвое. Обычная старая колода, только внутренности – необычные. Какие-то осклизлые темно-бурые кишки, расплывающаяся, уходящая в мох, красновато-зеленая слизь – мозги, что ли? Быстро как-то все прошло-то… И бражки махнуть не успел бы. Даже малую кружку. – Ох! – подбежав, удивленно хмыкнул Легоша. – Это что ж такое было-то, а? – Лесовек, – Рат нагнулся, тщательно вытирая об папоротник залитое слизью лезвие. – Силен оказался, гадина. Ловок! – Лесовек?! Так это не сказки? – увалень не мог отвести глаз от останков твари. – Старые охотники про таких рассказывали. Лесовеков Великий Био в наших лесах извел, великим пламенем выпалил, как и всю прочую нечисть… – Легоша благоговейно поднял вверх руки. – Слава ему, во веки веков! – Слава, – без особого благоговения откликнулся Ратибор. – Мне матушка покойная про таких тварей рассказывала. Залучит, мол, хищное дерево какую-нибудь молодку к себе в тенета и… От такой связи лесовек и рождается. Ублюдок. Хищный, подлый… Чем ближе к Москве, тем таких больше. Вообще-то, матушка много чего Рату рассказывала, в том числе – и про племенное божество, Великого Био. Была она нездешней, из Москвы, разрушенной во время Последней Войны почти до основанья и полной всяких гнуснейших тварей. Нормальные обычные люди там остались только в подземельях Кремля, да так почти двести лет там и жили, и выбрались на поверхность сосвем-совсем недавно. А до того времени матушка Рата была добытчицей, одной из немногих женщин, которой дозволялось выходить из бункера на поиски необходимых материалов. Очень ловкая и сильная, вдобавок на нее не действовала радиация… которая была и здесь, в пределах Коломенских башен. Во время рейда женщину захватили жуткие дикари-мутанты нео-люди (или, для краткости, просто – нео). Затем пленницу то перепродавали, то проигрывали в кости, то она сама сбегала, пока не очутилась в конце концов в Пятницкой башне, на развалинах бывшей Коломны. Еще до всех этих ужасных событий успела забеременеть от дружинника Кремля, вскоре погибшего на ее же глазах от дикарского копья, а родила уже здесь, так что Ратибор по крови-то был чужой, нездешний. И чем старше становился, тем больше все это чувствовал. И уставал меньше других, и был очень ловким, и оружием владел так, что учителя-воеводы удивлялись – все схватывал на лету, перенимал любые приемы. И раны у Рата заживали гораздо быстрее, затягивались прямо на глазах. Но об этой своей особенности парень старался помалкивать – мать научила. Хорошая была женщина, жаль, умерла рано – четыре года назад. – Надо волхвам доложить… – прошептал увалень. – И князю. – Сперва воеводе доложим, – Ратибор вложил, наконец, меч в ножны и вдруг напрягся, прислушался. – Слышишь? Вроде как идет кто-то. Напарник навострил уши: – Точно, идет. Я б даже сказал – осторожненько пробирается. Парни тут же спрятались за толстым стволом дерева и дальнейший разговор продолжили уже там, шепотом. Да, собственно, и не было никакого разговора, просто Рат сказал, что хорошо бы захватить идущего в плен, да потолковать или сразу притащить под грозные очи пятницкого воеводы Твердислава. Рат предложил – Легоша, кивнув, согласился – вот и вся беседа, да и некогда уже болтать было. Теперь уж ясно обоим стало – кто-то пробирался змеившимся невдалеке оврагом, заросшей балкою. Вот пробежал – слышны были легкие шаги, дыхание. Вот застыл – видать, осматривался, прислушивался. А вот опять рывок, видно, как задрожали густые, с желтыми листиками, осинки. – Ты слева, я – справа. Я за ноги, ты – в лоб, – быстро распорядился Ратибор. Легоша кивнул – понял. Уж конечно, увалень-то он увалень, да зато ведь и силен изрядно. Такой двинет в лоб кулачищем – ни одному ратнику мало не покажется, тем более какому-то вонючему дикарю-нео. Парни сноровисто поползли к осиннику, начинавшемуся прям у устья оврага, там и замерли. Слышали, как зашуршали в балке опавшие листики, как кто-то подполз совсем уже близко, вот-вот… А вот тебе! Привстав, Легоша со всей дури засадил врагу в ухо кулаком. И помощь напарника не понадобилась – ползущий только вскрикнул и затих, уронив голову на руки. Мелкий совсем оказался, в серых домотканых штанах, в потертой курточке. Рыженький. – Великий Био!!! – опешил сам же увалень. – Это не наш ли Велесий? Не говоря ни слова, Ратибор поспешно перевернул ползуна на спину, хлестко ударил ладонью по щекам… Рыжий застонал… раскрыл удивленно-голубые, как весеннее небо, глаза… улыбнулся. – Ой… это вы! Хорошо как… – Хорошо ему, – пряча смущение, буркнул Легоша. – Ты что тут ползаешь-то, а? – А схватку услышал, – Велесий приподнялся, сел. – Ой, как в ухе звенит-то! Вот и решил посмотреть – что там. Думаю, скоренько подберусь, гляну – доложу бригадиру. – Глянул, да, – косясь на увальня, Рат хмыкнул. – А хороший удар! В ухе, говоришь, звенит? Славно. Вообще-то, мы к тебе шли. Посмотреть, как там. – Ничего такого, – шмыгнув носом, доложил паренек. Лет шестнадцати, щуплый. Однако лицо вполне волевое, решительное – Велесий был парень не промах. На боль не жаловался, на увальня Легошу не обижался – понял уже, – что сам кругом виноват. Маскировке-то надо лучше учиться. – Все ж мы с тобой пойдем, глянем, – Ратибор погладил недавно выскобленный подбородок, словно бы проверял, есть там уже щетина, иль нет. Бороденка у него росла противная, реденькая, как у козла, да к тому же пегая, – хотя сам был светло-русый. Да высок, да строен, да серо-стальные глаза, да брови – девичьему сердцу смерть. Было Рату для кого скоблиться-бриться, было… * * * Велесий шел стойко, ходко, ни на боль, ни на звон в ухе не жаловался, лишь иногда машинально трогал пальцами правую часть лица, словно бы пробовал – а все ли на месте, все ли цело? – Да красивый, красивый, – вполголоса засмеялся Рат. – Уши не отпали, нос не кривой. Хоть сейчас женись. Отрок выслушал все молча, не отозвался – знал: он слово, Рат в ответ – десять, да так потом и вернешься к своим посмешищем, с Ратибора станется – недаром мать его чужая была. И сам он по крови – чужак. Хотя, конечно, парень хороший, младших не гнобит… как некоторые. – Пришли. Часовой остановился под деревьями, но пальцем никуда не показал, не махнул рукою, предоставляя старшим самим догадываться, где он устроил «гнездо». Может быть, на той разлапистой сосне – там было б удобней всего, если уж на долгое время. Или вот – на дубу, правда, там уж больно высоковато, но зато – вольготно, есть, где пищаль пристроить – караульным на пост полагалась пищаль, хоть порох и экономили. Ну… где еще можно? Сосна, дуб… вот, в орешнике – тоже, пожалуй… Хотя, нет – пчелы. Во-он, кружат, видно, это именно у них там гнездо, а не у часового. Местечко-то занято, ага. Значит – дуб, сосна… И все, пожалуй… Ну, не тот же чахлый осинник? – Дуб, – подумав, промолвил Рат. Легоша улыбнулся и цыкнул зубом: – А я на сосну думаю. А Велесий ничего не ответил. Просто повернулся и пошел себе… к осиннику. Именно там он и оборудовал себе укрытие, да так умело и ловко, что даже Ратибор диву давался. Вроде бы пригорок, но лишних осинок нарубил, наставил – и обзор вполне достаточный и себя, родного, никому не видать, да и кто на это место подумает-то? И пути отступления продуманы грамотно – оврагом, и порох сухой – берендейка-пороховница не наземь брошена, подвешена на воткнутой в землю палочке, замаскирована ветками да жухлой осенней травой. Умно все сделал Велесий, грамотно. Рядом, в наскоро скрученном из коры туеске, блестел янтарем мед. – Из орешника принес, – смущенно пояснил рыжий. – Я от пчел слово заговоренное знаю. Ратибор спрятал усмешку – вот и урок. Не все, кто моложе, обязательно глупее тебя. Устроившись на наблюдательном пункте, все трое еще раз внимательно осмотрели округу, старясь выявить– чего раньше не было, и что появилось новое, толкали рыжего локтями – а там туманок был? А птицы стаями такими кружили? – Туманок с утра был, – покивал Велесий. – А птиц я специально прикормил – крупы насыпал. Сейчас-то они вон спокойные, поют себе, щебечут – уху радостно. – А, так ты их на радость себе прикормил? – не преминул подколоть Рат. – Чтоб пели, чтоб… Оп! Юноша вдруг оборвал фразу на полуслове, кивнув влево, на заросли гигантской, в три человеческих роста, смородины. Щебетавшие там прикормленные хитрым Велесием птички вдруг встревоженно закружили, и щебетали уже по-другому – не благостно, довольно и сыто, а – резко, отрывисто, словно бы предупреждая собратьев об опасности. Ясно было – кто-то в смородине прятался, и явился он совсем недавно, буквально только что, если судить по поведению птиц. Приглядевшись, парни заметили и парочку резко вспорхнувших рябчиков, и качнувшуюся ветку. Вроде бы как от ветра качнулась, да только ветра-то не было, и денек стоял погожий – солнечный, теплый и тихий, настоящая золотая осень. – Там мы его не возьмем, – прошептал рыжий. – Кто бы это ни был. Позади овраг – уйдет. Да по нему, верно, и пришел. Легоша качнул головой: – Да ты, я смотрю, все овраги тут знаешь. – Да-а… Однако, на стрелу – не взять – далековато. Нервно пощипывая подбородок, Ратибор напряженно соображал, каким образом выманить прячущегося из кустарника. Может, это просто дикий зверь – рысекот, волкособ или еще какая хитрая, злобная и абсолютно не боящаяся человека тварь. А если кто-то разумный? Пусть даже относительно разумный – например, соглядатай ужасных дикарей-нео, года два назад, казалось, выбитых из Пятницких угодий навсегда. Что же они, вернулись, и теперь посылают лазутчиков? А как же Велкикий Био? Не боятся уже? Все позабыли? – Хорошо бы его выманить, – слово в слово повторил мысли Рата Велесий. – Хоть поглядеть, – кто там. Ратибор задумчиво глянул на туесок с медом и вдруг резко повернулся к рыжему: – Говоришь, слово пчелиное знаешь? – Бабка научила, сказывала, когда-то предки наши держали эту… пасеку, вот. Много-много пчел. И меда. – Иди, – быстро распорядился Рат. – Проползи, возьми часть гнезда с пчелами. И из пращи – в смородину. Праща-то есть? – Всегда с собой! Радостно кивнув, Велесий бросился исполнять приказанное – змеей прошуршал в листьях, и так же, ползком, забрался в орешник. Не зря тренировался, не зря. Тем временем Ратибор сноровисто зарядил пищаль: забил шомполом в ствол матерчатый мешочек-картуз с заранее отмеренной дозой самодельного дымного пороха, прижал сверху пыжом, заложил пулю, осторожно натряс на полок мелкий затравочный порох. Пищаль – легкая, удобная – весила раза в три меньше старинных, хранящихся в башнях еще со времен Болотникова образцов, и сделана была недавно – искусными пятницкими кузнецами. С хитроумный колесцовым замком, с мушкой, с целиком – это уже подсмотрели на более поздних, боевых, ружьях, называемых карабинами, патронов к которым, увы, не имелось. Удобная получилась вещь, правда, не очень изящная – некогда было вырезать на прикладе затейливые узоры, обкладывать ствол серебром, украшать чернением. Могли бы, – но некогда, да и не в подарок оружие – в караул. – Как выскочит – ногу ему прострелю, – примериваясь к пищали, негромко промолвил Рат. – Если это нео – в лесу мы его не поймаем. – А если – не нео? – шепотом откликнулся увалень. – Если – пень? – А пень просто разнесу в щепки! – Ратибор азартно погладил ствол. – Убойной силы хватит. Тем более, похоже, что лесовеки говорит не умеют – что толку их ловить? В орешнике громко запиликала синица – Велесий подавал условный сигнал. Кивнув, Рат приложил ладони к губам и закурлыкал в ответ журавлем – тоскливо, протяжно, словно в серый и промозглый ноябрьский день. Подав сигнал, устроился поудобнее, положив ствол пищали на заранее притащенную часовым колоду, прижал к плечу приклад. Ждал. По идее, Велесий уже должен был сделать свое дело – забросить в смородину пчел. Сейчас они придут в себя, разъярятся, почуют чужого… Ага! Вот он! С яростным воплем из кустарника взметнулась длиннорукая фигура, похожая на обезьяну. Опять лесной дикарь, как тогда, совсем недавно, на охоте в лесу. Нео! Огромная башка без шеи, вытянутая морда с развитыми надбровными дугами, оскаленные клыки, падающая наземь слюна, да и вопли узнаваемые. Пчелы жалили бегущего, надо сказать, от души – бедолага улепетывал со всех ног, казалось, еще какие-то секунды и он скрылся бы в лесу… Ратибор целился вовсе не так, как говорили воеводы, а так, как показывала мать – а уж она в этом толк знала. Юноша будто услышал сейчас ее слова, пронесшиеся в мозгу невероятно быстро, буквально за полсекунды: «Воеводы учат – задержать дыханье, не дышать, не шевелиться и плавно нажать на спусковой крючок. Никогда не делай так, сын! Не дышат и не шевелятся только мертвые. Сердце ты не остановишь, а значит, и рука все равно будет дрожать, хоть ты того и не замечаешь. И пусть дрожит, хорошему стрелку это не помеха. Просто делай свое дело…» Ратибор и делал. Воображаемая линия «глаз – целик – мушка» плясала в районе левого бедра бегущего, словно приклеенная, следуя за всеми выкрутасами нео. Именно плясала – чуть ниже, чуть выше, чуть левее-правее. Рат не подлавливал выстрел, как делают неопытные стрелки, он его и не ждал, помня матушкины слова: «Неожиданность – главное условие меткости». Просто словно приклеил ствол к бедру нео, и медленно тянул спусковой крючок… Вспугнув стаю птиц, гулко громыхнул выстрел. Схватившись за левое бедро, лазутчик громко завопил и как подкошенный рухнул в пожухлую листву. Судя по всему, он был один, а не в составе десятки или пятерки, иначе б сотоварищи давно выскочили бы. Яростных и неукротимых дикарей в башнях всегда считали недоумками, чуть ли не животными. Только покойная матушка Рата предупреждала – мутировавшие «новые люди» весьма сообразительны и могут быстро развиваться, нужен лишь учитель. Подстреленный враг оказался экземпляром славным. Несколько тощеват, но высокий… нет, скорее длинный: длинное жилистое тело, длинные руки, длинные ноги – видать, специально выбирали такого для разведки. Из одежды набедренная повязка из шкуры гигантской рыси, и такая же накидка на плечах. Все тело покрыто клочковатой коричневой шерстью, лишь морда, ладони и пятки – голые. С воем держась за рану левой рукой, нео грозно скалился и пытался достать подбежавших парней огромной суковатой палкой, которую так и не выпускал из рук. Вернув пищаль Велесию, Ратибор забрал у него пояс и велел тут же отправляться в укрытие – зарядить оружие, да и следить – мало ли что. Пленного же дикаря нужно было срочно перевязать, перетянуть рану, пока не истек кровью. Юноши – переглянулись, Рат подкинул на руке пояс рыжего. Для перетягивания раны вполне должен был подойти. Хмыкнув, парень кивнул Легоше. Тот все понял – прыгнул да саданул буяна по башке кулачищем. Бил умело – за то и ценили. После удара нео выгнулся дугой, выпучил глаза и застыл. – Не помер бы, – приступая к делу, посетовал Рат. Легоша осклабился: – Не помрет. Черепа у дикарей крепкие. Хмыкнув, Ратибор сноровисто перетянул рану поясом, подложив матерчатую прокладку – пришлось пожертвовать подолом собственной рубахи, сотканной мастерицами Погорелой башни. Кожа, точнее шерсть, дикаря оказалась вымазана – не то слизью, не то белесым маслом – похоже, растительного происхождения. Субстанция пахла травой, правда «лекарь» пока не мог разобрать, какой именно. – Сзади! Звонкий голос Велесия разорвал наступившую лесную тишь. Ратибор резко вскочил на ноги, выхватывая из ножен меч… …и с облегчением перевел дух, увидев выходящих из ельника парней во главе со Сгоном. – И что у вас тут? Чего стреля… – недовольно начал было бригадир, но тут его взгляд уперся в поверженного нео. – Вы его живым взять не могли, а? – Очнется, – тут же заверил Легоша. – Дикари – парни крепкие, небось не окочурится, до поры до времени не помрет. Да вон он уже глаза открыл, гляньте. Пленник и впрямь распахнул глаза, с яростью взглянул на окруживших его «пятницких», что-то угрожающе выкрикнул и даже попытался вскочить на ноги. Однако вдруг выгнулся, дернулся и забился в судорогах, истекая желтой пенной слюной… Дернулся несколько раз – и тут же умер. – Эй, эй! – Сгон запоздало бросился к пленнику, потрогал сонную артерию пальцами и, оглянувшись, обвел Ратибора с Легошей не сулящим ничего доброго взором. – Помер, ага. И виноваты в этом – вы! Уж извольте сегодня же объясниться с боярами и воеводой. – Объяснимся как-нибудь, – хмуро отрезал Рат. – Не твоя печаль. – Не моя-а?! – казалось, с бригадиром вот-вот случится припадок, такой же, как только что – с нео, и тем же закончится. – Не моя, говоришь? А кто тут над всеми вами старший? * * * Воевода Пятницкой башни Твердислав Ипатыч, прозванный за суровость характера Грозные Очи, принял проштрафившихся парней неласково. Вечерело. В узкие окна-бойницы проникали последние лучи закатного осеннего солнца; преломляясь в мелких, вставленных в свинцовые переплеты, стеклах, расползались по каменному полу разноцветными зайчиками. Стекол было мало, а больших, оконных, и подавно не осталось – только осколки. Какие-то выискивали мальчишки, какие-то выменивали у бродячих торговцев, или маркитантов – людей нездешних, московских, чудно? одетых и торгующих всякой всячиною верстах в тридцати от коломенских башен. Место то называлось Мертвая Зона, или Поле Полей, и располагалось на излучине Москвы-реки. Ниже по течению, ближе к бывшей Коломне, река была заболочена – ни на лодке, ни на телеге не пробраться, только пешком. Путь средь непроходимой трясины знали лишь немногие – проводники. Ратибор как раз и был из таких, вот и надеялся, что наказание за смерть языка будет не столь уж суровым. Ну, лишний караул, ну, пни корчевать отправят – маета, конечно, но ничего, справиться можно. Лишь бы не в Маринкину башню, о которой средь обитателей Коломенского Кремля ходили самые жуткие слухи. Кроме своих чисто оборонительных, военных функций, могучая двадцатигранная башня служила узилищем для провинившихся и пленных, одновременно являясь местом пыток и экзекуций. Нехорошее, скверное место – старики говорили (а им тоже рассказали прежние старики, и тем – тоже старики) будто бы в давние времена, задолго до Последней Войны, туда бросили некую Марину Мнишек – жену царя-самозванца, и там, в башне, она то ли сгинула, то ли превратилась в птицу да улетела, исчезла неизвестно куда. Точно так же, как исчезали сейчас некоторые узники, неугодные волхвам, что проживали в соседней, Грановитой, башне вместе с очередным князем, коего обычно выбирали из числа башенных воевод. Понурив голову, Ратибор украдкою бросил взгляд в окно. Забранный треугольной железной крышей кирпичный шатер воеводы – «палаты» – располагался верхним ярусом, возвышаясь над землей на высоте около двадцати пяти метров. Рат это помнил, так говорила матушка, и парень сейчас вдруг попытался перевести метры в сажени, да тут же и плюнул на это дело, невольно залюбовавшись открывшейся с высоты красотой. Красиво же: окрашенные оранжевым солнцем развалины древних церквей, и тех, что в Кремле, и монастырских, выглядели загадочно и романтично, все прочие здания давно превратились в прах – поросший густым бурьяном источник стройматериалов. Лишь на бывшей Соборной площади белела Успенская звонница, когда-то шатровая, но во время войны лишившаяся навершия своего шатра. Почти одно основание и осталось – квадратное, мрачноватое. Мать когда-то объясняла Рату суть каждого названия, да тот по малолетству своему не запомнил, а сейчас уже и не интересно было: развалины и развалины – что в них толку-то? Разве что разобрать на камни и кирпичи. За Успенской звонницей снова шли развалины, заросшие аккуратно подстриженным кустарником: можжевельником, бузиной, шиповником. Далее горделиво возвышались связанные уцелевшим куском крепостной стены башни – Грановитая и Маринкина, чуть южней, краснела могучим квадратом Ямская башня, названная так в честь довоенной Ямской станции, откуда в разные концы земли отправлялись самобеглые повозки – автобусы. Про это тоже рассказывала мать, но Рат ей не верил, хотя в старинных книжках автобусы видел – просто непонятно было, как они двигались? Кто тащил-то? – Ну, что скажете? – пристукнув по полу посохом, воевода сурово нахмурился. – Опростоволосились! Совсем нюх потеряли – уж с таким простым делом не могли сладить, дикарского лазутчика изловить! – Так мы изловили, – попытался оправдаться Рат. – А он потом взял и помер. Вот я и думаю, с чего? – Так на стрелу его брать надо было, – Твердислав привстал, гулкий голос его, многократно усиливаясь, отражался от сводов палаты. – На стрелу, а не пулей. – Далековато для стрелы-то, господине. – Так ближе б подобрались. Мхх! – воевода, не старый еще, лет сорока пяти, мужик, осанистый, чернобородый, сильный, подойдя к провинившимся, перехватил рукой посох, будто тот час же собрался ударить обоих парней. – Дерзишь, Ратибор! Давно на тебя жалуются – старших не уважаешь, насмехаешься… Твердислав Ипатыч был, кроме всего прочего, умным, – поэтому Рат его уважал, но не боялся ничуть, воеводу вполне можно было убедить простыми – впрочем, порою, и весьма сложными – доводами. – Его кожа… ну, тело все, какой-то дрянью пахучей натерто было, – вспомнив, торопливо доложил Ратибор. – Я вот и думаю – а попади то снадобье в кровь? Может, от того и помер гаденыш? – Дрянь? Снадобье? – Твердислав Ипатыч задумчиво пригладил бороду и трижды стукнул посохом об пол. Неслышно распахнулась тяжелая дубовая дверь, и в помещение вошел порученец, называемый старинным словом «адъютант» – молодой, лет тридцати, мужчина среднего роста и непримечательной внешности. Адъютант был мастером мечного боя и к тому же ничуть не глупее волхвов. В древности таких звали со всем уважением – «зануда редкостный». Ну, титул такой, вроде бы как полковник или там, капитан. Настоящее-то имя адъютанта было – Поликарп. – Труп дикаря уже отправили Великому Био? – повернувшись, негромко осведомился Твердислав. Порученец вытянулся, звякнув парадной кирасою: – Никак нет. Планировали на завтра. – Отставить, – махнул рукой воевода. – Велите отнести его жрецам. Пусть глянут да определят, чем у него смазана кожа, и мог ли он от той гадости умереть. – Сделаю, господин. Поклонившись, адъютант покинул палаты, четко печатая шаг. – А вы – прочь! – прикрикнул воевода на парней. – Сегодня вне очереди – караулить на звонницу. Идите, собирайтесь. Завтра поглядим, что да как… * * * Спустившись с верхнего яруса к себе, на третий этаж – там располагалась казарма молодых, неженатых воинов – парни с облегчением перевели дух. Слава Великому Био – хоть не в Маринкину башню послали. Звонница, правда, тоже не сахар – холодно там, неуютно, пусто и ветер гуляет. Запросто можно что-нибудь застудить – и потом отправиться на леченье к волхвам. А уж те – то ли вылечат, то ли залечат, это уж как выйдет, случалось и так, и сяк. Выбрав одежку потеплее – жилетку из кошмы да недавно подаренный любимой девчонкой – Ясной – свитер, связанный из шерсти одичавших овец, Ратибор глянул сквозь бойницу на солнышко – еще не скрылось! – и быстро слетел по винтовой лестнице вниз, на улицу. Почти все кругом было разрушено; как рассказывала мать, во время Последней Войны вдоволь порезвились боевые роботы, и от всей Коломны остались лишь одни кремлевские башни. Их и изначально – в довоенное время – было всего семь, да два пролета крепостной стены, однако старинные башни оказались добротными, выдержали все катаклизмы, став последним приютом для людей. Для тех, кто смог выжить. Великий Био очистил близлежащие леса от разных гнусных тварей (матушка говорила – просто распугал да пожрал), и там постепенно возродилась обычная боровая дичь, правда, в малом количестве. Главную ценность представляла земля – плодородные, с большим трудом отбиваемые у дикого леса, участки. С них и кормились. Как ни странно, здешние земли после войны стали куда более урожайными, нежели были раньше. То ли изменился состав почвы, то ли растения были уже иными, а скорее всего, просто не стало цивилизации – химических фабрик, оружейных заводов и всего такого прочего. Невдалеке от башни росли невысокие кусты ежевики. Все кустарники на территории башен периодически подстригались, чтоб под их прикрытием не подкралась какая-нибудь особенно хитрая тварь, забредшая сюда из подмосковных лесов, или местные крысособаки. Давным-давно, еще до войны, насельницы местного монастыря – монахини-сестры – разводили породистых псов, большая часть которых погибла, выжившие же одичали и дали уже совершенно дикое потомство, время от времени совершавшее набеги на лесные участки и пастбища. Справляться с ними обычно помогал Великий Био, нужно было только принести ему хорошую жертву. – Здравствуй, Ратко! – Из расположенной рядом с Пятницкой башни приземистого здания бывшей часовни выбежала молодая девушка в длинной домотканой юбке густого травянисто-зеленого цвета и блузке из беленого холста с яркой вышивкой по рукавам и вороту. Красивая, как само солнце! Стройненькая, воздушная. Карие глаза в обрамлении пушистых ресниц, миленький, чуть вздернутый, носик, пышные волосы падают на плечи солнечно-золотым водопадом. И звали красавицу соответствующе – Ясна, и была она, как и Рат, сиротой – отец погиб, нарвавшись на дикарскую засаду, мать, – как водится, из семеновских, – умерла от болотной лихорадки. Заразилась на старой стерне, случайно зацепившись за кровососущий кустарник, так вот и сгинула в одночасье, угасла за три дня. – Привет, карие очи! – хохотнул Ратибор. – Что не на работе? Отлыниваешь? Кто ж будет ткать? Ой, видать, ходить нам всем зимой голыми. И ведь совсем не то собирался сказать парень, а вот ляпнул первое, что пришло в голову, – а что еще с насмешника взять-то? Лучистый взгляд девушки погас, словно наткнулся на невидимую преграду… – Я просто… просто раньше норму сегодня выполнила, вот, – покусав губы, резко возразила Ясна. – И вообще – тебе какое дело? Не бойся, голым не останешься. В Пятницкой часовне были оборудована ткацкая мастерская, а чуть поодаль – в новой пристройке на берегу небольшого пруда – кузница. Все девчонки пятницкого рода пряли шерсть с немногочисленной овечьей отары или лен, ткали на изготовленных по древним рисункам станках – тут много ума не надо было, каждая могла. Иное дело – кузнецы. В молотобойцы – да, практически любой годился, хоть в ученики и брали далеко не каждого. Подбирая парней, старший кузнец Велизар лично присматривался, беседовал, советовался с воеводой – а у того, естественно, в приоритете были воины. Так вот и Ратибор кузнецом не стал – не хватало терпения, да и не очень-то, честно говоря, хотелось возиться в кузнице. Уж куда лучше с добрым клинком в руке мчаться на фенокодусе во главе отряда молодых удальцов, громить всякую нечисть! Тут и слава, и почет, и добыча: даже у дикарей частенько попадались весьма занятные и дорогие вещицы, видать, грабили маркитантов, сволочи лесные. Махнув рукой – ну, что с таким охламоном разговаривать? – Ясна поджала губы, повернулась, решительно шагнув к башне… Подбежав, Ратибор схватил ее за руку, упал на одно колено: – Ну, прости! Не хотел обидеть. – Язык у тебя… – Знаю – змеиный. А хочешь – вырву? Вот, смотри… Сунув в рот пальцы, парень сделал вил, что вытягивает, вырывает язык, а тот упирается, не лезет… Девушка лишь вздохнула и покрутила пальцем у виска: – Дурак. – Согласен. Лето придет – нарву тебе фиалок. Знаю, ты их любишь. Честное слово, нарву. Только не обижайся, ладно? Лучше удачной службы пожелай. – А куда тебя? – встревожилась Ясна. – Неужто снова дальнее пастбище охранять? Или… Маринкину башню? – На звонницу, – Рат хохотнул, и хотел что-то добавить в своем обычном стиле, но на этот раз сдержался и больше ничего не сказал. – На звонницу? – озабоченно переспросила девчонка. – Так там же ветра каждую ночь и, говорят, такие ужасные, холодные. Обязательно свитер надень. Тот, что я связала. – Душа ты моя, – обняв Ясну за плечи, юноша заглянул в ее глаза, глубокие, как море, и хотел уже поцеловать в губы – крепко-крепко, так чтоб померкло в глазах и сердце забилось ураганом… хотел… …но не успел – из Пятницкой часовни с хохотом выскочили девчонки. Публичные проявления чувств в башнях не поощрялись, нарушителей вполне могли и наказать, пусть даже и не очень строго: к примеру, Ясну – отправить на ночь прясть, а Ратибору влепить внеочередной караул. Конечно, лишние караулы Рата не сильно заботили, просто не хотелось подставлять любимую. – Ого! Они уже здесь, – засмеялись, проходя мимо, девчонки. – Чем это вы тут занимаетесь, а? – Тем, чем вы и подумали, – широко улыбнулся Ратко. – А что, разве не видно? – Видно, видно – то-то Ясна так покраснела! – А вам и завидно, да? Глава 2 Смена караула произошла, как и положено – на закате. Оранжевое солнце садилось в дальних лесах, освещая последними лучами золотистые, плывущие по быстро темнеющему небу облака, вытягивая длинные тени башен и звонницы. Очень скоро весь Кремль – башни, остатки стен и развалины – погрузится во тьму, и тогда караульным на звоннице останется лишь слушать. Половину шатровой кровли во время Последней Войны начисто снесло лазером, но колокольню не задело. Почти все колокола давно переплавили на пушки, всем миром водрузив их на башни с помощью хитрой системы блоков. Остался лишь один колокол, самый могучий – подать сигнал. – Крот и Тимофей – дежурят первую половину ночи, потом вы двое – сменяете их и бдите до рассвета, – поднявшись по крутым ступенькам, принялся распоряжаться Сгон. Именно его назначили старшим – ну, не Ратибора же. Тимофей и Крот – были совсем молодые, зеленые еще парни, и назначение с ними в караул более старших для последних вообще-то считалось оскорбительным. Все это прекрасно знал воевода, потому и назначил в компанию с молодежью Рата с Легошею. В целях унижения проштрафившихся. Из оружия на звоннице имелись большие стационарные пищали, стрелявшие даже не пулями, а небольшими ядрами, две пищали – с кремневыми замками и две с фитильными. Фитильные давно уже было пора заменить, поскольку фитили постоянно задувал ветер, да вот пока не доходили руки – у людей башен и помимо этого было очень много дел: строить частокол, расчищать лес под участки, ремонтировать Спасскую башню, лить ядра, делать из серы, селитры и прочего дымный и вонючий порох… Но хорошо, что был хотя бы такой. Без пороха совсем бы плохо было. Ближе к зиме, когда замерзали болота, дикари нападали постоянно, а год назад достали где-то порох да попытались подорвать Спасскую башню, правда, не особенно успешно. Да, конечно, бродячие шайки нео не давали покоя и летом, но редко. Большей частью нападали исподтишка на участки, да еще на торговые караваны к Мертвой Зоне. С юга им не давал развернуться Великий Био, которого дикари, похоже, боялись не на шутку, со всех остальных сторон башни надежно прикрывали болота и две заболоченные реки – Москва и Коломенка. – Ну, мы спать, – взъерошив брошенную в углу солому, увалень Легоша, отцепив ножны с мечом, улегся на спину и, заложив за голову руки, немедленно захрапел. – Молодец! – покосившись на старшего, одобрительно ухмыльнулся Рат. – Сгон, он ведь всю работу делает. Под такой храп молодняк уж точно на посту не уснет. Крот с Тимофеем переглянулись и, похоже, обиделись, однако ничего не сказали – молча поднялись на верхний ярус. Ратибора они побаивались. Сгон тоже лишь хмыкнул, да махнул рукой, проверяя захваченные с собою харчи – в караул даже ночью еда полагалась, так и называлась – «ночные». Нынче был пирог с дичью, большой – на всех, и крынка ягодного киселя. – Лучше б браги плеснули, – шурша соломой, хмыкнул Рат. – А то – кисель. Ах, ну да – с нами-то совсем еще дети. Десятник поиграл желваками: – Скажи спасибо, что хоть киселя дали… да пищали есть. А ну как стрелами бы при нужде отбиваться пришлось? А вот это был выпад, явный выпад в сторону Ратибора. Именно это покойная матушка, смеясь, именовала «гнусными инсинуациями». Надо сказать, Рат, хоть и считался вполне достойным бойцом, однако далеко не все в воинском искусстве давалось ему сполна. Да – клинковый бой, да – огненная стрельба, да – рукопашная, но вот если говорить о луке и стрелах – увы! Хоть ты тресни, а никак не удавалось парню наловчиться четко держать тетиву, рассчитывать угол полета стрелы, делать поправку на ветер. Недоставало не то чтоб хотения – терпенья, скорее. Впрочем, в двадцать лет хорошим лучником в башнях еще не становился никто. Именно поэтому молодые воины всегда брали с собой огнестрелы, именно потому Ратибор сегодня в засаде воспользовался пищалью, предпочитая лучше прогреметь на весь лес, чем промазать. А ведь стрелой наверняка промазал бы. Покривив губы, Сгон собрался было еще что-то сказать, вероятно, что-нибудь обидное и уничижительное, чтобы подчеркнуть свое старшинство, но почему-то раздумал, махнул рукой, да ушел в свою караульню – бывшую каморку пономаря, расположенную тут же, рядом. Здесь, на звоннице, все было рядом. Как и в Кремле, вернее – в башнях: Кремля, как такового, уже не было, остались одни развалины и название. – Не спишь еще? – сверху, с площадки, заглянул в люк караульный Крот. Или Тимофей – Ратибор эту «мелочь» путал. – Что такое? – немедленно высунулся из своей каморки Сгон. Рат заспанно потянулся: – Ну да – что? И зачем это я вам понадобился? А! Верно, не знаете, как пищаль зарядить? – Они и так заряжены, – обиделся часовой, – тут дядька Поликарп приходил… – Полика-а-арп?! – Сгон удивленно раскрыл рот. – Велел сообщить – на коже дикаря яд оказался. Именно так и сказал – а уж какой там был дикарь, того я не ведаю. – Зато мы ведаем… – старшой раздраженно цыкнул на часового: – А ну живо на пост! Ишь, разговорился. Караульщик моментально убрался, скрылся в своей каморке и Сгон, лишь разбуженный Ратибор все никак не мог уснуть, все рассуждал, думал. Воевода Твердислав, хоть и считался непомерно суровым, однако человеком был совестливым, честным: вот и не поленился адъютанта послать, как только пришла весточка от волхвов – о яде. Значит, все-таки не от кровопотерь умер дикарь нео, значит… – Не спишь, Ратиборе? Выглянувший из каморки старшой осведомился шепотом, на этот раз – без тени чувства собственного превосходства в голосе. Ну, он иногда и нормальным парнем был и вел себя соответствующе, только в последнее время все реже и реже. А вот сейчас неожиданно предложил по-дружески хлебнуть киселя. Рат и не отказался, все равно не спится. Оба уселись за грубо сколоченный стол в углу, зажгли свечку – такие делали семеновские девчонки. Невесты, жены потенциальные, да. – Значит, яд, – сделав глоток, тихо промолвил Сгон. – Видно, дикарь протискивался сквозь заросли белладонны или волчьих ягод. Ратибор нахмурился: – Хорошо, если так. А если его специально намазали? Чтоб при малейшем ранении сдох, чтоб ничего не рассказал, даже под самыми страшными пытками. А это что значит? Откуда-то сверху, снаружи, донесся отдаленный звон колокола. – На Грановитой башне бьют, – покивал старшой. – Буди своего напарничка – время. Волхвы тоже по ночам не дремали, выставляли дежурных, отбивали каждый час, сверяясь с каким-то хитрым прибором, купленным у маркитантов за изрядное количество старинных золотых монет, случайно найденных при ремонте Спасской башни. Назывался прибор красиво – хронометр. Наверху было холодно и звездно. Налетевший ветер разогнал собравшиеся к вечеру облака и вот теперь пытался раскачать колокол, – да не хватало сил на такого гиганта. Сменив молодых, Ратибор и Легоша уселись по разные стороны от колокола и принялись слушать ночь. Вообще-то, думать при этом о чем-то постороннем по «караульному наставлению» не полагалось, но все равно – думалось. Особенно сейчас, после сообщения Поликарпа. Ну, а как не думать, когда дело касалось всех? Ведь все, что случилось, означало, что у нео появился очень умный вожак. И этот умник что-то задумал, что-то нехорошее – недаром же послал соглядатая… Может быть, он даже сговорился с тем ходячим пнем? Не, с пнем – не должен бы, лесовеки дикарей не жалуют, они вообще никого живого не жалуют, только мертвых. Именно здесь, по сути, посередине Кремля, лучше всего слышались все шепоты ночи. Ветер обычно дул с севера, башни же располагались южнее. Рат прислушался: вот где-то на болотах, за рекой, истошно вскрикнул кулик. Вслед ему закричала выпь, послышался довольный рык рыси и волчий вой. А чуть к западу, со стороны большого, поросшего редколесьем холма удивительно правильной формы, донеслось кукование кукушки. Все ночные звуки были обыденными, привычными – не слышалось никаких необычных воплей, ни – зычных возгласов: «Не надоело?!». Так обычно перекрикивались в караулах часовые варваров нео, по дурости забывая, что ночью звук слышен куда дальше, нежели днем. Именно на этом дикари частенько ловились – соберутся напасть, проберутся в сумерках к ближайшему лесу, – а оттуда их уже хорошо слышно. Голосят ведь, чудушки, свое «не надоело-о-о-о» на всю округу. Правда, нападают они обычно – зимой, в холода. Реки и болота замерзают – любой твари все дороги открыты. Летом же, да и сейчас тоже, никаких дорог нет, одни болотные тропы – проводник Ратибор знал это, как никто другой. Зима – пора для битв, для обороны, лето же создано для того, чтобы спокойно копить силы, строить, собирать урожай. Однако и в теплые времена тоже нужно было держать ухо востро – бывало, пробивалась откуда ни возьмись какая-нибудь бродячая шайка. Нападали на башни, но осаду долго не вели – когда нечего становилось жрать, уходили, несолоно хлебавши. Чу! Подойдя сзади, напарник легонько хлопнул товарища по плечу и показал на тот самый холм, где куковала кукушка. Теперь там, хорошо заметная в темноте, горела маленькая красная искорка. Костер?! – Не думаю, что костер, – поднявшись на смотровую площадку, недоверчиво прошептал старшой – Сгон. – Там же красное Поле, забыли? Оно и сверкает отблесками – вон, лунища-то. От Сгона как-то странно пахло… синей осокой – росла на болотах такая… как раз у того участка, где корчевали нынче, и росла. Так что ничего удивительного… Не такой уж и светлой была сейчас луна, но насчет красного Поля Сгон был прав: появиться рядом с ним любому живому существу – верная гибель. Потому и холм этот считался запретным, хотя молодежь, случалось, бегала – уж больно место было красивое, да и цветов там росло немало – девчонкам на венки, на букеты. Никто и никогда толком не мог объяснить, каким образом возникли Поля Смерти – некие желеобразные сгустки непонятной энергии саженей десять, а бывало и больше, в диаметре, способные передвигаться, охотиться, заманивать жертву и менять свойства попавших в них вещей. Людей они просто жрали, без вариантов – по крайней мере, так, стращая, говорили волхвы. Были белые Поля, были красные… Одно такое, Красное, как раз и обреталось где-то там, на холме. Да, Сгон прав – наверное, это блестит Поле. Какой же дурень станет жечь там костер? Даже самый тупой дикарь – и то побоится. Снизу вдруг донесся стук. Совсем обычный, будто кто-то взял и постучался в ворота. Словно с соседней башни за солью пришли, этак по-дружески, запросто. Караульные с осторожностью посмотрели вниз, и конечно, никого не заметили – темно, до рассвета оставалось часа три, а то и больше. – Может, горящую тряпицу бросить? – шепотом предложил Ратибор. – Увидим тогда, кто. Сгон усмехнулся: – Так лучше тогда просто взять и спросить. Сказав так, он тут же крикнул во тьму: – Эй, кто здесь? Ответом была тишина, и не было слышно ничего подозрительного: никто у подножия башни не шастал, не рычал, когтями ворота не царапал. Но кто-то же постучал! Ведь не может так быть, чтоб всем троим показалось! Минут пять караульщики молча прислушивались, и, когда совсем уже было решили, что показалось, снова послышалось тихое – тук-тук. – Может, ветер? – неуверенно предположил Легоша. Ратибор тихонько засмеялся: – Ага, ветер. С руками, с ногами… – Да кто там? – снова рассерженно крикнул старшой. Он явно нервничал, и можно было понять – почему: старший в карауле должен был принимать решение – ударить ли в колокол, разбудить ли все башни. Стоила ли ситуация того? За ложную тревогу тоже по голове не поглядят, да и насмешек потом не оберешься, а воевода Твердислав триста раз подумает – назначать ли старшим столь нервного и неуверенного в себе ратника. – Откройте, – снизу, от ворот, донесся вдруг слабый тонкий голос. – Пустите меня… Пожалуйста, пустите… я очень замерз. – А ты кто вообще-то? – гаркнул Сгон. – Откуда взялся и как сюда пришел? – Я – Колко, отец мой торговец, маркитант. На нас напали нео, ограбили, убили… я бежал… и вот. Идти больше не могу – помогите! Снизу донесся жалобный плач. – Пацан, – Ратибор покачал головой. – Судя по голосу – малолетка. Маркитант, говорит… И как только в трясине не сгинул? Ой, не нравится мне все это! – И мне не нравится, – поддержал приятеля увалень. – Это что же он – больше двадцати верст прошел? Да еще болотами? – В колокол бить предлагаете? – старшой сглотнул слюну. – А коли и правда – пацан? Все мысли Сгона сейчас читались Ратом запросто: старший караульщик просто боялся насмешек, вот и осторожничал, сомневался. С другой стороны – и правильно – мало ли что? По «наставлению» караульной службы вообще не полагалось никому постороннему ворота открывать, а уж утром разводящий решил бы. Вспомнив, Сгон просиял лицом, не хуже уныло блестевшего над Маринкиной башнею месяца: вот, оказывается, бывает и от «наставления» польза. Свесившись с башни, десятник громко прокричал: – До рассвета жди. Там посмотрим. Вновь послышались рыдания… – Мне б попить… ну, пожалуйста… помру ведь… – Может, флягу ему бросить? – Легоша потянулся к поясу. – Не жалко фляги? – тут же хмыкнул Сгон. – Жалко. Так и парня этого жалко. – Ну… тогда на веревке баклажку спусти… И то дело. Связав тоненькую бечевку из валявшихся в углу обрывков (ими обычно перевязывали пучки стрел), Легоша опустил вниз личную фляжку с водой, просунув ее через ограждавшую всю караульную (или колокольную) площадку надежную кованую решетку. Дождался, когда неведомый отрок напьется и потянул веревку обратно… только… Никто даже понять толком ничего не успел. Вместо фляжки на конце бечевы оказалась вдруг бурая болотная гадюка! Отвратительная ядовитая тварь, блестящая кожа которой сверкнула рыжим огнем в свете горящей внизу, в каморке отдыхающей смены, свечки. Не эта б оставленная – забытая – свечка, так и не увидели бы гадину, не сообразили. – Змея!!! – истошно закричав, Легоша бросил гадюку на пол и тотчас же раздавил ее сапожищем. – Будите всех! – бросившись к колоколу, быстро распорядился Сгон. Басовитый колокольный гул разбудил все башни – от Пятницких ворот до Маринкиной. За зубцами, в бойницах, вспыхнули факелы, на боевых площадках забегали воины… – О, Великий Био! Это еще что? Бросив колокольные веревки, Сгон посмотрел в ночь… вдруг взорвавшуюся сотней огней. Они были внизу и у Пятницкой башни – многочисленные бегающие светлячки, – факелы в мощных волосатых лапах. – Дикари! Нео! Ратибор бросился к крепостной пищали, торопливо забивая в ствол картуз с порохом, пыж, свинцовое ядро-пулю. Пищали на звоннице не держали заряженными, опасаясь, что отсыреет порох. Впрочем, не так уж и много времени занял у Рата сей процесс – где-то с минуту. Рука набита, чего уж там. Просунувшись сквозь прутья решетки, огнестрел рыгнул пламенем в сторону скопища бегающих светлячков. Послышались вопли боли и ужаса. – Ага-а-а!!! – радостно закричал Ратибор. – Есть! Вот вам! Что скажешь, Легош? Он обернулся за шомполом и протиркой, и едва не наступил на лежащего увальня… – Легош! – Рат бросился другу на грудь. – Легош-ша! – Мертв он давно, – безразлично откликнулся Сгон. – Гадина все же успела его цапнуть. Сам знаешь, противоядия от яда болотной гадюки нет. Ратибор знал – сам проводник, часто бывал в болотах… Знал, но… Но почему все так? Так погано, гнусно… Эх, Легоша, Легоша… С башен раздались пищальные выстрелы, тут же громыхнули и пушки. – Так их! Так! Никакого огнестрельного оружия у нападавших, скорее всего, не имелось, а если и имелось, то крайне мало. Наверное, не разжились в достаточной мере порохом, иначе б действовали напролом, давно б рванули ворота. Не хитрили бы, не стучались, не просили жалобно о помощи. Некогда было горевать-печалиться. Нужно вести бой, показать этим свирепым уродам! Резко долбанул выстрел, за ним – сразу – еще один: молодые караульщики Тимоха и Крот – тоже делали свое дело. Правда, палили, похоже, в белый свет – как в копеечку, зато с каким азартом. Недобро усмехнувшись, Рат зарядил пищаль и принялся увлеченно выцеливать светлячков… Вот здесь вот… вот как раз… Внизу послышался вой… истошный, громкий… Или это трубила труба? Наверное, дикари подавали сигнал. Светлячки вдруг погасли, почти одновременно, все разом. Словно кто-то умный велел погасить факелы. – Чтоб вас! – выпалив, неизвестно куда, сквозь зубы выругался Сгон. – И что теперь? Рассвета ждать будем? А что еще оставалось? Бездумно палить в темноту? Впрочем, отдохнуть караульным не дали… Что-то ударило в решетки и в каменные огражденья стен, и слева и справа. Крючья! Металлические крючья! Да, похоже, рвануть мощные, обитые железом, ворота, дикарям не хватало пороху – если он вообще у них был – и вражины задумали взять Успенскую звонницу на абордаж, словно какое-нибудь древнее судно. Уже начинало светать, и за Пятницкой башней полыхали алым отблески рассвета. На фоне светлеющего неба на кованые прутья решетки лезли снизу кошмарные создания: длиннорукие, похожие на обезьян, дикари с мохнатыми рылами. Лезли не пустыми – с дротиками, с топорами, ножами… И – не прекращали вопить. Уцепившись за решетку, кто-то из нео с силой метнул копье. Пронзенный насквозь, бедолага Крот откинулся от пищали, упал навзничь, ударившись головой о каменную кладку. Что-то просвистело прямо у Рата над головой – нож, дротик или пущенная снизу стрела, – рассуждать было некогда. – Мечи! – яростно заорал Ратибор. – Рубим! И первым нанес удар, отрубив шерстистому негодяю руку. Подлое чудище с воплем полетело вниз, да там и затихло, видимо, сломав себе шею. Юный Тимофей тоже не терял времени даром – ловко орудовал небольшим топориком, мстя за убитого у него на глазах друга. Не отставал и Сгон – вся караульная команда действовала на редкость слаженно и грамотно, прикрывая друг друга. Да-а, если б не решетка – вряд ли бы справились… Да и так пришлось потрудиться, сбрасывая вниз прилипшую к звоннице подлую дикарскую нечисть. Враги срывались, падали, истекая кровью, а кто-то и сам прыгал, завидев занесенный клинок… Но снизу упорно лезли другие, вопили, метали свои крючья – едва успевай поворачиваться… На Погорелой башне громыхнула пушка – что-то осыпало подножие звонницы, словно ребенок бросился песком. «Картечь!!!» – осенило Рата. Пушкари с Погорелой башни палили по звоннице картечью… то есть не по звоннице, а по столпившимся у ее ворот дикарям! Так их, гадов, так! Еще выстрел. И снова картечью… Вражины уже не осмеливались лезть на решетку – куда там: драпали, бежали в разные стороны. Да и выстрелы с башен звучали все реже и реже – похоже, нападение нео захлебнулось. Обычное нападение, разведка боем? Да нет! Вовсе не обычное – дикари явно пробовали, отрабатывали взаимодействие ночью. Но, Великий Био, как они могли так поумнеть?! Как? Хотя если вспомнить, – матушка ведь не раз говорила, что нео – вполне сообразительны и очень легко учатся. Покачав головой, Ратибор посмотрел на бегущих, уклонился от влетевшей уже на излете стрелы и со вздохом присел возле павших. – Эй, как вы, парни? – донесся снизу знакомый голос Поликарпа. – Убитые есть? * * * Дикари отступали, сжигая на своем пути все: молотильные сараи, пустые хранилища для зерна, пастушеские времянки и прочую мелочь. Даже попытались было разрушить Пятницкую пристройку с ткацкими станки и прялками – да кишка оказалась тонка! С башни их встретили таким плотным огнем, что нео, потеряв сразу нескольких бойцов, с воплями унеслись прочь, к лесу. Это был хороший, «чистый» лес, когда-то очищенный Великим Био от всякой недоброй твари. От Пятницкой башни через весь лес шла дорога, по ней возили на лошадях древней породы – фенакодусах – лес, по ней же уходили пахари, да под зорким приглядом воинов женщины и дети делали вылазки за ягодами и грибами. Здесь же присматривали и расчищали участки под будущий урожай. В безмятежно-голубом утреннем небе клиньями пролетали журавлиные стаи, вполне возможно – давно и опасно мутировавшие, но все же хотелось верить, что это были обычные мирные птицы. Невдалеке от Кремля отливали багрянцем старые клены, а чуть поодаль, ближе к Москве-реке и болотам, плакали, склонив ветви до самой воды, красавицы ивы. Кругом, насколько хватало глаз, раскинулся лес, ближе к башням – лиственный, золотисто-желтый, нарядный, ну а чуть дальше уже начинались голубоватые, вечно угрюмые ели, темно-зеленые сосны, лиственницы… В трех километрах от Пятницкой башни средь леса зеленели поля. Озимые! Именно туда и окатывались нападавшие твари, верно, одержимые нынче одним злобным желаньем: хоть как-то отомстить, все вытоптать, сжечь. – Рискуем остаться к лету без хлеба, – выйдя из ворот, адъютант воеводы Твердислава Поликарп потрепал по холке привязанного у коновязи фенакодуса – плотоядного боевого коня, словно созданного для того, чтобы рвать врагов в клочья. – Где Сгон? – У воеводы, с докладом, – Ратибор вытянулся и хотел было еще высказать свои соображения по поводу нападения – слишком уж хорошо продуманного, на его взгляд, но не успел. Поликарп больше не дал ему произнести ни слова, приказав возглавить десяток парней и, немедленно догнав врагов, завязать бой. – Сделаем! – радостно заверил Рат. – Нам продержаться до подхода главных сил? – Нет. Вы должны увести дикарей от Полей, – луч солнца сверкнул на золоченом нагруднике адъютанта и отразился в шлеме. Высоком, блестящем, с золотым двуглавым орлом, явно очень дорогом, старинном. – Уведете – дальше можете погибнуть, – с улыбкой продолжил Поликарп. – Или победить. Как сможете… Десятка полтора легких на ноги парней – слава Великому Био, не одних только малолеток, попадались и опытные ратники – разом вскинули вверх кулаки, приветствуя только что назначенного командира. Впрочем, Ратибор не зазнавался – слишком уж сложной и опасной была поставленная задача. Командир попросил показать оружие: всегда лучше лишний раз проверить самому. Все – конны, оружны, у всех – мечи да короткие копья-сулицы, ими можно биться и, если надо, – метнуть их тоже легко. Кое у кого из малолеток – луки со стрелами… ну, это оружие вряд ли будет полезно на полном скаку – а задерживаться Ратибор не собирался. Сказано увести от Полей, значит – увести. И хорошо бы на скаку успеть подумать – куда. Кто-то из младших указал на нервно грызущего удила фенакодуса: – Ваш конь, господин десятник. Ишь ты – господин! Рат ухмыльнулся – вот молодец, хоть перед смертью в десятники выбился… Хотя шалишь – еще поживем! Что приказано? Умереть – или победить и выжить. Так что… Соколом взлетев в седло, юноша махнул рукой: – Вперед парни! Порвем всю эту поганую свору! Ур-ра-а-а-а!!! Клич подхватили с удовольствием, вздернули «коней» на дыбы, рванули с места так, что пыль взметнулась столбом, закрывая выглянувшее из-за облачка солнце. И понеслись, поскакали, с уханьем, со свистом, с грозной решимостью и весельем, даже не оглядываясь на столпившихся на крепостной ограде Пятницких ворот девчонок. Да и что оглядываться-то? Там ведь стояли сестры… Семеновская же башня – с невестами – была, пожалуй, далековата, да скоро и все башни скрыла тяжелая пелена желтовато-коричневой дорожной пыли. Сжимая в руке меч, Ратибор скакал впереди всех, да что там скакал – летел, ибо его фенакодус оказался на редкость резвым. То ли не кормили его давно, то ли боевой конь имел какие-то личные причины ненавидеть нео – однако несся он впереди всех. По уму, надо бы его попридержать, остальных дождаться. Ага! Как же! Рату было сейчас так хорошо, как никогда, наверное. Еще бы – ветер в лицо, надежный конь под седлом, в руках сверкающий клинок, а впереди жалкие бегущие дикари. Смерть им! Парень догнал врагов первым, свесился с седла, с наскока перерубив пополам улепетывавшего со всех ног нео. Меч вошел в живую плоть спокойно, не чавкая, – р-раз – и дикарь развалился на две половины. А уж что там с ним стало дальше, Ратибор сказать бы не смог – не видел, летел дальше. – Ур-р-а-а-а!!! – Ур-ра-а-а! – поддержали сзади. Другие тоже не тратили времени зря – догнав своего командира, врубились во вражескую орду. Ах, сражаться на боевом коне – одно удовольствие! Мало того, что вражин разить удобней, так и сам фенакодус – зверь хищный, не конь – дракон острозубый, ему рвать дикарей в охотку, к тому же – потом их можно съесть. Грудью свалив сразу троих, скакун Ратибора протиснулся в самую гущу врагов… быстро смекнувших, что нападавших – мало. Дикари задержали свой бег, а затем и остановились, окружая разошедшихся парней, втягивая их в толпу, подобно тому, как мед втягивает угодившую в него муху. Враг быстро опомнился, пришел в себя – в преследователей полетели копья, дубины и камни. Рат вздрогнул, услышав чей-то гортанный крик, и, повернув голову, увидал вожака, почти рядом, шагах в двадцати, под старым дубом. Это был очень странный дикарь – высоченный, с чрезвычайно широкой грудью и словно бы облезлый. Кожа свисала с него клочьями, оставляя на виду красновато-бурое мясо – жгуты мускулов и сухожилий. Грудь вожака прикрывало нечто вроде армированной железной сетки, в правой руке он сжимал увесистую, щедро утыканную ржавыми гвоздями дубину, левой же кому-то грозил… или, скорей, указывал. Так вот кто тут у них за умника! Однако же, красавец. Сразу за дубом начиналось сжатое поле – стерня, за которым зеленели молодые побеги ржи – озимые. От главной дороги вправо вела узенькая повертка, уходящая… Уходящая именно туда, куда надо. – За мной! – ловко увернувшись от брошенных дикарями камней, Ратибор взвил коня на дыбы, заворачивая удила вправо. – За мной, парни! Его фенакодус, ревя, подчинился и с ходу взял в галоп, разметывая окровавленные тела нео своими когтистыми лапами, так что вокруг летели кровавые брызги. Краем глаза Рат видел недовольные лица товарищей, вынужденных отступить, подчиняясь приказу. Что ж – дисциплина в башнях была на высоте! Не всегда, правда, но вот в боевых условиях приказам подчинялись без раздумий, это уже потом, на «разборе полетов» за дурацкий приказ можно было и в морду получить запросто, но в бою… В бою командир – бог, и слово его – закон, обязательный к исполнению. А вот у дикарей, похоже, было не так. Завопив от радости, жадные до крови дикари бросились в погоню, не дожидаясь приказа своего облезлого вождя. Впрочем, очень может быть, что преследовать «жалких хомо» они бросились и по его слову. Рат сейчас об этом не думал, просто несся вперед с той же энергией, с которой только что преследовал убегавших врагов. Теперь, правда, преследовали его – ну, так что в лоб, что по лбу. Ратибор на скаку улыбнулся – пошутил сам над собою. Ну да, так и выходило… А поставленную задачу он и его парни выполняли – и похоже, что – с блеском. Увлеченные враги, вопя и улюлюкая, неслись вслед за небольшим отрядом, напрочь забыв про озимые. Мало того, обернувшись, юноша увидел во главе лесной банды того самого облезлого вожака. Да-а-а, однако – умен, тут уж ничего не скажешь! Все правильно, если не можешь прекратить безобразие, его надо возглавить – так, кажется, говорила покойная матушка… Враги оказались скоры на ноги, а вот всадники резко замедлили ход: слишком уж узкой для фенакодусов оказалась заросшая лесная тропа. Корявые ветви деревьев царапали бока боевых скакунов, цепкие корни ломали лапы. Двое «коней» уже упали, и добравшаяся до них толпа с восторгом разорвала в клочья не успевших спастись парней… добралась и до «лошадок», задержались бы – мяса-то много… Но кто-то – ясно, кто! – живо навел порядок, бросив орущую и жадную до крови массу вперед, в погоню. – Ра-а-ат!!! Увернувшись от летевшего прямо в лицо сука, десятник обернулся, увидев нагонявшего его парня, показавшегося вдруг смутно знакомым. Ну, конечно! На звоннице вместе дежурили… Крот! Нет, Крот погиб… значит – Тимофей. – Да, Тим? – Мы останемся, задержим! – закричал парень. – А вы… – Нет! Никаких заслонов! Вперед! – Но дикари… – Я сказал – вперед! Живо! И такая злость, а кроме того – уверенность читалась в бешеном взгляде нового командира, что никто из ратников не посмел возразить, не посмел остаться, приняв последний бой как положено воинам – с честью, достоинством и славой. Встретить врага лицом к лицу! Грудью, а не спиной. Ныне же выходило – они просто спасаются бегством, как последние трусы. Еще один воин свалился с коня, пораженный в затылок ловко брошенным камнем. Еще один… Да и вообще, пятницких осталось сейчас вряд ли больше десятка. Впрочем, Ратибор знал точно: те, кто погиб – погибли не зря! – Быстрей! Быстрей! – привстав в стременах, поторопил своих Рат, как будто кого-то нужно было подгонять. Все и так неслись на пределе. Впереди вдруг резко посветлело, показались обрыв над давно затянувшейся тиной рекой и обширный заливной луг, поросший зеленой почти летней травкой. На лугу паслись овцы. Паслись сами по себе, без присмотра… Впрочем, пригляд за ними был – и самый надежный, какой только можно себе представить. Сразу за лугом, в березовой рощице виднелось непонятное существо, чем-то похожее на огромную, длиной восемь-десять метров, ящерицу, вставшую на задние лапы, с относительно маленькими передними конечностями, с мощным хвостом и вытянутой вперед мордой с четырьмя, на каждую сторону света, глазами, круглыми, как молодая луна. Жуткое впечатление, которое производило существо, усиливалось запекшейся в районе бедер кровью и ожерельем из полированных человеческих черепов на шее. Чудовище, судя по всему, давно уже заметило бегущих и сейчас хищно водило мордой, словно высматривая, кого бы схватить? – На колени!!! – спрыгивая с коня, махнул своим Ратибор. Спешился, упал, да так – на коленях – и пополз к странному чудищу, вытягивая руки и моля, как и следовало из «наставлений»: – Помоги и прости нас, Великий Био! – Помоги и прости! – хором повторили ратники. А вот глупые дикари подобного уважения не проявили. И божество обиделось! Жуткий, невыносимый вопль вдруг пронзил округу, так что даже привыкшие ко всему фенакодусы испуганно присели. А Великий Био лишь махнул руками, словно благословляя показавшихся на лугу врагов. Прямо из рук его вылетели со свистом железные диски – ударили в толпу нео, вошли, как нож в масло, разрезая пополам, отрезая головы, ноги, руки… Еще взмах – и теперь уж целый рой стальных ос ударил по притихшим нео, а затем… Затем бог сделал шаг. Не очень-то быстро он передвигался – левая нога двигалась плохо, зато хвост!!! О, тут Великий Био оказался выше всяких похвал! Первым же выпадом он просто расплющил зазевавшихся лесных дикарей – кого о дерево, кого – о камни, а кого-то просто-напросто вбил в землю мощным ударом. Вот это было зрелище! Вот это была песня! Не на шутку разгневанный бог, истошно завывая, бил, давил, колошматил хвостом, разрывал врагов лапами, от его тяжелой поступи дрожала земля. Ратибор и все воины благоговейно молились, искоса поглядывая на всемогущего бога, на спине которого виднелась выведенная белыми полустертыми буквами какая-то надпись. Не по-русски, но Рат умел прочесть: «Raptor D?1». Американский боевой робот. Матушка рассказывала о таких в подробностях. Будто во время Последней Войны (или сразу после) вышедшие из-под контроля боевые роботы, способные без ущерба для себя переносить огромные дозы любых излучений, стали пожирать своих создателей. Военные хотели получить машины, способные существовать сами по себе, независимо от внешних источников энергии, и создали то, что люди назвали «био» – биологических боевых роботов, питающихся мясом убитых людей. Машины, способные убивать даже тогда, когда кончались реактивные заряды во встроенных установках и патроны в крупнокалиберных пулеметах – их манипуляторы были снабжены как разнообразными клинками, так и встроенным метательным холодным оружием. Такое вот опасное было у «людей Кремля» божество! Впрочем, о том, что оно наполовину машина, никто, кроме Рата, не знал. Быть может, догадывался кто-то из волхвов, которые обслуживали «Раптора» – смазывали, чистили, чинили… Чинили! Значит, кое-кто из кузнецов тоже должен был знать, скорее всего – Велизар. Это была машина, созданная для убийств. Некогда забредший в поисках пищи в здешние леса, «Раптор» постепенно растерял «пристяжь» – роботов обслуги, зато приобрел новых слуг – жрецов, и сам превратился в божество – Великого Био, которому подносили богатые жертвы. Так что от недостатка питания боевой агрегат не страдал, такой вот, как говорила матушка Рата, симбиоз. Когда и откуда появились волхвы – двое молодых, голых по пояс, парней, ловких, длинноволосых и жилистых, Ратибор не разглядел. Казалось, они просто возникли сами собой, словно из воздуха. Скорее всего, прятались где-то, дожидаясь, пока не кончится заварушка. И это была вовсе не трусость, нет, просто у каждого в башнях имелось свое дело – кузнецы ковали, воины воевали, а жрецы – обслуживали божество. Великий Био управился с дикарями быстро: большая часть алчных лесных бродяг была уничтожена, меньшая – в страхе бежала, ища спасения под сенью лесной чащи. Бежали без оглядки, лишь облезлый вожак остановился на опушке и погрозил кулаком, что-то громко крича – мол, еще посчитаемся, будет и на нашей улице праздник. Рат усмехнулся, пожалев о том, что не прихватил с собою пищаль. Сейчас бы бабахнул – наверняка попал бы, хоть и далековато… но это для желторотого молодняка далековато, а для Ратибора-то – в самый раз! Ну, да чего уж теперь говорить – ушел облезлый, спрятался с остатками своей банды в лесах. Однако что-то подсказывало Рату, что им еще придется встретиться. * * * – Думаю, молодежи не стоит смотреть на кормление Великого Био, – безошибочно определив в Ратиборе старшего, подошел один из жрецов, с роскошным ожерельем из змеиных голов на шее, с темным от вечного загара лицом, жестокой улыбкой и холодным взглядом. – Уходите. Впрочем… – волхв почесал покрытую затейливой татуировкой шею. – Сам-то ты можешь чуть задержаться. Если, конечно, хочешь. Сказал и ухмыльнулся, вроде бы как подначивал – брал, как ребенка, «на слабо». Как будто Рат не знал, как питается Био, как будто не видел никогда. Чай, давно взрослый уже – а приносить жертвы можно было с четырнадцати. Правда, не все – избранные. – Чего я тут не видал, – хмыкнул Рат. – Но торопиться не буду. Повернувшись, он махнул рукою своим: – Эй, парни! Возвращайтесь потихоньку домой да по дороге соберите трофеи. Я вас нагоню. Получив приказ, воины вспрыгнули на грызущих удила фенакодусов, еще не успокоившихся от горячки недавнего боя, несколько человек уже соорудили носилки – подбирать раненых. Что же касалось убитых… – Павших героев мы похороним с честью, – заверил жрец. – Завтра же. И все лучшие люди башен будут присутствовать на тризне. Ишь, как сказал. «Лучшие люди» – ну, надо же! Подобрав немногочисленные трофеи (много ли возьмешь с нищего лесного сброда), воины Ратибора скрылись за деревьями, а их десятник, по просьбе – или по велению? – волхвов отошел за кусты, к обрыву, с которого в прозрачной белесо-голубой дымке виднелись – а, скорее, просто угадывались – башни и звонница. Но не они сейчас интересовали Рата: скосив глаза, он наблюдал за жрецами и «Раптором». Великий Био присел, придавив хвостом траву, туловище же чуть откинул назад, громыхнул жутким ожерельем из человеческих черепов. Один из жрецов сноровисто поднырнул божеству под брюхо. Послышался лязг, и вытянувший шею Ратибор увидел, как в животе «Раптора» открылась заслонка – обычная, словно в печке. А вместо охапки дров волхвы за руки – за ноги сноровисто забросили туда труп недавно убитого нео со снесенной половиной черепа, да потом, чуть подумав, швырнули туда же еще одного – раненого, еще живого… Заслонка до конца не закрылась, однако ни самого бога, ни его обслугу это нисколечко не смутило. В щели – в топке! – сверкнуло, резануло по глазам притаившегося Рата жаркое мутно-зеленое пламя… Вдруг послышался жуткий душераздирающий вопль – крик убиваемого нео. Божество переваривало несчастного заживо, неторопливо, со спокойствием истинного гурмана… А пища не хотела перевариваться, билась в конвульсиях, безуспешно пытаясь вырваться, и на весь луг, на всю чащу разливался крик, полный дикого ужаса и запредельной невыносимой боли. Рат закусил губу… Вот так – чтоб живьем – он еще не видел, не присутствовал… Мерзость какая… Вот вам и божество! Хотя лесные дикари никакой жалости не заслуживали, все же этого бедолагу было почему-то жаль. Слишком уж лютая смерть, слишком! Воины не должны умирать ТАК! Из «топки» потекла густая темно-бордовая кровь, и вопль пожираемого, достигнув самой высокой ноты, вдруг оборвался, резко, даже не переходя в хрип. Отмучился… Жрецы уже сложили перед Великим Био целую кучу из убитых и раненых дикарей. Раненых, верно, могли б и добить, но почему-то этого не делали – быть может, так было приятнее божеству? Наверное, так и было, поскольку «Раптор», задрав вверх острую морду, довольно завизжал. Рат поморщился – покойная матушка называла такие звуки – «сирена», и говорила, что все это – «техника». Техника… Кузнец Велизар перед этим словом благоговел, ну а Ратибор, глядя на вот такое… Снова открылась топка… Рат поспешно вышел из-за кустов и, махнув рукой жрецам, подозвал фенакодуса – пора было нагонять своих. Юноша обернулся уже в седле – без определенной цели, – кинул прощальный взгляд на окровавленный луг с мирно пасущимися овцами, на «Раптора»… И вдруг заметил на плоских глазах божества черную змеистую трещину. То ли она появилась недавно, то ли была давно, Ратибор не смог бы сказать, помнил только, что мать называла это – «бронестекло», так что, судя по всему, это не глаза были, а их защита. Треснувшая. Значит, не такой уж Великий Био непобедимый. Ну, еще бы – матушка много чего рассказывала про «боевых роботов»… * * * Невдалеке от Успенской звонницы, той самой, что минувшей ночью подверглась нападению дикарей, располагалась небольшая площадка, поросшая невысокой травой и чахлыми кусточками сирени – холмик, с которого открывался великолепный вид на реку, на болота, на полные неведомых опасностей дальние синие леса, куда никто никогда не хаживал, даже охотники. Слава Великому Био, дичи хватало и рядом, а та, что водилась в дальних лесах, вряд ли была съедобной, по крайней мере, так утверждали волхвы – хранители знаний. Площадка среди сиреневых кустов с давних, еще довоенных пор именовалась «блюдечко», и действительно, чем-то напоминала перевернутое блюдо. Там, на уютной скамеечке, сделанной из притащенного молодежью бревна, и сидел сейчас Ратибор, смотрел на дальние леса, думал… и терпеливо ждал. Возвратившись после погони, юноша доложил воеводе Твердиславу все… кроме своих сомнений, которые и сомнениями нельзя было назвать – тут, скорее, больше подходило старинное слово «непонятки». Именно так – непонятки. Нечто, не имеющее пока объяснения. Что за огонь горел прошлой ночью на том пологом холме, где обреталось красное Поле и куда строго-настрого запрещено было ходить? Сгон говорил – отблески поля… Может быть. А, может – это жгли костры дикари? Или не костры – костер. Подавали сигнал? Или наоборот – запрашивали? Почему они напали ночью? Как прошли через болота? Каким образом надеялись хоть что-то разобрать в темноте? Их облезлый вожак… неужели он и впрямь такой умный? Еще и видит во тьме… не-ет, быть такого не может! Правы волхвы: дикари нео – гнусные и тупые создания. Оп! Кто-то неслышно подобрался сзади, напрыгнул, накрыл теплыми ладошками глаза… – Ага-а-а!!! Сидишь, ничего не слышишь! А если б это не я была, а какая-нибудь рысь? Кареглазая красавица, смеясь, уселась на бревно рядом с Ратом. – Ясна! А я тебя уж два колокола прождал… – Смотрите-ка, он еще и не рад. – Рад, рад. Что ты! Обнимая девушку, Рат крепко поцеловал ее в губы: – Ах, Ясна, милая! Как же я рад. Что мы с тобой… вот здесь. Что солнце, что тепло… что вот осень такая золотая! Даже не верится, что скоро зима. – Зима, брр, – девчонка повела плечом. – Не напоминай, ладно? В длинном льняном платье с богатой вышивкой, со стянутыми красивым витым ремешком волосами, юная красавица сейчас была чудо как хороша. Ратибор невольно залюбовался любимой, прямо вот не отрывал глаза – казалось всю жизнь бы сидел так вот, рядом, держал руки Ясны в своих ладонях и смотрел, смотрел, смотрел… – Скоро середина октября, – вдруг посмурнела девушка. – Время свадеб. Ты не забыл? – Да-да, – молодой человек поспешно закивал, словно бы вспомнив что-то важное… Так ведь важное и есть! Совсем недавно, еще до нападения нео, он как раз и говорил с воеводой о свадьбе, о своей свадьбе… то есть – об их с Ясной свадьбе. Чтоб разрешили… Ведь, несмотря на то что по крови-то Ратибор был чужак, они с Ясной принадлежали к одному роду, к людям Пятницкой башни, и считались братом и сестрой. Какая ж тут свадьба? Воевода, правда, обещал поговорить с великим волхвом… но обещал как-то не слишком уверенно. Правда, об этом – о неуверенности – Рат своей девушке не сказал, не захотел расстраивать. Наоборот, уверил – что все на мази. – Ой! Совсем забыла, – Ясна хитро прикрыла очи черными пушистыми ресницами. – У меня ведь кое-что есть… Вот, смотри, слушай. Она вытащила из висевшей на поясе кожаной, расшитой бисером сумочки… листы печатного текста, явно старинные, еще довоенные. Когда-то они, вероятно, составляли книгу, но сейчас распались… правда, выглядели как-то необычно ново, даже казалось, пахли краской, словно были отпечатаны совсем-совсем недавно. Рат улыбнулся: – Что это? Ты где-то нашла книгу? Книги с Последней Войны сохранились, но было их очень мало, да и те, что были, находились на строгом учете у жрецов. Нет, конечно, детей читать учили, как учили писать и считать, но дальше этой программы начальной школы ученье не шло. Разве что те, кого отбирали в жрецы, знали чуть больше, остальные же и читали-то в большинстве своем – по слогам. – Спрашиваю, откуда это у тебя? Девушка обиженно отодвинулась: – Откуда надо! С девчонками за брусникой ходили вон за тот холм. – Туда же нельзя! – вспомнив про красное Поле, ахнул Ратибор. – Там же… – Зато брусники прорва. И такая сладкая… И никакого Поля мы там, кстати, не увидали. А и видали б – так не догнало б оно нас ни в жисть! – Но… – Не болтай! Слушай… Легкий ветер поет неслышно Ювелирно-блестящей ночью… Ты мне снова и снова снишься, Если даже сниться не хочешь… – тихо прочла Ясна. Читала она, к слову сказать, на редкость хорошо, быстро, да и писала грамотно, и вообще была очень даже не глупа. – Теперь – ты! – заглянув Ратибору в глаза, девушка протянула ему листочки… Рат с неожиданным смущением улыбнулся: – Ну… уж, коли просишь… Белой сказкой пройдешь по городу, Январем, как плащом укутана… И сверкая червонным золотом Реже скачут стрелки минутные… – Что такое «минутные стрелки», знаешь? – прервав чтение, тихо спросил юноша. Ясна кивнула: – Конечно. Я видела у волхвов хронометр. И знаю, что такое часы. Продолжай, милый. Рат откашлялся: И ко мне, осыпана инеем, Не заглянешь ночью морозною – Коль судьба, расстанусь и с жизнью я, А с мечтой расставаться боязно…[1 - Здесь и далее – стихи Дмитрия Силлова.] – Хорошо как… – прикрыв глаза, девушка томно прижалась к любимому. – Дальше! Резкий порыв ветра, прилетевший с болот, внезапно раскидал стихи по всему «блюдечку», и влюбленные, смеясь, принялись ловить невесомые бумажные листочки… – Хорошо бы их вместе сшить, – усаживаясь на бревно, тихо промолвил Рат. – Я сошью, – Ясна мягко улыбнулась. – Просто не успела еще. Молодой человек задумчиво покусал губу: – Знаешь, что? А я тебе обложку из березовой коры вырежу. Будет почти как настоящая книжка, как у волхвов. – Только она будет – у нас! – радостно встрепенулась девушка. – Наша! Она бы еще, верно, что-то сказала, да Рат не дал, накрыв теплые губы любимой своими губами. Налетевший ветер шуршал желтой листвой, и по низкому блекло-синему небу, средь белесых клочков облаков, курлыкая, пролетала журавлиная стая. Глава 3 На следующий день Ратибор поднялся рано утром – нужно было успеть до объявленных волхвами похорон и тризны кое-куда сбегать. Раз уж любимой девушке обещал, значит, надо, значит – в лепешку теперь расшибись, но сделай, обещанное выполни! С утра было туманно, моросило, и низкое серое небо нависало над землей плотным шерстяным одеялом – холодным, промозглым, мокрым. – Стой, кто идет? – не успел юноша сделать и сотню шагов, как его уже окликнули с Успенской звонницы. – Маринкина! – Рат с ходу бросил пароль, сменяемый каждую неделю и устанавливаемый больше так, для дисциплины… ну и вдруг да ночью – чужак? Вот как сейчас, недавно… – Спасская! – отозвались со звонницы. – Решил с утречка прогуляться за рыбкой? Голос показался знакомым, и Ратибор поднял голову: – Ха, Велесий! Доброй службы. – Спасибо. И тебе удачи. Вообще-то, по «наставлению караульной службы», разговаривать часовому запрещалось, но на это смотрели сквозь пальцы, ведь все кругом – свои. Махнув рукой караульному, молодой человек спокойно зашагал себе к «блюдечку», искоса поглядывая влево, на Маринкину и Грановитую башни, мощное прясло стены и выстроенные рядом летние полушалашики-полуизбы. В теплое время года женатые мужики предпочитали жить семьями, как они говаривали – «на посаде» или «в поселке», зиму же, когда замерзали болота и реки, когда любая тварь могла легко подобраться, пройти по льду, предпочитали переждать в башнях – в тесноте, да в относительной безопасности. Лучше всего, конечно, в расширенных подземных этажах, выстроенных с наиболее возможным удобством. И так – каждый год. У пятницких тоже имелся посад-поселок, только вот вчера его буквально разнесли по жердочкам буйные дикари нео. Воевода Твердислав, поддержанный многими кузнецами и воинами, как-то предложил на Совете восстановить кремлевскую стену, и, хотя работа предстояла грандиозная, его предложение одобрили, и вот уже строили частокол меж Пятницкими воротами и Погорелой башней. Два частокола, между ними – камни да земля, вот и стена. А сверху – пищали, пушки. С южной-то стороны Кремля в этом смысле проблем особых не было: от седой старины сохранились и башни, и остатки стен – прясла, так что за три лета управились бы. Это с юга. А вот с севера, где «блюдечко», – увы! Там нужно было все возводить заново, и стены, и башни. Работа, конечно, тяжелая, долгая – но она того стоила, тогда можно было бы не ютиться по башням, а поставить избы внутри кремлевских стен. А что – население-то росло, девки выходили замуж, рожали исправно, так что лет через десять – вполне мог бы появиться Коломенский Кремль. Как раз на месте того, древнего. Спустившись вниз, к заболоченной почти до полной непроходимости речке, Ратибор спокойно зашагал по недавно обновленной гати, проложенной весьма хитро – не по прямой, а зигзагами, и обозначенной целой системой условных знаков и вешек. Знаки эти в Кремле ведали те, кому это было надо: кто-то хаживал за рыбой, кто-то – за грибами да ягодами, а кое-кто – рвал на болоте кувшинки, дарил девчонкам на венки. Получалось, что и дикари нео как-то прошли… откуда-то узнали знаки. Хотя… Молодой человек наморщил было лоб, но тут же неожиданно для себя рассмеялся. А с чего он вообще взял, что дикари пришли именно с севера, со стороны болот? Спокойно могли явиться и с запада, и с востока, и с юга, так же спокойно обойти башни: гуляй – не хочу, общей-то стены нет! Все так, да. И, тем не менее, какие-то смутные сомнения не отпускали до конца Ратибора, смутные сомнения и неопределенное предчувствие чего-то нехорошего. Ну ведь никогда раньше дикари не нападали летом! Только зимой. Оп! Погруженный в свои мысли, юноша отмечал путь чисто машинально – все ж таки был проводником, знал и тропы, и вешки, и как ходить. Но тут как-то не уследил, что ли, вернее, – заметил, но поздно: на небольшом, вытянутом в длину, островке, как раз на пути – кто-то прятался! Кто-то притаился за высокими побегами папоротников, по-осеннему буровато-желтых. Кто-то такой же бурый, больше сажени в длину, лежал, не шевелясь, выслеживая жертву. Видать, собрался напасть. Ратибор недобро прищурился – ну, ну, давай! Теперь уже поздновато прятаться: хотели б взять на стрелу – давно взяли бы. Значит, нет у этой твари стрел. А против когтей да клыков – добрый клинок надежней надежного! Жаль, меч не взял, неудобно с ним по болотам, по кочкам прыгать, а вот нож, конечно же, не забыл, даже два прихватил. Один – за поясом, длиною с локоть, второй – чуть покороче, засапожный. Оба – острые, закаленные – кузнецы Пятницкой башни для своих ковали на совесть. Шаг… еще шаг… Теперь – схватиться рукой за поникший ствол болотной ивы – вроде бы как поудобнее выбраться. Другую руку – на нож… А теперь – для притаившегося – самый удобный момент – напасть. Сейчас, сейчас он дернется, прыгнет… и получит острое лезвие в брюхо. Или в шею – как уж пойдет… Ну!!! А не пошло никак! Никто не дернулся, не прыгнул: неизвестная тварь, как за кустами лежала, так и продолжала лежать, и объяснение этому могло быть только одно – мертвечина. Ну, конечно – труп! Болотник! Рат подобных видел, правда, не здесь, а далеко от башен, по пути в торговую (еще ее называли Мертвой) зону. Крупнее человека раза в два, длинные пальцы на ногах и руках с перепонками между ними, грязно-бурая кожа, покрытая наростами. Пасть твари, щедро усыпанная мелкими, загнутыми к глотке зубами, чем-то напоминала охотничий капкан на боровую дичь; по сравнению с массивным туловищем обтянутый такой же бурой кожей череп казался каким-то несуразно маленьким, гладким, без всякого намека на какие-то выступы или впадины. Болотники обычно питались кровью плотоядных деревьев, а корням болотных яблонь было все равно, какую плоть жрать. Пнув мертвую тушу носком сапога, Ратибор покачал головой и недобро прищурился: однако, болотники тоже сюда раньше не забредали. Впрочем, с этим-то все как раз понятно – трясина для него дом родной. Хотя… не всякая трясина, нужна и река – так вон она, рядом, блестит темными окнами воды посреди ряски. Отвернувшись, юноша краем глаза заметил вдруг прыгнувшее на него нечто. Что-то буровато-красное, в белесой слизи, взметнулось из-под трупа. Рат вовремя подставил нож, полоснул, разбивая гадину на две половины… Не помогло! Нижняя половина твари, свернувшись кольцами, упала на мертвяка, верхняя же впилась зубищами парню в живот, разрывая кожу и, словно отвертка, вворачиваясь внутрь… Ах ты ж, сволочь! Тут уж нож бесполезен – разве только ударить в брюхо самого себя. Тут нужно было действовать по-другому, и Ратибор хорошо знал – как. Схватил коварный отросток двумя руками, как можно крепче, и начал медленно, едва не теряя сознания от нестерпимой боли, поворачивать вокруг своей оси. Болотная пиявка, – плотоядный червь-паразит – вот что это было такое. И не из-под трупа он выполз – из самого трупа, выжрав, высосав бедолагу болотника изнутри – и почуяв новую жертву. Ну, нет! Ничего тебе здесь не обломится! Еще пару раз повернуть… ах, ты ж, как больно-то – в кишках словно пылал огонь. И еще немного, еще… А теперь – рвать!!! Брызнула во все стороны темная сукровица – то ли Ратибора, то ли болотного червя, – вырванный из живота отросток червя с зубастой окровавленной пастью улетел в трясину, да там и, булькнув, пропал, скрылся под ряской. Рат же, зажимая руками живот, благоразумно отошел подальше от мертвого болотника, на другой конец островка. Там и присел на плоский камень, хоть немного перевести дух. Теперь нужно было срочно обработать рану, для чего понадобился огонь, а для него, в свою очередь – топливо; трут и огниво у парня с собой были, как и у всякого, кто собрался даже в недалекий путь – такие были времена. Высохшая осина, прятавшаяся невдалеке, за разросшимися кустами черноплодной рябины – вот и дрова. Очень даже неплохо! Справившись с болью, молодой человек закусил губу и, зажимая рану левой рукой, поднялся на ноги, сжимая в правой руке нож. Очень ему не нравилась рябина – не на месте она тут росла и неизвестно еще, чем (или кем) питалась. Может быть, ловила корнями лягушек да тритонов, а, может, и зазевавшихся птичек ветками, на приманку – вкусные пьянящие ягоды. Ах, какая из них получалась бражка! Вот именно из этих, из осенних… Несмотря на неприятную рану, на этот раз путник был начеку, и вовремя пресек все поползновения рябинки. Ведь, едва только раненый подошел к кустам, как уже полезли, потянулись к нему со всех сторон гибкие жадные веточки, раскрыли плотоядные присоски-рты. А вот вам! Несколько разящих ударов, и ветки бессильно упали в траву, больше не тянулись. Вряд ли хищный куст сообразил, что добыча ему не по зубам – не был он до такой степени разумен, – однако инстинкты властно подсказывали ему: замри! Замри и не высовывайся, прикинься ветошью… в смысле – обычным, мирным кустиком с маняще-пьянящими ягодками. Эх-х! Притащив сухостой, Рат поломал дерево об камень на несколько частей, парочку из которых расколол ножом на мелкие лучинки, сложил из них нечто вроде маленького шалашика, заложив в середину трут. Наклонившись, постучал кресалом о стальную пластинку огнива. Вскоре занялось пламя, поначалу робкое, желтовато-белесое, однако быстро вошедшее в полную силу, так, что юноша успевал только подбрасывать в разгоревшийся костер дрова. А затем, сбросив стеганую, подбитую шкурой енота телогреечку, стащил через голову рубаху, разрезал на полоски подол, приготовил все и, присев к костру, накалил на углях кончик ножа… – А-а-а-а!!! …которым, не удержавшись от сдавленного крика, и прижег рану, туго замотав поверху отрезанными от рубашки лентами. Рана саднила, но ничего, можно было идти дальше. Болотная пиявка – не дикий кабан, насквозь не пронзила, до позвоночника не достала даже. Да с такой пустяковой ранкой – хоть плясать! Но все равно иногда саднила, зараза. Поискав глазами очередную вешку – приметный серый камень, – молодой человек неспешно перебрался через трясину и, пройдя сквозь камышовые заросли, вышел на узенькую, но хорошо утоптанную тропу, которой пользовались и рыбаки, и грибники-ягодники, точнее сказать – ягодницы, девчонки. Вот ведь дурехи, шастают! Хорошо, на болотника не нарвались… или на червя! Хотя справились бы – по одной девушки не ходили, собирались компаниями человек по десять, хаживали не особенно далеко, да и не водилось летом близ башен никаких опасных тварей… до последнего времени не водилось, ага! Натоптана, натоптана оказалась тропка, и даже по той стежке, что отворачивала от основной тропинки налево, к тому плоскому холму, где обитало красное Поле Смерти, – явно ходили. И ходили в обуви, так что судя по следам – это были вовсе не дикари-нео, нет – свои шатались, из башен. Да, шастали любопытные малолетки, несмотря на запреты старших. Говорят, много чего забавного можно было отыскать у подножья холма… если, конечно, вовремя потом отбежать от красного Поля. Кто-то из молодых хвастался красивыми древними шахматами, правда, всего двумя фигурками – слоном и ладьей, кто-то показывал всем какие-то непонятные приборы с навеки погасшими экранчиками. Какие-то из экранчиков были разбиты, какие-то – целы, но все выглядело неживым, мертвым, годным разве что в качестве украшения, а честно говоря, ни на что не годным. Березу-мутанта с черными усохшими листьями – еще не успели опасть – Ратибор заметил еще издали, саженей за двадцать, и, прибавив шагу, зацепился за какую-то корягу… Зацепился и вдруг почувствовал, как кто-то тянет его в гущу малиновых колючих кустов, среди которых тренированный взгляд молодого воина тут же разглядел приземистое дерево – то ли ясень, то ли тополь, то ли вообще, осину – с необычайно толстым стволом. Дерево-мутант, питающееся кровью! Ветви и корни его ловили любое зазевавшееся живое существо, затаскивали в дупло, в ствол, а потом плотоядное дерево медленно, день за днем, вытягивало из попавшегося все жизненные соки, отрыгивая уже высохшую мумию. Говорят, лесные дикари использовали такие деревья для мучительной казни пленных. Рат таким слухам не верил, вполне справедливо полагая, что нео скорее сожрут жертву сами, нежели поделятся ею с каким-то там деревом, уберечься от которого вообще-то легче легкого, надо просто быть внимательным и осторожным, да почаще поглядывать не только по сторонам, но и под ноги. А вот Ратибор нынче что-то замечтался, вернее, – задумался. Вот и попался – глупо, как ребенок. Р-раз!!! Рубануть сразу же по только что подползшей ветке – чтоб не оплела руки… Два! – теперь во-от по тому побегу, что тянулся к еще свободной ноге… Три! А вот теперь – и по тому корню, что захватил! На-а тебе! Что, не нравится? То-то! Освободившись от хватки плотоядного дерева, юноша, наконец, добрался до нужной березы – низкой, с исковерканным, словно бы завязанным хитрым узлом, стволом и толстыми ветками. Растение в этих краях довольно-таки редкое и очень ценное: из бересты и черной смолы такой березы делали пластыри для заживления ран, так что, сделав ножом надрез, Рат ловко обработал рану, да потом не позабыл приложить подорожник – чтоб не прилипла рубаха, иначе потом никаким силами не оторвать, разве что отмочить в березовом соке. С этой же березы молодой человек старательно срезал толстые кусочки коры, намереваясь потом проделать в них дырочки. Выйдет не просто хорошая обложка для стихов, но и оберег, амулет – кора березы-мутанта обладала многими целебными свойствами, тем и ценилась. Ратибор не зря именно ее и решил использовать для обложки, подарить любимой. Вот уж для Ясны-то ничего не было жаль. Эх-х… удалось бы воеводе Твердиславу уговорить волхвов… А иначе что же? Ясне нынче шестнадцать. Еще год – и выдадут замуж за кого-нибудь из семеновских, а откажется, так отправят – «в помощь волхвам». Как говорила матушка – «хрен редьки не слаще». Ну уж нет! Что-то надобно придумать, что-то… Что-то колыхнулось вдруг за деревьями, совсем рядом, шагах в двадцати. Юноша выхватил из-за пояса нож… и хмыкнул, увидев медленно приближающееся к нему колыхающееся нечто. Нечто красноватое, похожее на ягодный кисель, размерами с пруд или даже с небольшое озерко. Красное Поле Смерти – странное аморфное образование, появившееся в результате Последней Войны. Попасть в такое Поле – верная смерть, оно переварило бы несчастного без остатка, правда, передвигалось оно не очень-то быстро, да и в болото вряд ли бы сунулось. Ратибор убрал кинжал и, перескакивая с кочки на кочку, побежал к гати. Поле Смерти дошло до края трясины, какое-то время поколыхалось там, вроде бы как раздумывая, и, с хлюпаньем втянув в себя неосторожно высунувшуюся пиявку, не торопясь, направилось к пологому холму, тому самому, где ночью что-то светилось. Может, и правда – Поле? Мало кто из людей башен знал о Полях Смерти хоть что-то конкретное, даже волхвы – и те… Ну, ушло и ушло – ладно. Рат перевел дух и, сунув нож в ножны, выбрался на твердую землю метрах в пятистах от уходящего поля. Пора было возвращаться, успеть еще до тризны сделать Ясне подарочек. И хорошенько ее отругать, предупредить, чтоб не шаталась рядом с холмом. Поле – Полем, но ведь появились уже и болотники, пиявки… Чу! Сделав несколько шагов по узкой, заросшей камышом и высокой буровато-желтой травою, тропе, молодой человек вдруг что-то почувствовал, замер… услышав, как откуда-то слева послышались чьи-то быстрые шаги. Резко отпрыгнув в сторону, Ратибор распластался в траве, проворно вытащив нож, взял за лезвие, примерился, чтоб удобнее было метнуть… Тот, кто шел по тропе, тоже его заметил – и сделал точно такой же маневр – отпрыгнул, спрятался в зарослях чертополоха, затаился, выбирая удобный момент для удара. В одинаковой ситуации оба – и Рат, и тот, другой – поступили одинаково, но это вовсе еще не значило, что прячущийся сейчас в чертополохе неизвестно кто – свой. Приемы выживания похожи у многих: услышал шаги неизвестного – спрятался, приготовился к схватке. Так сейчас и поступили оба, и теперь все зависело от того, кто лучше тренирован, у кого крепче нервы… ну и у кого какое оружие, что тоже немаловажно. С заросшей тиной реки подул ветер, туман, с утра висевший плотным покрывалом, понемногу рассеивался, и в разрывах дождевых туч появились голубые заплатки неба. Что делать дальше, Рат сообразил первым. Приняв удобную для броска позу, выкрикнул: – Маринкина! …и тут же отпрянул, откатился в сторону. Ежели что-то бросят на крик – промахнутся. Слава Великому Био – зря старался. В ответ тут же послышался отзыв: – Спасская! Спасская! Все правильно… Значит, свой. – Назовись! – Я Сгон. А ты? Сплюнув, Ратибор осторожно поднялся на ноги: – А я – вот он! – Рад повстречаться, – выбираясь из колючих кустов, ухмыльнулся бригадир-десятник. – Так и знал, что кто-то из своих… Домой? – Домой, – отрывисто кивнул Рат. Странно, но Сгон вел себя сейчас довольно мирно, без обычного своего чванства – водился, водился за ним такой грешок. Не пытался наезжать, выспрашивать, что забыл Ратибор в запретном месте. Да и понятно – сам-то он что там делал? Явно ведь, от холма шел, возвращался – и как только не угодил в красное Поле? – Едва в Поле Смерти не попал, – бригадир неожиданно улыбнулся. – Девчонкам кое-что ходил присмотреть, да зазевался малость – а оно тут как тут! Большое такое, красное. Не успел оглянуться, а оно уже за моей спиной – руку протянуть. Колыхается этак злобненько, дышит… Знаешь, говорят в нем можно прожигать старинные вещи! – Говорят? – вскинул голову Рат, на дух не переносивший таких вот неконкретных слов – «говорят», «велят», «кормят». Всегда хотелось знать – кто именно говорит, велит, кормит; почему, с какой целью? – Ну, волхвы рассказывали, – скривился Сгон. – Говорили, что можно кое-что прожечь. Маркитанты, мол, знают, даже специальные Мастера Полей есть. – Прожечь? – Ратибор опять переспросил одним словом, не очень-то ему хотелось болтать «за жизнь» со Сгоном. Был бы на его месте кто-то другой, хотя бы тот же Велесий или, увы, покойный увалень Легоша… Эх, Легоша, Легоша, друг… Одно утешает – отомстили за него как следует. Впрочем, не только за него. – Понимаешь, можно сунуть в Поле старую испорченную вещь, – охотно пояснил бригадир, – и через какое-то время вытащить – ну, хоть за веревку – обратно, уже хорошую, новую. К примеру – оружие. Это и значит – прожечь, мне так рассказывали. Рат старательно прятал ухмылку: а то он не знал, что значит «прожечь», а то матушка не рассказывала! Просто, раз уж встретились да заговорили, пускай Сгон болтает побольше, а он, Ратибор, лучше помолчит да послушает. Десятник, кстати, был рад стараться – болтал почти без умолку. Зубы, что ли, заговаривал? Даже предложил присесть на случившийся по пути большой плоский камень – «передохнуть малость». Что-то раньше такой болтливости Рат за Сгоном не замечал… или просто никогда с ним вот так, запросто, не общался? Ладно, присели… Из-за облаков выглянуло, припекая почти по-летнему, солнышко, отразилось в речной водне, ударило лучом парням по глазам. Сгон прищурился, засмеялся и вдруг вытащил из котомочки объемистую плетеную флягу, протянул Рату: – Хлебни! Ах, какой запах пошел, казалось, на все болото! Брага! Настоящая ягодная брага. Ратибор шмыгнул носом – почему бы не выпить, коли предлагают? Кто б отказался-то? Сделав долгий пахучий глоток, юноша протянул баклажку обратно и, утерев губы ладонью, сдержанно похвалил: – Хороша! Бабка Меклемея делала? – Ха! Меклемея? Сам, – радостно признался десятник. Вот тут Ратибор по-настоящему удивился, не поверил даже: – Сам?! – Тут вот, за болотами, и ставлю, – кратко объяснил Сгон. – Вот и хожу. Да-а-а… Ближе места, конечно же, не нашел, бражник хренов! Впрочем, не так уж тут и далеко – вон она, звонница, а до Маринкиной башни так и вообще – рукой подать. Другое дело – трясина кругом, болотина. Хорошая бражка оказалась у Сгона – забористая, пахучая, крепкая. Вскоре и Ратибор разговорился, правда, все равно больше болтал десятник, Сгон ведь был настоящим, постоянным десятником, не как Рат – временный. Вот и рассказывал про свои бригадирские дела, жаловался на придирки воеводы, на стариков да волхвов. Потом как-то незаметно разговор перешел на девок, и тут Сгон вдруг неожиданно признался, что ему очень нравится Ясна, «самая красивая девушка башен». – Жаль, что она мне – сестра. То есть, не жаль, конечно… но у семеновских таких красавиц нет. Кстати, ты с ней… я же вижу… да все знают. И правильно! Давай-ка еще по глотку. – Понимаешь, я же по крови – чужой, не пятницкий, – выпив, азартно промолвил Рат. – И Ясна мне – не сестра. Не сестра, а любимая – я воеводу просил, чтоб поговорил с волхвами, чтоб разрешили нам свадьбу сыграть. – Да-а-а… И я б на вашей свадьбе погулял с удовольствием, – десятник пригладил волосы и озабоченно улыбнулся. – Только вряд ли волхвы вам навстречу пойдут. Хотя и я тоже буду их уговаривать, не сомневайся. А только вряд ли. – Да почему же вряд ли-то? – обиженно возмутился Ратибор. – Что волхвы – не люди? – Не люди! – скуластое лицо Сгона неожиданно заострилось и потемнело… или это просто солнышко зашло за тучу? – Не обычные люди, я хотел сказать. Обслуга нашего славного божества. А Великий Био – об этом все знают – никогда не нарушит традиций. Не-ет, Великий Био не разрешит никогда… Рат взволнованно соскочил с камня: – Кто не разрешит? Выживший из ума робот?! Да у него и мозгов-то почти не осталось… если и были, это же не человек, и не бог, а просто машина! Случайно забредшая в наши края боевая машина смерти! Мне мать как-то рассказывала… – Я тоже знаю, кто такой Великий Био, – с улыбкой перебил Сгон. – Да ты садись, друг. Выпей! Выпей и послушай меня… Хочу, чтоб ты знал: многие наши парни, в том числе и молодые жрецы, очень недовольны таким кровожадным богом… многие догадываются, что это никакой не бог, но молчат, пока молчат… еще не пришло время. Однако, недовольных с каждым днем все больше и больше. Сам подумай, как древняя машина смерти может вершить людские дела? Вот и твоя свадьба… Нет, что ты, пока жив Великий Био – никогда! Знаешь, скажу тебе по секрету, многие даже хотели его убить, что уж совсем невозможно. – Возможно, – Ратибор сжал кулаки. – И я даже знаю – как. Там бронестекло, заслонка… Впрочем, нашим оружием все равно – никак. – А не нашим? – Сгон заглянул парню в глаза. – Довоенным… Или прожженным… или тем, что продают иногда маркитанты? – Тем – можно, – хмыкнув, Рат вздохнул и глянул на небо. – Пора уже, верно, и домой. Время. Словно в ответ на его слова, с Грановитой башни ударил колокол. Ударил девять раз, отбив по хронометру ровно девять часов утра. Тризна была назначена в полдень. * * * Рат перехватил Ясну у часовни, подскочил, схватил за руку: – Пошли к «блюдечку», милая. У меня кое-что для тебя есть. Девушка обрадовалась, карие глаза ее засверкали: – И что ж это такое может быть? – То, что обещал. Ну, пошли. Пошли же! Взявшись за руки, они побежали к старинному скверу вдвоем, не обращая внимания на взгляды остальных девчонок. Лишь кое-кто посматривал на влюбленную пару с завистью, большинство же – с сочувствием, понимая: счастью этих двоих не быть никогда! По законам башен, по велению Великого Био, Ратибор с Ясной – брат и сестра. Пятницкие! Из одного рода! Какая тут свадьба?! Так считали все. А вот Ратибор еще на что-то надеялся… и заразил своей надеждою Ясну. Они уселись на бревно, под сиренью, долго целовались, а потом Рат вытащил из брошенного под ноги мешка вырезанные из коры березы-мутанта дощечки, в которых уже успел проделать дырочки – для ниток, чтоб переплести. И снова поцелуй – долгий-долгий, до дрожи… И сладкий шепот Рата: – Как здорово, что ты у меня есть! Без тебя бы… – Что – без меня? – Ясна озорно улыбнулась, на щечках ее заиграли лукавые ямочки. – Без тебя нет ничего, – юноша взял в руки теплые ладони возлюбленной. – Нет ни солнца, ни неба, ни питья, ни пищи, нет ничего вокруг – вообще нет жизни! Ничего, милая. Верь – скоро, уже очень скоро, мы будем вместе! – Ты думаешь, нам позволят? – Позволят. Добьюсь! – упрямо набычившись, молодой человек сжал кулаки. – Мы обязательно будем счастливы, милая Ясна. И – только вместе. Ласковое солнышко освещало влюбленных, припекало, даря последнее осеннее тепло. – Жарко… Ясна сняла телогрею, оставшись в льняном платье с короткими рукавами. На сгибе локтя возлюбленной Ратибор вдруг заметил растекающийся желтовато-синий синяк. – Ушиблась? Или обидел кто? – Жрецы, – девушка испуганно оглянулась по сторонам. – Жрецы?!! – Понимаешь, меня вместе с другими нашими девами с утра водили в Грановитую башню. Сегодня же тризна, и мы отдали божеству свою кровь. Да-да, кровь! Нам проткнули вены иголкой, и потом набрали… в такие священные стеклянные трубочки, верно, купленные у маркитантов. Кровь – это ведь хорошая жертва, верно? Великий Био будет нами доволен, ведь так? – Так, – отрывисто кивнул молодой человек. Просто не хотел обижать любимую, а так… Уж про Великого Био он ей бы сказа-а-ал! * * * В то самое время, когда влюбленные болтали средь облетевших сиреневых кустов, в подвалах Грановитой башни, называемых священным старинным словом – «лаборатория», – вовсю кипела работа. В подвале постоянно топилась печь, и полуголые, потные от жары, жрецы по руководством великого волхва Владислава возились с какими-то тарелочками и стеклянными пробирками с только что взятой у пятницких девушек кровью. Кровь семеновских проверили еще вчера – и результат почему-то огорчил великого жреца, хотя, казалось бы – какая разница божеству? Кровь и кровь – разве для жертвы она должна быть какой-то особой? Металлические, тщательно вымытые и высушенные тарелочки были разделены тоненькими перегородочками на сектора, в которые молодые волхвы деловито, но без суеты, выливали из стеклянных пробирок кровь, а затем добавляли соль и еще какие-то вещества из небольших деревянных шкатулок. За процессом внимательно наблюдал Владислав – худой и сутулый старик с крючковатым носом и черными, глубоко посаженными глазами, двумя буравчиками блестевшими из-под кустистых бровей. Длинный летний кафтан великого жреца – черный, до самых пят, расшитый священными изображениями Великого Био – в нескольких местах был заляпан кровью. Абсолютно голый череп Владислава блестел от выступившего пота, седая клочковатая борода тряслась – волхв заметно нервничал, ведь, несмотря на все старания, жрецы не нашли то, что было нужно заказчикам, маркитантам… или тем, кто действовал через них. Нужна была здоровая и умная девушка – таких, в общем-то, в башнях имелось с избытком, да вот беда, еще и кровь должна у нее быть особой. Как говорили в старину – «четвертой группы». Капли крови на тарелочках под воздействием определенных, данных торговцами, веществ должны были склеиться, свернуться – и это означало бы, что нужная кровь найдена, но, покуда, увы… А маркитанты – или, скорее, неведомые заказчики – обещали за подходящую девушку столько, что у великого жреца – и даже у самого князя! – сводило скулы. На обещанную сумму золотыми, с «сеятелем», монетами у тех же маркитантов можно было купить если не все, то очень и очень многое, и самое главное – новое чудесное оружие и боеприпасы. Вот тогда можно будет окончательно расправиться с лесными дикарями нео, распространив власть коломенских башен до самых дальних лесов… Власть – это словно грело. Грело и золото… которое еще нужно было получить. Ах, что ж так не везло-то? Ради обещанного Владислав – и князь, и башенные бояре – были бы рады отдать хоть две дюжины дев, самых красивых и юных… Увы! Требовалась только одна. По крови подходящая… Ах, тарелочки, ах, пробирки… О, Великий Био, властью своей святой – помоги! – Господин! – один их жрецов вдруг выпрямился, благоговейно взглянув на Владислава. – У меня, кажется… – Кажется?! – лысоголовый волхв взревел раненым туром, готовый лично покарать непонятно как докладывающего волхва… кажется ему, ишь ты… Однако… Однако – кровяные шарики слиплись около нацарапанной по краю тарелки цифры четыре! – Проверь еще раз! – дрожащим голосом распорядился великий жрец. – И вы все – проверьте. – Великий господин… может не хватить крови. – Если надо, мы выкачаем из той девки всю, – Владислав раздраженно взмахнул рукой и тут же поправился: – Ну, почти всю. Чтоб только жива осталась. Кстати, кто она? – Из пятницких, – тут же откликнулся кто-то из молодых волхвов. – Шестнадцать лет, зовут Ясна. * * * На Грановитой башне ударил колокол, поддержанный басовитым гулом Успенской звонницы и перезвоном остальных башенных колоколов – на Маринкиной башне, на Пятницкой, Спасской, Семеновской… – Красиво как, – вздрогнула Ясна. – Ах, милый, как быстро пролетело время. Вот уже и полдень. Побегу к своим, пора… Встретимся завтра! – До встречи, милая, – Рат все же успел ухватить любимую за руку, задержал ненадолго, привлек к себе, крепко целуя в губы… – Ну, хватит, хватит, – девушка неохотно вырывалась. – Пора уж мне, пора. Пора было и Ратибору. По закону башен, к великому божеству, вне зависимости от того, праздник на дворе или тризна, все двигались колоннами, разделяясь не только по башням, но и по возрасту, и полу. Первыми шли жрецы и бояре, сразу за ними, с венками, сплетенными из поздних осенних трав – юные красавицы-девы, за ними – воины, по отрядам, которые и несли погибших на украшенными цветными ленточками носилках, отдавая последнюю честь. Шествие замыкали мастеровые, старики, женщины, дети. Длинная колонна скорбящих растянулась по узкой лесной дорожке километра на полтора-два. Девы с венками шли, по обычаю, молча, а вот позади женщины причитали, воздевая к небу руки и прося милости для павших на том – лучшем – свете. – Смена, – тихо скомандовал Сгон, и Ратибор, подойдя к носилкам, поспешно подставил плечо, сменив подуставшего Тимофея. Еще б не устать – на носилках-то покоился Легоша-увалень. Лежал, как живой, правда, необычно спокойный и бледный. Такой же, как и юный Крот, как прочие воины, погибшие во время вчерашней схватки – все они сейчас казались необычайно умиротворенными. Еще бы – спали-то вечным сном. Сильно истерзанные тела были накрыты покрывалами, а сверху еще и забросаны еловым лапником – ель считалась деревом мертвых, любимым растением Великого Био. По неписаной традиции, воины шли в полном боевом облачении, но без шлемов. Узорчатые железные нагрудники, поручи, поножи, в поясных ножнах – мечи. Шли, четко печатая шаг, в скорбном молчании. Лишь слышен был женский плач да звяканье амуниции. У опытных воинов, кстати, ничего не звенело, звякало – у молодых. Ратибор считался опытным, как и Сгон. А вот пыхтящий позади рыжий Велесий явно относился к молодняку – не по уму, так по возрасту. На священном лугу, под корявой дланью Великого Био, все так же безмятежно паслись овцы. В небе ярко светило солнце, парило, и над лугом, окутывая могучее божество, повисла прозрачная дрожащая дымка. Пахло осенней травою, людским потом и еще чем-то таким, непонятным, как обычно пахнет сразу после грозы. Носилки с мертвыми разложили на священном лугу в строгом порядке, жрецы проворно прогнали овец, и те, блея, убежали на лесную опушку. Волхв Владислав в остроконечной валяной шапке, с ожерельем из сушеных змеиных голов, с завыванием начал молитву. Повинуясь его властному жесту, все повалились на колени, выказывая павшим свою скорбь. Рядом с великими жрецом стоял избранный князь, невысокий, с одышкой, боярин, воевода семеновских, за ним толпились другие бояре и достойные по своему сану волхвы. – О, Великий Био! – повернувшись к недвижно застывшему «Раптору», громко возопил Владислав. – Прими наших товарищей, введи их в царство загробной жизни, в страну вечного лета и тучных стад! Они отдали свои жизни за нас… За нас, и во славу твою! – Слава павшим! – тряхнув бородой, жрец сорвался на визг. – Слава павшим! – поднявшись с колен, эхом откликнулись воины, а следом за ними – и девы. – Слава! Слава! Слава! – Слава Великому Био! – великий волхв вновь обернулся к божеству, возле которого недвижно застыли жилистые молодые жрецы с лицами, как у древних каменных изваяний. – Слава! Слава! Слава! Так покричали минут пять, после чего Владислав возвестил о начале поминального пира. Столы были накрыты в кремле, у башен, туда и следовало сейчас возвращаться и поминать погибших, что же касается собственно похорон – то этими всегда занимались только особо посвященные жрецы. Так уж было заведено – традиция. Такими же колоннами, только уже куда менее стройными, процессия потянулась обратно к башням. Кто-то уже шел парами, кто-то толкался, шутил – жизнь есть жизнь. Павшим отдали долг, и теперь нужно было хорошенько помянуть их кутьей и брагой. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/andrey-posnyakov/kreml-2222-kolomna/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Здесь и далее – стихи Дмитрия Силлова.
Наш литературный журнал Лучшее место для размещения своих произведений молодыми авторами, поэтами; для реализации своих творческих идей и для того, чтобы ваши произведения стали популярными и читаемыми. Если вы, неизвестный современный поэт или заинтересованный читатель - Вас ждёт наш литературный журнал.